Пока дышу, надеюсь

***

Если бы в далеком прошлом кто-то сказал мне, что однажды я буду часами влюбленно смотреть на спящего человека, я бы не раздумывая вытряхнул из наглеца всю душу.Но теперь я не вижу в этом ничего постыдного.Наблюдать за человеком, которого любишь всем сердцем, невероятное удовольствие. Интересно, это взросление или принятие? Лишь об одном я пытаюсь не думать, глядя на него. Это прекрасное лицо… никогда не состарится. Я счастлив. Я уверен, что счастлив. Но почему эта ноющая боль в сердце не оставляет меня… Что теперь не так? Чуя Накахара.

— … и что ты ей ответил? — Что я занят и обязательно приду в следующий раз. Алек отложил папку в сторону и взглянул на Достоевского. Тот с самого утра выглядел неважно, был ворчлив и раздражителен. Камински странное поведение лидера свел к недосыпу. После вчерашней прогулки он был сам не свой. Конечно, исчезновение двух совершенных из могил нельзя было оставлять без внимания, но разве подобный исход не был очевиден? Алека больше занимал вопрос, почему эти двое пролежали под землей так долго? Обе ямы были выкопаны совсем недавно. То ли кто-то им помог выбраться наружу, то ли их регенерация затянулась. Но как такое возможно? — Не могу не спросить, чем же ты ей помог, раз она тебя на ужин пригласила. — Ничего особенного, — Алек откинулся на спинку дивана и утомленно потер шею. — Помог перенести мебель. Мы еще долго будем её обсуждать? — он кивком головы указал на открытое личное дело. — Взгляни. Достоевский перестал крутиться в кресле и нехотя поднялся. На журнальном столике лежала раскрытая папка с личным делом. Федор уселся на диван, потеснив Алека, и посмотрел на старую фотографию. Личное дело принадлежало Хидеки Сугаваре. Одному из совершенных, которого они убили и закопали. — На второго я пока ничего не нашел, — сказал Камински, пожав плечами. — В этом нет необходимости, — Достоевский взял папку и перелистнул пыльную страницу. — Они близнецы. Хидеки и Ринья Сугавара. Алек нахмурился. Федор, заметив на себе злой, сверлящий взгляд, намеренно не поворачивал голову, медленно листая страницы, в которые даже не пытался вчитываться. Весь текст перед глазами превратился в сплошные черные линии. — И ты решил сказать об этом только сейчас? Достоевский промолчал. Александр тяжело вздохнул. Поднявшись с дивана, он подошел к окну и принялся расплетать собранные в небрежный пучок волосы. Светлые кучерявые локоны рассыпались по его плечам. Он начал кое-как причесывать их пальцами, зажав резинку между зубов. Федор наблюдал за ним, спрятав половину лица за папкой. — Знаешь, — сказал Александр, обматывая резинку вокруг волос, — пока все тихо и спокойно, тебе бы не помешал отдых. Помнится, в школе девушки постоянно оказывали тебе знаки внимания, а ты только нос воротил. Может, попробуешь… — Нет, — тут же прервал его совершенный. Резко захлопнув папку, он бросил ее на стол. — Ты даже недослушал. — Я и так знаю, что ты хотел сказать. Отношения меня не интересуют. Особенно со всякими… — он прикусил губу и вновь погрузился в какое-то подавленное молчание. Алек мазнул его странным взглядом и сжал переносицу пальцами. — Вряд ли в этом мире найдется человек, который будет соответствовать твоим стандартам. — Может, такой человек уже нашёлся? — раздраженно парировал он. — И я должен в это поверить? Ты не способен воспылать к кому-то чувствами. Это не в твоем характере. Федор встал у окна, сложив за спиной руки. — Иногда твои слова ранят… Александр, — тихо ответил он, потирая запястье пальцем. — Какой же ты видишь настоящую любовь? Горячей? Безумной? Всепоглощающей? Но не путаешь ли ты ее со страстью? А страсть, как и огонь, рано или поздно гаснет, оставляя лишь горстки пепла. Истинно любит тот, кто заботится, не ожидая ничего в ответ. Как странно полжизни любить человека и от него же услышать, что на такое чувство как любовь, он не способен. Но разве не она сделала меня таким? Расчетливым, жестоким, жадным. — Прости. Возможно, я выразился не совсем правильно. А имел я в виду, что даже влюбленным ты остался бы самим собой. Хладнокровным и собранным. Терять голову от чувств, это не про тебя, — произнес он, наблюдая за Спенсером и Дрейком из окна. Ким, сорвав с Престона шляпу, принялся подкидывать ее в воздух, смеясь над бесполезными потугами этого бедолаги вернуть свою собственность. — А по поводу твоего вопроса… что я могу знать о любви? Я столько лет провел в четырех стенах больницы, в окружении врачей и медсестер. Все мои скудные познания взяты из книг. Но в твоих словах есть доля правды. Я бы предпочел зрелую и спокойную любовь. Может, я просто не умею быть страстным? — он улыбнулся. — Но теперь меня волнует другой вопрос. Кто этот человек, который совершил невозможное? — Кто? — Федор опустил руку в карман брюк и сжал маленький стеклянный флакончик. Это действие его успокаивало. Он хранил эту вещицу годами, в призрачной надежде, что однажды она ему пригодится. Однако с каждым днем он все сильнее смыкал на нем пальцы, готовый раздавить тонкое стекло, поддавшись сиюминутному отчаянию и злости. — Этот человек… очень красив, — ответил он, впившись ногтями в кожу. — Так красив, что каждый раз, когда смотрю на него, дух захватывает. Раньше я ошибочно полагал, что особенный для него, но вскоре понял, что ничем не отличаюсь от других. Ведь он со всеми так же дружелюбен, так же мил и улыбчив, из-за чего я постоянно его ревную. Ревную к воздуху, которым он дышит. Ревную к вещам, к которым он прикасается… Ревную и злюсь, потому что не могу стать для него особенным, — Федор стукнул по стеклу один раз. Ким, увидев Достоевского, стоящего возле окна, закатил глаза и вернул запыхавшемуся Спенсеру шляпу. Алек слушал внимательно, не перебивая, выражение его лица было пустым. Они безмолвно смотрели на небо, в ожидании дождя. Первая капля ударилась о стекло, затем вторая-третья и хлынул ливень. Кто-то промчался вниз по дороге, в прозрачном дождевике, кто-то забежал под беседку, стряхивая воду с волос. Небо заволокло тучами и стало темно, словно наступил вечер. Федор взял с подоконника пластиковый распылитель и слегка потряс его, проверяя количество воды внутри. — Знаешь, — произнес он, сосредоточенно опрыскивая листочки калатеи, — ты прав. Пожалуй, сегодня я все-таки возьму выходной. Дверь с тихим щелчком захлопнулась. Алек отчужденно провел пальцем по пёстрому кусту, собирая с него остатки влаги.

***

Ясу с трудом припоминала, как заснула прошлой ночью. Несмотря на все непотребства, которые вытворяли ее брат и Осаму, она впервые за долгое время спала так крепко. Когда эти двое парней оказывались рядом, даже армагеддон ей казался нипочем. Однако, проснувшись рано утром, она не обнаружила Осаму в кровати брата. Чуя спал в своей излюбленной позе, свесившись с кровати наполовину. Между ног он всегда сжимал подушку и просыпался мгновенно, стоило кому-то к ней прикоснуться. Ясунори на ходу расстегнула пижаму, бросила ее на пол и распахнула двери шкафа. Чуя, услышав тихий топот ног, разлепил глаза. Поморщившись от яркого света, он закрыл лицо ладонью и широко зевнул. Он чувствовал себя так, словно кто-то истязал его тело всю ночь. Осознание пришло к нему спустя мгновение. Он резко приподнял одеяло, затем перевел пытливый взгляд на сестру. — Ты чего там стоишь ухмыляешься? Спятила? — проворчал он, сонно ероша волосы. Ясунори повернулась и Чуя, громко выругавшись, тут же отвел глаза в сторону. — Почему ты постоянно светишь своей грудью?! Она не так идеальна, как тебе кажется! Имей совесть! — Кто бы говорил о совести… — тихо буркнула она, перебирая одежду. Чуя обмотался одеялом и сел на подоконник. На улице лило словно из ведра и громыхало порой так, что в ушах закладывало. Он посмотрел на смятые простыни и слегка покраснел, вспомнив минувшую ночь. Даже когда он накрыл их одеялом, Осаму продолжал шептать всякие непотребства, в перерывах покрывая его поцелуями. Если бы Ясунори не было в комнате, Чуя точно сорвался бы и показал этому желтоглазому демону, что шутить с ним весьма опасно. Как-никак, зайти дальше он хотел не меньше Осаму. — Сколько часов? — Шесть утра, — ответила Ясу, причесывая волосы. — И чего ты вскочила так рано? — А чего делать в постели? Чуя удивленно приподнял бровь. — Спать?.. — Брось! — она подбежала к нему и, лучась счастьем, схватила за руку. — Мы наконец-то все вместе! Давай посидим в гостиной? Соберемся, как прежде. Поговорим! Ну же! — Откуда в тебе с утра столько энергии, — прошептал он, сдаваясь. Спустившись, они обнаружили в гостиной уже проснувшихся Рюноске, Осаму и Ацуши. Акутагава сидел напротив Дазая, положив подушку на колени, словно в защитной позе. Он все еще был одет в пижаму, а черная маска для сна болталась у него на шее. Дазай распластался на диване. Чуя задержал взгляд на коротких розовых шортах в полосочку и огромной растянутой футболке. Вид у него заспанный и помятый. Он был так взъерошен, словно кто-то несколько часов гладил его против роста волос. Эта картина показалась Накахаре невообразимо очаровательной. Видимо, он слишком засмотрелся на возлюбленного, потому что Ясунори, стоящая позади, начала нетерпеливо выглядывать из-за его плеча. — Кто спускается? — спросил Ацуши, услышав звук шагов. Чуя замешкался. Они с Накаджимой так толком и не поговорили. Обо всем случившемся им поведал Осаму, во время вылазки. Федор, внимательно выслушав его, больше был озадачен тем, что Натан отпустил парня живым, и предположил, что тот, скорее, надеялся, что Осаму сам сделает за него всю грязную работу. И его план едва не удался. Дазай и сам много об этом думал. Он частенько вспоминал слова Достоевского о самоконтроле. И теперь, когда у него появился человек, чью жизнь он ставил превыше своей, ему было что защищать. Было ради чего держать собственный разум под контролем. — Ацуши, — Чуя слегка сжал его плечо. Тот каждый раз приподнимал повязку, словно она мешала ему видеть и, едва прикоснувшись к ней, быстро одергивал руку. Все делали вид словно не замечали этого жеста. — Я тоже здесь, — сказала Ясунори, присев справа от Ацуши. — Невероятно, — усмехнулся Накаджима. — Вся группа в сборе. Как в старые деньки. — Навевает приятные воспоминания, — произнес Рюноске, лениво сдирая струпья с ноги. Дазай разлепил глаза, услышав голос Чуи. Он присел рядом и совершенный тут же обвил руками его талию и положил голову на колени. Акутагава смерил их долгим задумчивым взглядом, но как только Накахара поймал его на разглядывании, быстро отвернулся. — Я не слышал, как ты ушел, — прошептал Чуя, наклонившись. Дазай перевернулся на спину и согнул ногу в колене. — Не хотел смущать тебя перед сестрой, — тихо ответил он, поправляя широкий ворот футболки. Накахаре вдруг показалось, что разговоры вокруг стихли. Он поднял голову и заметно растерялся. Все смотрели на них. — Вы ведь понимаете, что мы слышим, о чем вы шепчитесь? — справился Ацуши. — Вы что, снова вместе? — Наконец-то… — Ясу смущенно похлопала себя по щекам. Рюноске закатил глаза. — Смотрю, все уже в курсе, — улыбнулся Дазай. Неожиданно раздался тихий стук в дверь. Акутагава едва не сорвался с места и только усилием воли заставил себя остановиться. Однако, когда дверь приоткрылась и на пороге появился совершенный, он разочарованно скорчил уксусную гримасу. Четыре пары глаз удивленно уставились на Эрскина. Взгляд Накахары потемнел. — …Кай? — тихо позвал Ацуши. Эрскин вздрогнул, услышав свое имя. Впрочем, каждый в гостиной поразился тому, как он сумел распознать его без единого слова. — Да. Прости, что так поздно. Я подумал, что тебе захочется… — Я думал, ты ушел, — равнодушно перебил он его, поглаживая босой ногой мягкий ворс. Рюноске, подперев голову рукой, принялся наблюдать за обоими. Кто-то, знающий Ацуши не так хорошо, непременно подумал бы, что ему все равно, но именно за таким поведением Накаджима всегда пытался скрыть обиду. И чем язвительнее он становился, тем сильнее переживал ситуацию. — Федор сказал, ты захочешь побыть с друзьями. Поэтому я остался у Алека. — А предупредить… — он замолк и поджал губы. А теперь он подумал, что не имеет права чего-то от него требовать, догадался Рюноске. Этот парень такой предсказуемый. Злится, а ведь сам всю ночь не мог сомкнуть глаз, переживая о нем. Почему человек так сложно устроен? — Долго ты еще будешь на пороге топтаться? Не замечал раньше за тобой такой стеснительности, — Дазай поднялся, схватил Эрскина за руку и подвел к дивану. — Думаю, все и так знают, кто это. Но на случай, если вы запамятовали… — Нам не по сто лет, чтобы запамятовать. Мы прекрасно знаем, кто он, — буркнул Рюноске. Он протянул руку Каю и тот пожал ее в ответ. То же самое сделал Чуя. Ясу отделалась легким кивком. Плотно прижавшись к брату, она наблюдала за совершенным, краснея каждый раз, когда он встречался с ней взглядом. Федор определенно отбирал их по внешности. Вскоре прошла неловкость и все вновь разговорились. Кай пересказал разговор с Федором и даже обмолвился, что они были знакомы еще до взрыва. Достоевский, как выяснилось, часто беседовал с ним, когда наведывался в лабораторию, а как-то даже пытался отговорить его участвовать в проекте. Кай не понимал, зачем ему это нужно и уговорам Федора не поддался. Лишь Осаму, слушавший его вполуха, знал, какую цель преследовал Достоевский. И она была на удивление простой. За долгое время, проведенное вместе, он часто обсуждал с Федором других совершенных. И вот что однажды он сказал об Эрскине, когда Дазай вернулся предупредить о засаде: «Я хотел, чтобы он разорвал договор и ушел, пока не поздно. Мне хватило одного взгляда на него, чтобы понять, как ужасна была его жизнь. Я подумал, он так молод, у него еще все впереди. Он должен оставить прошлое, взять себя в руки и двигаться дальше. Эти опыты рано или поздно убьют его. Но впервые я рад, что оказался неправ. Ведь послушай он меня тогда… возможно, был бы уже мертв». Осаму вздрогнул, почувствовав прикосновение к руке. Чуя угрюмо поправил ворот его футболки, который каждый раз сползал вниз, оголяя плечо. Совершенный мягко боднул его головой и вновь лег на колени Накахары. Это утро всем казалось особенным. Никто не сговаривался заранее проснуться в шесть утра и собраться в гостиной. Тем не менее все были здесь. Каждый глубоко в душе скучал по временам, когда они могли беззаботно говорить друг с другом.

Он остался таким же, каким я запомнил его много лет назад. Все та же издевательская манера речи, надменный взгляд и озорная улыбка. Он не задавал много вопросов и был настроен весьма дружелюбно. Я сидел перед ним, словно нашкодивший ребёнок, который боится, что родитель отругает его за баловство. Частично, так оно и было. Я бы понес любое наказание, лишь бы не смотреть в эти пронизывающие глаза, от которых невозможно ничего скрыть. Почему, спросил он, почему ты выбрал его? Но разве ты не знаешь ответ, Федор? Уверен, ты давно догадался. Я годами утопал в грехе и разврате, и только ты пытался протянуть мне руку помощи. Я выбрал сторону врага, потому что ты знал о моем прошлом. Мне претит сама мысль, что человек, которым я восхищался… восхищаюсь, знает, какой грязной и постыдной была моя жизнь. Как бы я смотрел тебе в глаза? Но клянусь, я не сделал ничего дурного, чтобы навредить тебе. Кай Эрскин.

***

Дазай любил запах земли после дождя. Любил туман, легкий дождь и леденящий холод. Пожалуй, в чем-то совершенные были схожи с зараженными. Все они не переносили жару. В их действиях чувствовалась вялость, медлительность и сильное желание вздремнуть. Впрочем, у Осаму было гораздо больше причин любить дождь. Когда первые капли дождя падали на лицо, он всегда вспоминал мать. Тот ненастный день, когда он ждал ее под сильным ливнем. Сначала он увидел зонт. Большой и ярко-желтый, словно само солнце на миг осветило его, а затем была ласковая улыбка матери и прикосновение ее теплой руки. С тех пор прошло много лет, но стоило в небе едва загромыхать, Дазай всегда задирал голову, словно надеясь увидеть над собой знакомый зонтик. — Нам обязательно для этого выходить из убежища? — Прекрати ворчать, — Дазай повис на Накахаре. — Если приведу её в город, Федор с меня шкуру спустит. — Так это живое существо? — поразился он. — Как тебе сказать… Помнишь тот день, когда ты нашел меня слепым? — Ты хотел сказать, когда ты притворялся слепым? — усмехнулся Чуя. — И прекрати на мне виснуть. Ты тяжелый. — Да не притворялся я! — громко возмутился Дазай. Накахара захохотал. — Тебя с этого каждый раз так коробит. Смех Чуи быстро стих. Весь путь он не мог выбросить из головы утренний разговор. Все прониклись к Каю симпатией и только ему Эрскин казался странным типом. Кто добровольно согласится провести столько лет с незрячим человеком, которого едва знаешь? Неужели он не понимает, какую ответственность берет на себя? Или Осаму был прав и им двигало чувство вины? А что, если рано или поздно оно пройдет? Научится ли Ацуши к тому времени самостоятельности или будет вовсю полагаться на него? Чуя прикусил губу. Из-за неприязни к Эрскину, здравая оценка его поступков давалась Накахаре тяжело. Он понимал, что ревность многое искажает и выдает в дурном свете, однако его волнения были небезосновательны. Кай долгое время провел с Натаном и закрывал глаза на многочисленные убийства лидера. Что, если спасение Ацуши и его присутствие в лагере очередная задумка Натана, подумал он, рассеяно слушая оживленный рассказ Дазая о химере. — … сейчас ее вид может немного тебя напугать. — Не думаю, что в этом мире осталось что-то способное напугать меня, — ответил он, поглаживая пальцем его ладонь. — Осаму?.. За их спиной раздался знакомый спокойный голос. Чуя, побледнев, быстро выдернул руку и выпрямился, словно по приказу. Дазай, нахмурившись, какое-то время смотрел перед собой, затем медленно повернулся. — Отец, — тихо произнес он. Чуя в полной растерянности уставился на Дазая. Он изменился всего в одно мгновение, словно кто-то незаметно подменил его клоном. От веселости и словоохотливости совершенного не осталось и следа, его взгляд стал холодным и враждебным. Арата тоже был не особо говорлив. Он молчал, хмуро разглядывая сына. Накахара быстро догадался, в чем причина столь пристального разглядывания. Ведь он не видел деформаций Осаму. Они не встречались с той ссоры в больнице. — Арата-сан… — неуверенно позвал Чуя, пытаясь нарушить затянувшееся молчание. — Оставь, — фыркнул Дазай, — пусть внимательно посмотрит на результаты своих трудов. — Все такой же заносчивый мальчишка, — ответил Арата с тяжким вздохом. Чуя почувствовал себя крайне неловко, заметив, как серые глаза изучают его так же детально, как и Осаму минуту назад. — Я слышал о том, что случилось. Мне жаль, — произнес он, опустив ладонь на рыжую макушку. — Все в порядке, — Чуя нервно улыбнулся. Неприязни Осаму он не разделял, особенно после того, как Рюноске пересказал им весь разговор. Прежде Чуя и сам считал, что этот человек слишком требователен и строг к сыну, но теперь он оправдал бы каждый его поступок. За строгим характером и приказным тоном скрывалась искренняя забота. — По крайней мере мы выбрались оттуда живыми. — Как твоя сестра? — спросил он. — Ясунори, если не ошибаюсь? — С ней все хорошо. Нам повезло, что Федор оказался рядом, — ответил Чуя. Дазай поморщился, незаметно схватив пальцами край его футболки. — Рад это слышать, — сказал Арата. — Чуя, могу я поговорить… — Да-да, конечно! — Накахара быстро повернулся, прижав костыль к груди. — Я подожду тебя дома. Покажешь мне ее в следующий раз, хорошо? — Хорошо… — буркнул Дазай. Несколько минут они стояли посреди дороги, глядя на спину отдаляющегося Чуи. Мелкие капли дождя сеялись с неба, а порой громыхало так сильно, что казалось вот-вот разобьются все стекла в домах. Осаму упорно отказывался смотреть на отца. Со временем его злость превратилась в безразличие. Он знал, чего добивался Арата все эти годы. Знал и об экспериментах Альбрехта. Федор обо всем ему рассказал. Казалось бы, этого достаточно, чтобы простить его и постараться понять, однако, какая-то детская обида, засевшая глубоко в сердце, никак не отпускала. Он хотел еще чего-то, упрямо этого жаждал, и страшно сердился на себя, потому что не понимал, что именно желает услышать. — Пройдемся? — спросил Арата. Осаму кивнул. Они развернулись и пошли в противоположном направлении. На улицах было пусто. На городок опускался густой туман, мелкий дождь неприятно бил в лицо. Людей почти не было видно. Лишь изредка проезжали грузовые машины и отдаленно раздавался звук отбойного молотка. Осаму накинул капюшон на голову и спрятал руки в карманах зеленой кожаной куртки. Весь путь он смотрел на дорогу и с досадой пинал мелкие камушки. Спустя пару минут они дошли до беседки и решили переждать дождь под крышей. Арата стянул с плеч куртку, стряхнул капли воды и небрежно бросил ее на спинку стула. Осаму взял со стола один из старых журналов и начал безразлично листать его, почти не различая текст. — Так и будешь молчать? — Мне нечего тебе сказать, — ответил он, перелистнув пожелтевшую страницу. — Даже не спросишь, как у меня дела? — Вижу, что прекрасно, — сказал Осаму, искренне не понимания природу своего раздражения. Арата откинулся на спинку стула, закинул на него руку и вновь принялся разглядывать сына. — Ты повзрослел. — Пришлось, — потеряв остатки терпения, он грубо бросил журнал на стол и сложил на груди руки. — Ты ведь бросил меня, когда я в тебе больше всего нуждался. — Ошибаешься, — Арата вытащил из кармана пачку сигарет, — когда ты нуждался во мне, я был рядом. Куришь? Дазай шмыгнул носом и молча протянул руку. Полчаса они курили в тишине, глядя на покрытый туманом пруд. Всякий раз, когда Арата отворачивался, Осаму поглядывал на отца исподлобья. Тот почти не изменился за несколько лет. Густые черные волосы едва тронула седина. Однако появилось много новых шрамов, которые бросились в глаза. Совершенный подумал, что ему, возможно, несладко приходилось все эти годы. Ведь он не обладал столь же высоким болевым порогом и бешеной регенерацией. Прежде отец казался ему всесильным, почти божеством, которое никогда не умрет и никому не проиграет ни одной битвы, в этом и был огромный порок взросления. Сейчас же, глядя на уставшее лицо Араты, он внезапно осознал, что рано или поздно ему придется пережить еще одну смерть. — Это правда, что вы с Чуей?.. — Типа того, — ответил он, напряженно ожидая реакции. — Он… неплохой парень, — задумчиво произнес Арата, выпустив облако дыма. Осаму нервно поерзал на стуле. Он никогда не обсуждал с ним подобные темы, а душевным разговорам в их жизни не было места. Будучи ребенком, он так боялся отца, что едва мог два слова связать в его присутствии. — И ты не против? — осторожно спросил он. — Это твоя жизнь, Осаму. Тебе и решать с кем ее провести, — Арата потушил окурок в стеклянной пепельнице и, поднявшись, облокотился на деревянные балюстрады. — Я одобрю любой твой выбор. Совершенный в смятении притянул к себе плетеную корзинку. Внутри лежали чайные пакетики, и он начал перебирать их, без интереса вчитываясь в названия и состав. Все происходящее было для него в новинку. Он всегда избегал отца, предпочитая компанию матери. Однако каждый раз, когда он наблюдал, как свободно Чуя говорит с Аратой, как часами торчит с ним в гараже, и с какой легкостью подхватывает любую беседу, его начинали душить ревность и чувство неполноценности. — Пап… — позвал он, нервно перебирая пальцами чай из разорванного пакетика. Над головой загрохотал оглушительный гром. Дождь лил не переставая. Погода словно следовала определённому расписанию. Ближе к обеду появлялось солнце, а вечером вновь начинало моросить. Осаму, увидев маленького паука, выбежавшего из-под корзинки, занес над ним палец, намереваясь его раздавить, но, передумав в последний момент, он подпер голову рукой. — Расскажешь, чем занимался все это время?