Пока дышу, надеюсь

***

Он повернул ручку и медленно толкнул дверь вперед. В гостиной стоял полумрак, в воздухе витал запах спиртного и табака. Несмотря на способность видеть в темноте, он предпочитал находиться в привычном глазу освещении. Совершенный огляделся по сторонам и ударил рукой по выключателю. Комнату озарил яркий свет. Федор поморщился и закрыл глаза ладонью. — Не думал, что доживу до дня, когда увижу тебя напивающимся в одиночку… — Ты слишком меня идеализируешь, — ответил Достоевский. Приняв сидячее положение, он поставил полупустую бутылку с виски на стол и потер лоб. — И я тебя немного поправлю, дружок. Не напивающийся, а выпивающий. — О-о, прошу меня простить. Это ведь абсолютно разные понятия, — улыбнулся Дазай, нервно почесывая шею. Федор смерил его расплывчатым взглядом. Кожа на местах, где Осаму постоянно карябал ее ногтями сильно покраснела. Совершенный усмехнулся и, взяв стакан со стола, плеснул в него виски. — Как прошел разговор с отцом? — спросил он, протянув ему стакан. Дазай сел в кресло и отпил пару глотков. — Лучше, чем я ожидал, — произнес он поморщившись. Напиток обжег горло, но он заставил себя выпить содержимое стакана до конца. Откуда Федор узнал о разговоре с отцом, Осаму даже не хотел спрашивать, давно свыкшись с мыслью, что совершенный все и обо всех знает. Тем не менее, после разговора с Аратой настроение у него было паршивое. Все прошло без ссор и скандалов, но на душе остался неприятный осадок. Арата объяснил свое внезапное исчезновение, но Осаму казалось, словно отец в очередной раз столкнул его в бушующий океан, оставив в помощь пару сломанных весел. В памяти сразу всплывали ужасные воспоминания, когда он вредил себе, сходил с ума, не мог избавиться от шума и голосов в голове. Полудохлый пес и мертвая девчонка оказали ему куда больше заботы, нежели родной отец, которого и след простыл. Однако, как бы сильно Осаму не злился, в глубине души он понимал, что готов простить его. Особенно после недавних откровений. Арата сказал, что был вынужден его покинуть, ради его же безопасности. Об экспериментах Альбрехта знали очень влиятельные люди. Как в самой компании, так и за ее пределами. После взрыва был организован массовый поиск совершенных. Из пятидесяти сбежавших Авис отловил большую часть. Конечно, не для того, чтобы направить их силу во спасение человечества. Во-первых, каждый сбежавший, подписав договор, больше не принадлежал себе. Они становились собственностью Ависа. Во-вторых, в каждого были вложены баснословные деньги. В-третьих, «элита» как в результате назвал их Арата, хотели использовать их в личных целях. Однако никто не ожидал, что ситуация выйдет из-под контроля, и вирус накроет почти весь континент. Осаму этому немало удивился. Как кто-то может управлять совершенными? Кто вообще в здравом уме решится перечить им, не боясь за собственную жизнь? «Это сейчас тебе ничего не стоит свернуть человеку шею, — ответил Арата. — Но тогда люди были в смятении, и такие как ты не понимали, что могут и на что способны. Усмирить их еще было возможно». Отец рассказал ему и о жутких способах «усмирения». Непокорным совершенным поджаривали мозг и пытали их до тех пор, пока они не соглашались сотрудничать. Как-никак, боль они чувствовали, несмотря на регенерацию. Кто-то соглашался добровольно, а кого-то военные пытали неделями, выбивая из них покорность. В орудиях пыток не было недостатка. Дазай вспомнил, как Ацуши однажды предложил и на него нацепить ошейник, который бил бы его по девяносто тысяч вольт. Однако свой он хотя бы мог снять в любой момент. Когда Осаму спросил, что стало с совершенными, Арата ответил, что большинство мутировало и сбежало из мест заключений, уничтожив всю охрану. Тогда он не на шутку забеспокоился о судьбе сына и попросил Федора отыскать его. Достоевский просьбу выполнил, но не ограничился только ей. В одиночку он уничтожил почти всех, кто имел отношение к Авису и принимал участие в пытках. Из пятидесяти совершенных осталось всего десять, враждебно настроенных друг к другу. — Он рассказал о своей просьбе, — Дазай откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу. — Почему ты молчал об этом? — Почему? — Федор с громким стуком поставил стакан на стол и лег на диван. Все перед глазами плыло, а голос Осаму словно доносился откуда-то издалека. Он расстегнул пуговицы на рубашке и начал обмахиваться ладонью. Его тело внезапно охватил жар. — Ты ведь знаешь. — Очередное любопытство? — Почти, — он обхватил сигарету губами и поднес железную зажигалку к лицу. — Я много о тебе слышал от Альбрехта. И вот появилась возможность познакомиться лично. Арата сильно переживал из-за твоих суицидальных наклонностей. Но скажем так… его просьба не была для меня обременительной. Дазай молчал какое-то время, а затем усмехнулся. Отец постоянно о нем переживал, спасал его от смерти, помогал из тени, но никогда не находился рядом. Однако Осаму так и не набрался смелости сказать ему об этом. Может, тогда он научился бы ценить жизнь. И Арате не нужно было бы идти по столь долгому и тяжелому пути. Он должен был всего лишь подняться к сыну в комнату, поговорить с ним и сказать, что любит его. Дазай взял открытую пачку сигарет, вытащил одну и подошел к Достоевскому. Тот задумчиво смотрел на потолок и курил. Осаму зажег сигарету и начал расхаживать по гостиной. Его немало удивило количество растительности вокруг. И цветы были отнюдь не маленькие. Кто бы мог подумать, что у Федора Достоевского столь необычные увлечения. Сам Дазай от подобного был далек. Прежде в его комнате стоял всего один цветок, который он постоянно забывал поливать, а все, что приносила мать увядало в течение недели. Однажды Накахара подарил ему кактус, заверив друга, что этого колючего крепыша даже он не сживет со света. Осаму, загоревшийся желанием сохранить хотя бы подарок Накахары, усердно поливал несчастное растение каждый день, от чего оно однажды и сгнило изнутри. — Ты с Алеком поругался? — спросил Дазай, разглядывая хищное растение в синем горшке. Он сунул в раковину палец, но, так и не дождавшись никакой реакции, разочарованно убрал его. — С чего ты взял? — спросил Федор, выдохнув облако дыма. Он свесил ногу с дивана и закрыл глаза. Осаму остановился возле дартса, который висел на двери, истыканный дротиками. Он вытащил все, отошел назад на пару шагов и начал прицеливаться. — Ты всегда такой разбитый после ссоры с ним, — дротик попал точно в середину. Второй дротик сбил первый и вместе они упали на пол, издав глухой стук. — Слушай… если тебе хуево, то так и скажи. — И что это даст? — Облегчение. Федор засмеялся. Бросив бычок в пепельницу, он резко поднялся и подошел к Дазаю. Тот и слова вымолвить не успел, как Достоевский прижал его к стене и грубо обхватил пальцами подбородок. — Облегчение? Сомневаюсь. Зато я знаю другой, проверенный способ, — прошептал он в губы Осаму. Совершенный резко оттолкнул его. Федор отлетел в другой конец комнаты и ударился спиной о камин. — Ты намеренно провоцируешь меня на драку? — прошипел Дазай. Федор, пошатываясь, приподнялся и вдруг начал хохотать. — Видел бы ты свою рожу. Блять, оно того стоило! — воскликнул он, продолжая смеяться. Осаму поднял дротик с пола и швырнул его. Федор поймал его двумя пальцами и подмигнул разъярённому Дазаю. — Нет, я вовсе не провоцирую тебя на драку. Просто хочу, чтобы ты… съебался нахуй. — С огромной радостью лишу тебя этого удовольствия, мудак, — ответил Дазай. Федор сразу переменился в лице. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а затем он махнул на него рукой и снова упал на диван, прихватив со стола бутылку виски. Осаму присел рядом, задумчиво потирая большим пальцем ладонь. — Все еще носишь с собой? — он кивком головы указал на флакончик, с зеленой жидкостью внутри. Он лежал на столе, возле открытой пачки сигарет. Федор проследил его взгляд и закрыл глаза. — Считаешь, что я жалок? Дазай тихо цокнул. Забрав у Федора бутылку, он жадно припал к ней губами. — Нет. — Пиздишь. — Чего спрашиваешь тогда? — он зло ущипнул Достоевского за ягодицу и тот, вскрикнув, посмотрел на него с упреком. — Не считаю я, что ты жалок, окей? Решение проблемы буквально у тебя перед глазами, и такой выдержки я ни у кого… — Дазай нервно покрутил фильтр сигареты между пальцев. — На твоем месте я бы насильно влил содержимое флакона ему в горло, в надежде, что однажды он меня простит. Страх потери… ужасное, мать его, чувство. Он сбросил с себя ноги Достоевского и поднялся. — Есть еще выпить? — Посмотри в шкафу, — ответил совершенный, мутным взглядом рассматривая паутину на люстре. Дазай приоткрыл деревянные дверцы и задумчиво хмыкнул. Когда-то он совсем не умел пить и абсолютно не разбирался в спиртном, однако Федор этот пробел со временем заполнил. Осаму вытащил бутылку виски и слегка взболтал ее, словно сомневаясь в своем решении. — Я так его люблю, Осаму… — прошептал Федор. Дазай бросил на него взгляд через плечо, но промолчал. — Я его смерть не переживу. — Переживешь. У тебя не будет выбора. Как и у всех нас, — резко ответил он, громко поставив бутылку на стол. — Ты думаешь, я об этом не задумывался, когда Чуе признавался? Едва открыв глаза по утрам, я думаю о том, что однажды он состарится и умрет. Это больно. Это чертов ад. Я ни одной возможности не упускаю прикоснуться к нему, поцеловать, заключить в гребаные объятия! Через год он будет шарахаться от моего назойливого внимания, но я не могу остановиться. Поэтому… — он дрожащими руками притянул к себе стаканы. — Перестань думать о реакции Алека и признайся. Просто признайся, пока он рядом и будь что будет. Потому что сожалеть, стоя над его могилой, уже будет не о чем. Достоевский повернулся лицом к спинке дивана и долго хранил молчание. Осаму влил в себя четвертый стакан виски и сполз на пол, потирая переносицу. — Слушай… проблема ведь не только в Алеке? Федор сел, обхватив голову обеими руками. Вид у него был крайне изможденный. — Я устал нести за всех ответственность… — тихо ответил он, сгорбившись. — От меня всегда многого ждали. Сначала родители, теперь все эти люди. Они смотрят с такой надеждой, словно у меня есть готовые решения на все проблемы. А проебешься где-то разок, так сразу заговоры и недовольства. Бесконечный мыслительный процесс сводит меня с ума. Я хочу остановить этот проклятый марафон хоть на один день. Я устал, Осаму. Лампочка слабо замигала. Снаружи раздался гром и молния осветила гостиную. Плотный дым от выкуренных сигарет застыл над их головами. Какой-то дерьмовый день, подумал Дазай, под стать погоде. — Люди свое мнение меняют с такой же скоростью, с какой младенец срет в подгузник. С каких пор тебя это стало волновать? Очеловечился что ли? — Почти. Я бы назвал это… человеколюбием. Дазай приподнял бровь. Они переглянулись. Спустя мгновение комнату заполнил громкий хохот. Аксель поднялся на крыльцо и удивленно застыл, с занесенной над дверью рукой. Он воровато огляделся по сторонам и, слегка наклонившись, прислонился ухом к двери. Из гостиной доносился смех. Совершенный вздрогнул, услышав звук разбившегося стекла, за которым последовала новая волна смеха. Он тихо постучал, однако никто не отреагировал. Аксель смиренно простоял под дверью ровно пять минут, затем снова занес руку. Постучать повторно он так и не успел, так как дверь резко распахнулась. — Аксель! — воскликнул Дазай. — А мы с Федором все гадали, как долго ты там простоишь. За его спиной появился Достоевский, с разбитой бутылкой в руке. — Дверь была открыта, — произнес он, кивком головы приглашая его войти. Аксель протиснулся мимо двух совершенных и встал посреди комнаты, в легком замешательстве. Казалось, что вся мебель вокруг пропиталась запахом табака и спиртного. Он потянул арафатку наверх и присел на подлокотник дивана. — Я пришел сообщить, что нашел База, — Аксель поправил подол серого пончо и сложил на груди руки. — И ввел его в курс дела. Он уже направляется к электростанции. Дазай и Федор молча пялили на него глаза. — С вами… все в порядке? — Хочешь с нами выпить? — справился Достоевский. — Я не пью. — Может, сигаретку? — Дазай бросил ему пачку. Она ударилась о плечо совершенного и упала на пол. — И не курю. — Боги. Ты скучный, как вчерашний снег. — А что ты делаешь, чтобы снять стресс? Или… унять голод? — Осаму приблизился к Акселю и, подцепив пальцем арафатку, спустил ее вниз. — Охочусь, — ответил он, перехватив его руку. Дазай поморщился. Он и думать забыл об изначальной цели своего визита. Охоту на людей он на дух не переносил, однако страх навредить близким любые моральные принципы отводил на второй план. Федор, наблюдавший за ним со стороны, все понял без слов. Вероятно, он догадался еще в тот момент, когда Осаму переступил порог его дома. О подступающем голоде говорила его нервозность, разодранная едва ли не в кровь кожа на шее и количество выкуренных сигарет, которыми он пытался отсрочить неизбежное. Не удивительно, что этот вечер он решил провести в компании другого совершенного. Слишком уж велик был риск сорваться. — Прекрасно. Наконец-то разберемся, кто из нас лучший в охоте , — Достоевский улыбнулся.

Инагда я тоже хачу быть палезным. Севодня я паднялся на вышку, но мужики пасмеялись и велели мне выметаться. Дрейк сказал, что на вышке высоко и ани просто баялись, что я упаду. Все-таки они харошие парни. Я зря на них абиделся. Нада как-нибудь извиница. П. Спенсер.

***

— Бред собачий. Я всему обучился за несколько дней. И если у кого-то на это ушли целые годы, то они просто неприспособленные идиоты. — Не начинай… — Рюноске закатил глаза. Казалось бы, он давно привык к самохвальству друга, тем не менее тот умудрялся каждый раз его удивлять, поднимая планку. На этот раз речь зашла об адаптации Накаджимы. Акутагава, искренне желая помочь, решился затронуть тему, о которой все молчали, боясь задеть его чувства. Главной проблемой Ацуши, как понял Рюноске, после недолгих наблюдений, было ориентирование в пространстве. И не только на улице, но и дома. Первым делом он предложил выделить Накаджиме отдельную комнату, чтобы он расположил свои вещи так, как ему удобно. Таким образом, никто не будет их переставлять, а все необходимое будет под рукой. Перестановка так же грозила гостиной и коридору. Всю мебель Рюноске намеревался подвинуть ближе к стене, а на полу сделать специальные обозначения. Идея казалась ему прекрасной. Кай и Ясунори его энтузиазм поддержали. Однако заупрямился Накаджима. Он настойчиво пытался убедить всех, что ни в каких перестановках не нуждается, а Рюноске, вместо благодарности, получил лишь шквал недовольства. Ацуши обвинил его в том, что тот пытается выселить его из комнаты, а со своими непрошенными идеями, выставляет его беспомощным калекой. Конечно, Рюноске не обиделся. Накаджима часто подобным грешил и все с его грубостью свыклись. Само собой на его эмоциональное состояние повлияли и недавние события, из-за чего друзья относились к нему с пониманием. Тем не менее на этот раз уступать Акутагава не собирался. Перестановка в доме была необходима. Это облегчило бы жизнь не только Ацуши, но и Каю, который всегда тенью держался за его спиной, тайком убирая все препятствия с его пути. То же самое касалось и Осаму. Эти двое опекали его, словно ребенка, готовые броситься исполнять любую его прихоть. — Я прекрасно ориентируюсь в пространстве! — крикнул Ацуши. — Не надо выставлять меня беспомощным! — Ты хотел сказать — Кай прекрасно ориентируется?! — Парни… — Эрскин поднялся с кресла. Ясу, поймав его взгляд, медленно покачала головой. Он сел обратно, устало зарывшись пальцами в волосы. Эти двое никого не замечали вокруг, словно соревнуясь, кто кого перекричит. Ясунори сидела на подоконнике, с чашкой кофе и небольшой книгой на коленях. Один и тот же абзац она перечитывала уже в седьмой раз и все никак не могла вникнуть в смысл текста из-за криков Накаджимы и Рюноске. Впрочем, к ссорам парней она давно привыкла. Ацуши любил поскандалить время от времени, а Акутагава не упускал возможности убедить окружающих в своей правоте. Наорутся друг на друга и снова придут к миру, подумала она, скучающе глядя в окно. Дождь лил третий час. Вода стекала по водосточной трубе и пенилась возле крыльца. Ясу улыбнулась. Это напомнило ей детство. У их семьи был большой дом. По вечерам все запирались в своих комнатах и почти не разговаривали друг с другом. Но в редкие моменты, когда шел сильный дождь, Чуя приходил к ней с двумя желтыми дождевиками и парой белых резиновых сапог. Они играли во дворе, возле водосточной трубы, перекрывали ногами воду, строили песчаные ограждения, чтобы перенаправить поток воды, либо просто носились кругами по огромным лужам. Ясу вдруг слегка приподнялась и прислонилась лбом к стеклу. Рен куда-то торопливо шла вниз по дороге. Она быстро спрыгнула с окна и пулей промчалась мимо ругающихся парней. Ацуши и Рюноске сразу замолчали. — Ты куда? — спросил Акутагава. Ясунори стянула с вешалки прозрачный дождевик, натянула желтые сапоги, посмотрела в зеркало и поправила волосы. — Хочу пройтись. — Но там дождь! — вознегодовал Ацуши. — Может, разбудить Чую? — Для чего? — она хрипло засмеялась. — Будет защищать меня от дождя? Прежде чем кто-то успел ответить, она накинула капюшон на голову и выскочила на крыльцо. На улице было безлюдно. Крупный дождь бил в лицо и ветер толкал в спину, словно прося ее поторопиться. Она застегнула дождевик и помчалась вдоль дороги, выискивая знакомую фигуру. На секунду ей показалось, что она упустила Рен из виду, но уже через мгновение ее сердце пропустило удар. Рен с кем-то говорила, стоя под навесом, и выжимала толстую рыжую косу на кафель. Ясу спряталась за углом дома и, затаив дыхание, начала наблюдать за ней. Со спины она не сразу узнала собеседника, но, когда он повернулся, она распознала в нем Юдая. С момента их последней встречи, он сильно исхудал и теперь больше походил на вчерашний труп, нежели на живого человека. Иногда Ясунори завидовала совершенным. Эти ребята могли подслушать любой разговор, находясь за много метров от цели. Рен похлопала Юдая по плечу и через минуту они разошлись. Ясу выскочила из-за угла, придерживая широкий капюшон обеими руками и помчалась вниз, боясь упустить ее из виду. Рен вдруг остановилась. Ясунори спряталась за деревом, надеясь, что бешеный стук ее сердца заглушает шум дождя. Вдруг сильный порыв ветра сорвал капюшон с ее головы, а из окна соседнего дома вылетела москитная сетка и упала на коротко стриженный газон. Ясу, тихо выругавшись, вытерла мокрое лицо о ворот свитера и робко выглянула из-за дерева. Однако на дороге уже никого не было. — Ты следишь за мной? — раздался насмешливый голос за спиной. Ясунори подпрыгнула от испуга, краска стыда бурыми пятнами покрыла ее лицо и шею. — Нне-ет, я-я… — ответила она заикаясь. — Я просто… прогуливалась! Рен приподняла бровь. В серых глазах стояли смешинки. — В ливень? — Да, — тихо пробубнила она, чувствуя себя ужасно глупо. Дождь стекал по ее волосам, мокрый ворот свитера неприятно облегал шею, а в сапогах хлюпала вода. Ее тело охватил такой жар от стыда, из-за чего ей казалось странным, что от нее до сих пор не валит пар. — Мне нравится гулять в одиночку. То есть… не совсем. Я имею в виду, если не с кем… Боже… — она спрятала лицо за ладонями и опустилась на корточки, моля всех богов, чтобы на нее немедленно упал метеорит. Рен улыбнулась. — Ясунори, верно? Она кивнула, не поднимая головы. — Ясу, не хочешь составить мне компанию?

Очередной день без происшествий. Утром я проснулся, посмотрел в окно, почесал яйца.

Приготовил отвратительный завтрак, почистил револьверы,

спас Спенсера от тумаков. Вокруг одни довольные рожи, словно за стенами города раскинулся зеленый сладкопахнущий сад. Тишина и спокойствие тревожат меня. Не к добру это долгое затишье.

Не к добру...

К. Дрейк.

Она часто гадала, что находилось на втором этаже этого огромного длинного здания, которое все называли казармой. И вот, спустя несколько дней, ее любопытство было удовлетворено. Едва перед ней открылась тяжелая дверь, с облупленной белой краской, как в нос тут же ударил резкий запах спирта и лекарств. Помещение было ярко освещено и люди в белых халатах суетливо бегали от одной больничной койки к другой. Со всех сторон доносились стоны, болезненные вздохи, мольбы о помощи и детский плач. Рен внимательно смотрела на Ясу, наблюдая за ее реакцией. — Если тебе плохо, можешь выйти. — Что с ними случилось? — в ужасе спросила она, разглядывая людей. У кого-то не было ноги, у кого-то обеих ног. Кто-то рыдал в голос, бился в истерике, а кто-то, лишившись всех конечностей, отрешенно смотрел куда-то в потолок. — Последствия нападения зараженных, — угрюмо ответила Рен, натягивая халат. — Еще неделю назад здесь ногу было негде поставить от количества раненных. — А куда они сейчас… Она резко замолчала. О нападении она слышала еще в Токио, однако с расспросами не лезла. Ей не было дела до малознакомых людей, да и своих проблем на тот момент хватало вдоволь. Однако, одно дело слышать о потерях со стороны, а другое видеть этот кошмар воочию. Рен не нужно было отвечать на ее вопрос. Ясу поняла и без слов. Всех, кто заразился и кому не повезло быть укушенными, наверняка, застрелили. Белки делали с ними то же самое. Их били, насиловали, измывались. Если кто-то на утро не мог подняться или падал без сил, его без раздумий убивали, словно скот. — Ясу? — Рен положила руку на ее плечо. — С тобой все хорошо? Ты побледнела. — Да… Я просто не ожидала увидеть такое, — ответила она, нервно обхватив себя руками. Мимо прошел Хибаяши и слегка задел ее плечом. Ясунори отпрянула назад, чудом не ударившись затылком о каменную колонну позади. Пытаясь сохранить равновесие, она схватилась за прикроватную тумбочку и уронила лекарства на пол. Несколько пузырьков закатились под кровать. — О боже! Я сильно задел тебя? Давай помогу. — Нет, все в порядке. Я сама, — быстро ответила Ясу, наклонившись за лекарствами. Хибаяши подбежал к ней, пытаясь помочь. Их руки на мгновение соприкоснулись, когда они потянулись одновременно к пластиковой баночке. — Я сказала, что справлюсь сама! — крикнула она и, промчавшись мимо, выскочила за дверь. Рен и Хибаяши удивленно переглянулись. — Вот дела… — вздохнул он и покачал головой. — Схожу за Тадо, чтобы убрал тут все. — А ну стоять, — Рен схватила его за шкирку, словно котенка. — Расскажи-ка мне про нее.