Пока дышу, надеюсь

***

Чувствую себя наркоманом, который проходит реабилитацию, после долгой зависимости. Моей многолетней зависимостью был Осаму, и я солгу, если скажу, что полностью излечился. С тех пор, как он вернулся в лагерь, мы почти не контактируем. Он либо пропадает с Федором, либо окучивает Чую. Накахаре пора бы забеспокоиться. Остановись, Рюноске Акутагава. Твоя речь снова полна желчи. Жизнь в лагере кажется мне скучной. Прежде она была насыщена яркими событиями, а теперь все превращается в обыденность. Пожалуй, самые яркие события этой недели — споры с Ацуши. Мы не даем друг другу скучать. Иногда я протираю штаны в его комнате, иногда он в моей. Кая мы почти не замечаем. Этот парень словно тень, которая появляется в нужный момент и протягивает руку помощи. Все чаще мне кажется, что наша группа разобщилась и это здорово пугает. Сначала Осаму предпочел компанию Федора старым друзьям, затем Чуя начал коротать с ними время, а теперь Ясунори, вызвавшись добровольцем по уходу за больными, убегает каждое утро, сияя, словно медный таз. И дураку ясно, что она запала на Рен, а уход за больными лишь повод видеть ее чаще. Это уже не та сердобольная девчонка, которую я знал прежде. Удивительная штука жизнь. Не менее удивительны и сами люди. Как многое они способны забыть и закрыть глаза на грехи прошлого. Осаму водит дружбу с бывшим секс-партнером, Чуя, который прежде и за меньшее убил бы, делает вид, что в их дружбе нет ничего зазорного. Ясунори питает теплые чувства к женщине, у которой погиб муж и грудной ребенок. Насколько велики ее шансы? Почему мы становимся на шаткий гнилой пол, зная, что он может проломиться в любой момент? Ах да… чувства. Разум всегда проигрывает сердцу. Услышав скрип лестницы, я оторвался от окна и повернул голову. Чуя, весь заспанный и помятый, спускался в гостиную, ероша и так лохматую голову. На последней ступеньке он поскользнулся, но в последний момент успел схватиться за перила. — Осаму еще не вернулся? — спросил он, широко зевая. — Нет, — ответил я и спрыгнул с окна, чтобы заварить кофе. Между нами наступил долгожданный мир, однако я каждый раз чувствовал легкое раздражение в его присутствии. Мой день стал бы гораздо лучше, если бы Накахара навернулся с этой чертовой лестницы и сломал себе палец. Желчь. Желчь, Рюноске. Держи себя в руках! — А Ацуши?.. Сегодня он хромал особенно сильно и на секунду мне стало совестно из-за своих мыслей. Я не питал к нему ненависти, клянусь! Но как тяжело быть проигравшим! Как тяжело смотреть в глаза тому, кто отобрал у тебя смысл жизни. Забрал то, в чем никогда прежде не нуждался… Обида, эта чертова обида. Она разъедает все достоинство и человечность. А ведь я поклялся двигаться дальше. Признался всем в своих грехах и в недобрых мыслях. Но как я могу двигаться дальше, если постоянно дух захватывает от одного его присутствия. Мурашки бегут по телу от этих диких желтых глаз. Паника накатывает всякий раз, стоит ему случайно прикоснуться ко мне. Можно ли это назвать избавлением? Скорее, пустым самообманом. Как наркоману слезть с иглы, если столь желанная доза всегда перед глазами? — Он у себя. Мучает Кая. Чуя застыл с чашкой в руке и удивленно приподнял правую бровь, на которой остался глубокий шрам после рассечения, при неудачной попытке дать отпор Томасу Хиллу. — То есть… мучает? — Вызвался заплести ему волосы, — ответил я, вспомнив скорбное лицо Эрскина, молящее о помощи. — А-аа… — протянул Чуя и, сделав глоток кофе, поморщился. Я встал на цыпочки, достал свой любимый стакан с верхней полки и подошел к чайнику. Я был уверен, что Чуя сразу уйдет, однако он вытянул стул и сел на него, потирая больное колено. Заваривая кофе, я поглядывал на него краем глаза. От одного вида всех этих рубцов и жутких шрамов на его ноге становилось дурно. На медвежий капкан я никогда не наступал, но мог представить, какая это боль. Чуть менее больно, чем когда тебе отрезают руку. — У тебя есть минутка поговорить? — Я думал, ты хотел встретить Осаму у ворот? — Уверен, если припозднюсь, он сам как-нибудь отыщет дорогу. Я пожал плечами, всем своим видом пытаясь выказать безразличие. — Минутка есть. — У нас с тобой… — он поставил кружку на стол и, положив одну руку на столешницу, начал сильнее тереть колено, — все хорошо? — Смотря, что ты имеешь в виду под — все хорошо. — Рю, — он закрыл глаза и громко выдохнул. — Не прикидывайся дураком. Я вижу, что у нас проблема. Избегая друг друга и притворяясь слепыми, мы усугубляем ситуацию. Здесь только ты и я. Если есть, что сказать — говори. Я сел за стол, обхватил чашку рукой и уставился на мраморную столешницу, собираясь с мыслями. Но что я мог ему сказать? Что парень, с которым он встречается, у меня под кожей? В моем сердце. В моей голове. В каждой частичке моего тела. Я люблю его, черт возьми. Люблю. Но как выдворить это чувство? Я желаю освободиться от него, но не могу. — У нас с самой первой встречи не заладились отношения, — произнес я тихо. Чуя постучал пальцами по стакану и вяло кивнул. — Я думал, причина в том, что мы с тобой так не похожи друг на друга. И все же я надеялся, что рано или поздно эта невидимая стена между нами исчезнет. — Но она никуда не делась, — прошептал Чуя. — Из-за Осаму? Это ведь он камень преткновения? Я поднялся и подошел к окну. Не видя сосредоточенного лица своего собеседника, говорить было куда проще. — А ты как думаешь? Поставь себя на мое место, Чуя. Я ведь любил его с самого детства. Годами из кожи вон лез, пытаясь привлечь его внимание. А тут появляешься ты. Самоуверенный грубиян, который ни во что не ставил чужие чувства и желания. Вокруг тебя столько людей крутилось. Колин Маккласки, Йоши Огава, Фукуда, Сакаи, Комацу и Хамада! Но из всех ты выбрал именно его. Их полную противоположность! — Не только я его выбрал, но и он меня. Почему ты говоришь так, словно мы с тобой одновременно потянулись за понравившейся вещью, а я просто успел схватить ее быстрее? Ты прав, все эти ребята были такими же, как я. Наглыми, самоуверенными, взбалмошными. И Осаму был словно глоток свежего воздуха среди них. Он был единственным, с кем можно было поговорить о чем-то другом, кроме порножурналов. — И поэтому ты вел себя с ним, как свинья! — Я знаю, что не был идеальным другом! Но не смей выплескивать на меня все свои неудачи! Если ты так сильно любил его, почему не признался? Проще обвинять других в собственной трусости, чем посмотреть реальности в глаза! — Потому что знал, что он не ответит мне взаимностью! — закричал я. — Потому что он глаз с тебя не сводил, стоило тебе появиться! У меня не было ни единого шанса против тебя! Против человека, которому он даже не был нужен. Ты не испытывал к нему то, что испытывал я! Ты звал его, только когда нуждался в утешении, когда ругался с родителями или расставался с очередной шлюхой, а когда потребность в нем исчезала, снова возвращался в компанию этих отбросов! — Я не виноват… — голос Чуи задрожал. Он сжал колено и зло взглянул на меня единственным глазом. — Не виноват в том, что ты такой… скучный и заурядный. Я нервно дернул рукой и случайно смахнул с подоконника стакан. Он упал на пол и разбился вдребезги, а кофе растекся по кафелю. Нужно было протереть пол, но я, оглушенный его словами, стоял неподвижно. По выражению лица Чуи я понял, что он тут же пожалел о сказанном, но от того легче не стало. Он озвучил истину, которую я и так знал, но не мог принять и смириться. — Ты прав, — я взял со стола салфетку и, сев на корточки, начал протирать кофейную лужу. — А на правду не обижаются, верно? — Рю… — Чуя взял другую салфетку и опустился рядом, на секунду скривившись от боли в ноге. — Я думаю, нам с Осаму лучше пожить в другом месте. — Не стоит. Я сам уйду, — я выжал салфетку, прижав ее к раковине и вновь опустился на корточки. Чуя в замешательстве выронил тряпку. — На самом деле Алек давно предлагал мне переехать к нему. Там я хотя бы не буду каждое утро сталкиваться с Осаму… — когда я выговорил его имя, мой голос дрогнул, а на глазах появились слезы. Чуя сел на пол, угрюмо потирая лоб грязной рукой. Я остервенело вытирал глаза, но слезы все лились и лились, уничтожая остатки моей гордости. Чуя, повернулся ко мне спиной и, не проронив ни слова, начал собирать разбросанные кругом осколки.

***

— Ну? Что там, черт возьми, происходит? — прошипел Ацуши, ущипнув Эрскина в плечо. Кай утомленно возвел глаза к небу и незаметно спустился на пару ступеней. — Рюноске сказал, что Чуя вел себя с Осаму, как свинья. — Вполне может быть, — он кивнул в пустоту, потирая родинку на скуле. — А Чуя что ответил? Ну?! — Накаджима нетерпеливо потряс Кая за плечо. — Я знаю, что не был идеальным другом! — произнес Эрскин фальцетом. — Но не смей выплескивать на меня… — совершенный вдруг замолк и обессиленно развел руками. — Слушай… Тебе не кажется, что это подло? — Нет, не кажется! В этом доме совесть оставляют за порогом! И за что я тебе вообще плачу? — Ты мне не платишь! — раздражённо прошептал Кай. — Плачу своей превосходной компанией! Так что заткнись и подслушивай. Ацуши возмущенно потянул Эрскина за длинную косу, а затем обхватил деревянные балясины обеими руками. Накаджима бы год жизни отдал за то, чтобы своими глазами посмотреть, что происходило на кухне. Он услышал, как разбился стакан, и как друзья о чем-то зашептались. Ацуши вдруг переменился в лице, а вся веселость слетела в мгновение ока. Он уткнулся головой в щель между балясинами и поджал губы. Рюноске говорил о переезде к Алеку. Камински жил недалеко, всего через три дома, тем не менее это означало, что единственный друг, с которым он был по-настоящему близок, вскоре его покинет. Для зрячего расстояние длиной в три дома не было проблемой, в отличие от слепого, который едва ориентировался в собственной комнате. С улицы раздался громкий шум. Кай быстро поднял опешившего Ацуши, закинул его на плечо и поднялся вверх по лестнице. В ту же минуту Рюноске и Чуя вышли в коридор, стряхивая с рук капли воды. Накахара открыл дверь и застыл на крыльце. Желтый пикап, забрызганный кровью от крыши до колес, остановился напротив дома. Первым из машины выбрался Федор, затем Осаму. Аксель, что-то буркнув им в спину, уехал, обдав обоих дымом из выхлопной трубы. — Эй, я же сказал, что мы поможем ее помыть! — крикнул вслед Достоевский. — Какой обидчивый. — Не то слово, — согласился Дазай, распутывая слипшиеся от крови волосы. — Ты не против, если я у тебя помоюсь? Не хочу в таком виде показываться перед… — он поднял голову и, увидев Накахару, сорвался с места, мгновенно забыв о своей просьбе. — Стой! — крикнул Чуя, выпятив обе руки. Однако Дазай тут же сгреб его в охапку и принялся осыпать лицо поцелуями. Рюноске, уткнувшись взглядом в пол, неловко переступал с ноги на ногу. Чем дольше он смотрел на них, тем сильнее укреплялся в своем решении принять предложение Александра. Время от времени Акутагава коротал вечера в компании Камински. Как-то, пригубив немного вина, он разговорился и выболтал все, что было у него на душе. На утро он пожалел о каждом сказанном слове и долгие тридцать минут набирался смелости, чтобы выйти из комнаты. Однако Александр постучал сам, положив конец его метаниям. Он принес с собой поднос, на котором лежал завтрак, стакан воды и таблетка от головной боли. Рюноске делал вид, что ничего не помнит из сказанного вчера, но Алек быстро его раскусил и предложил перебраться к нему, раз компания Накахары и Дазая не дают ему покоя. Акутагава бы и с радостью согласился, но он понимал, что находиться в компании Александра не менее опасно. Камински многие любили за его доброту, но у этого парня был огромный порок, которого Рюноске боялся, как огня. Федор уже по неосторожности обжёгся и тем не менее он упрямо продолжал словно мотылек лететь на свет. Но Акутагава больше влюбляться не хотел, тем более безответно. Однако из двух зол он решил выбрать меньшее. — Осаму… прекрати, — прошептал Чуя, в жалких попытках оттолкнуть от себя Дазая. — На нас смотрят люди. — Мне все равно. Пусть смотрят, — ответил он, стискивая его в объятиях. — Я по тебе смертельно соскучился. — Ты весь в крови и дурно пахнешь, — предпринял Накахара последнюю попытку, и Дазай сжалился над ним. Чую Накахару никогда не интересовали посторонние люди, их мнение и сплетни, однако просьба остановиться прозвучала из-за Рюноске, которого Осаму не заметил, так как его внимание было полностью приковано к возлюбленному. И лишь отстранившись он увидел Акутагаву, стоящего под аркой на пороге. — Рю, — негромко позвал он и похлопал его по плечу. Акутагава сдержанно улыбнулся и обменялся неловким взглядом с Чуей. — Не знаю от чего меня тошнит больше, — Федор поднялся на крыльцо, соскребая с шеи кровяные корочки. — От этой ванильной картины, которую я к несчастью лицезрел или от исходящего от меня зловония. К слову, я займу вашу ванну на пару минут. Рюноске отошел в сторону, пропуская совершенного. Дазай закатил глаза и вновь потянулся к Накахаре, но тот поднял костыль и ткнул резиновым наконечником в твердую грудь. — Нет. Сначала смой кровь.

***

Федору Достоевскому казалось, что Александр сторонится его на протяжении всего дня. И в своей гипотезе он убедился, когда Камински начал целенаправленно избегать его взгляд на протяжении всего вечера. Впрочем, Федор обладал многими достоинствами, и одним из них была — ненавязчивость. Раз Камински решил держать дистанцию, Достоевский ни за что не нарушил бы его личные границы. Возложив на себя роль стороннего наблюдателя, он вернулся к проблемам, которые требовали его немедленного вмешательства. Когда речь заходила о Натане, все вокруг становились задумчивыми и мрачными. Люди, когда-то проработавшие в Ависе бок о бок с Натаном, имели некоторое представление об этом человеке. Он всегда был ужасно завистлив, горделив и вспыльчив. Если что-то шло не по его плану, он впадал в ярость, но от радикальных действий его всегда сдерживало увольнение. Однако, после небольшой ссоры или словесной перепалки с ним, обидчик всегда пропадал без вести, либо возвращался со странными травмами, появление которых едва ли мог объяснить. Каждое предложение пострадавшего звучало словно заученный заранее текст. Да, Натан Унгольд не любил, когда ему перечили или оспаривали его решения. В какой же он должно быть ярости, раз все совершенные, один за другим, оставили его? — …почему никто не вспоминает о близнецах, которые восстали из мертвых? — А почему ты так уверен, что они направились в лагерь этого отморозка? — спросил Акутагава. — Может, они даже не подозревают о его существовании. — А куда, по-твоему, идти двум совершенным, которых заживо закопали? — Ким развел руками. — Само собой к человеку, у которого с ними один общий враг. И каждая плешивая собака вокруг знает, что в Йокогаме есть два убежища. Наше, по очевидным причинам, близнецы вычеркнули из списка. Федор, сложив руки домиком, молча крутился в кресле, отстранённо слушая горячие споры, которые не утихали уже второй час. Осаму сидел на подоконнике, украдкой кидая на отца любопытные взгляды. Чуя же, узнав, что Осаму проговорился об их отношениях, чувствовал себя неловко. Впрочем, Арата вел себя, как обычно и никакой неприязни к Накахаре не выказывал, что заставляло его нервничать еще сильнее. Чуя почти был уверен, что он человек старой закалки, а такой непременно посчитал бы их отношения аморальными. — Я понимаю, что совершенные представляют смертельную угрозу. Но на нашей стороне их семеро. Это дает нам огромный перевес в силе, не так ли? — произнесла Карма. — И почему все забывают, что босс и Осаму уже когда-то победили близнецов? — Есть одна небольшая загвоздка, — Дазай спрыгнул с подоконника и встал за спиной Достоевского. — Я провел в лагере Натана достаточно времени, чтобы понять одну важную деталь. Он никогда не использует грубую силу. Его методы это — хитрость и коварство. И долгое бездействие с его стороны веский повод забеспокоиться. — А что с людьми, которых мы подослали? — поинтересовался Арата. — Ничего, — Федор пожал плечами. — Все шестеро словно в воду канули. — Значит, нужно подослать новых шпионов, — сказала Карма. — А судьба тех шестерых тебя ничуть не интересует? — спросил Рюноске. Федор перестал крутиться в кресле и бросил на Акутагаву тяжелый взгляд. — Это не будет выглядеть подозрительно? — справился Чуя. — Я к тому, что… этих ребят вполне могли вычислить. Ведь каждый помнит, как были пойманы Шоджи и Хён Джун? Даже сильное сердцебиение может вызвать у Натана и близнецов подозрение. Арата, услышав имя старого друга, изменился в лице. Предательство Хён Джуна потрясло его. Однако, несмотря на многолетнюю дружбу, именно Арата был тем, кто вынес ему смертельный приговор и исполнил его собственными руками. — А почему бы и нет? — вдруг воскликнул Федор, напугав стоящего за его спиной Дазая. — Карма права! Мы подошлем еще людей. — Ты… уверен? — с сомнением спросил Осаму. — Чуя прав. Это рискованно. — И давно ты стал таким занудой? — спросил внезапно развеселившийся Достоевский. Карма, Дрейк и Алек озадаченно переглянулись. Эти трое Федора знали слишком хорошо. За искусственной улыбкой лидера таилось что-то страшное. — Сделаем, как в прошлый раз. Придумаем правдоподобную историю и внедрим наших парней в убежище Унгольда. А сердце может стучать из-за чего угодно, верно? Долгие два часа они отбирали людей на роль шпионов и, спустя двадцать шесть имен, список Араты опустел. Достоевскому не нравилось абсолютно все. Начиная от кривого носа и заканчивая нестриженными ногтями. Когда все утомились и опустили руки, Федор предложил собственных кандидатов, узнав личность которых, все удивленно разинули рты. Первым был Кумагаи. От этого пьянчуги не было абсолютно никакого толку. Однако стоило отдать ему должное, раз он умудрился продержаться в убежище почти год, не привлекая к себе внимание. Вторым был Мията. Этот парень был не чист на руку. Но сколько бы жалоб не летело в его адрес, никто не мог упрекнуть его в воровстве, не поймав с поличным. Третий — Ямаучи. Этот мужчина был падок на женщин и никогда не упускал возможности ущипнуть их за зад или помять грудь. Мало кто из пострадавших от рук извращенца обращался за помощью, считая случившуюся с ними неприятность крайне постыдной. Впрочем, если кто-то и набирался смелости, все равно не получал справедливого суда. Напротив, осуждали именно потерпевшую сторону, упрекая ее в вульгарности и недостойном поведении. Подобные вопросы редко доходили до высшего начальства и потому мелкими спорами занимались лица, чья репутация высоко ценилась в городке. — Не могу не спросить, что ты такого увидел в этих отбросах? — удивленно спросил Дрейк. — У совершенных развиты еще какие-то чувства, о которых мы не подозреваем? — Довольно оспаривать мое решение, — зло бросил Федор и Ким замолчал. — Отправляем этих троих и точка. Дрейк, отыщи их и приведи сюда. Карма, поработай над правдоподобной историей. Только не переусердствуй. — Будет сделано. — Прекрасно. Можете идти, — Федор устало потер пальцами висок и откинулся на спинку кресла. Несколько секунд стояла тишина, а затем все одновременно поднялись и направились к выходу. — К слову… — вдруг произнес Достоевский. Кто-то уже находился в коридоре, а кто-то стоял на пороге. Тем не менее, услышав голос лидера, они остановились и прильнули к дверям. Губы Федора растянулись в неестественной холодной улыбке. Он поставил локти на стол и водрузил на сложенные в замок пальцы подбородок. — Забыл упомянуть, что я чертовски добр. И всегда готов выслушать и простить того, кто явится ко мне с повинной. Явится до того… как я ткну в него пальцем. Спустя почти минуту напряженного молчания, Дазай фыркнул. — Отдохни-ка ты еще немного. — Прекрасный совет. Непременно к нему прислушаюсь, — усмехнулся Достоевский. — Дрейк, Карма, Алек, а вас попрошу задержаться еще на несколько минут.

Каждый нормальный отец, оказавшись ранним утром в комнате своего сына, наверняка, произнес бы фразу: Доброе утро. Кто-то, может, спросил бы: как спалось? Мой же отец всегда говорил только одно: Никому в этом мире нельзя доверять. Даже мне. Этот урок я освоил хорошо. Мой отец никогда не тратил время на пустые сантименты, за что я ему очень благодарен. Ф. Достоевский.

***

Чуя все еще считал, что затея Федора лишена смысла. И сколько бы Осаму не уверял его, что Достоевский ничего не делает просто так, Накахара не мог найти выгоду в решении отправить трех совершенно не подготовленных людей в логово монстра. Да, каждый из них был в чем-то хорош, но вряд ли аморальные навыки этих мужчин помогли бы им разузнать о пропаже ранее подосланных шпионов. Так же Чую немало заинтриговала последняя фраза Федора. В чем-то он все-таки был с Осаму согласен, этот человек беспричинно не делал ничего. Так что же побудило его сказать те слова? Среди них снова затесался крот? Чуя хотел верить, что ошибается. — Ты какой-то мрачный с тех пор, как мы вернулись, — Осаму закрыл дверь и опустился перед Чуей на корточки, чтобы помочь ему снять обувь. Накахара облокотился спиной о стену и прикрыл глаза. На улице второй день держалась знойная жара и от долгого пребывания на солнце плавились даже мозги. В доме же стояла приятная прохлада и Чуя, оказавшись внутри, с трудом сдержал желание лечь на холодный пол. — Все думаю о словах Федора. Тебе они не показались странными? — Да, наверное… — уклончиво ответил Дазай, слегка занервничав. Он поднялся, отряхнул руки и, натянуто улыбнувшись, начал медленно покачиваться с пятки на носок. — К слову, мы впервые за долгое время одни в доме. Ты заметил? — Трудно не заметить, — Чуя взял костыль, прислоненный к комоду и прошел мимо. Осаму стоял на месте, сердито глядя Накахаре вслед и, прежде чем он скрылся под аркой, совершенный негромко окликнул его. — Ты ведь помнишь? Помнишь о нашем договоре? — Я — помню, — тихо ответил Чуя, отстранённо разглядывая узоры на ковре. — Но помнишь ли ты? — Послушай меня, — Дазай быстро подошел к нему и взял его руки в свои. Почти минуту они стояли молча, глядя друг другу в глаза. Совершенный бережно гладил шершавые ладони, едва сдерживая желание заключать этого хмурого парня в объятия. — Я люблю тебя. Мы с тобой многое пережили и наконец пришли к тому, что имеем. Ты дал мне второй шанс, и я поклялся, что всегда буду с тобой откровенен. Поверь, я не имею никакого отношения к словам Федора. — Тогда почему… — прошептал он. — Потому что, я знаю всех этих людей. И каждый из них по-своему мне дорог. Когда Федор сказал эти слова, я… — Испугался? — шепотом спросил Чуя. Дазай кивнул. — Он мог ошибиться, Осаму, — деревянный костыль бесшумно упал на ковер. Совершенный поднял его и протянул владельцу. — Нет. Он никогда не ошибается. Когда открылась входная дверь и друзья зашли в дом, Чуя и Осаму уже сидели на диване в гостиной, пряча встревоженный вид за дежурной улыбкой. Вокруг Ацуши всегда было шумно и этот раз не стал исключением. Он громко ругался на погоду, на шаткий мост над прудом и жаб, ночное кваканье которых мешало ему спать. Каждый, едва проведя в компании Ацуши чуть больше трех часов, утомлялся от разговоров с ним, потому что речь из этого юноши лилась словно из рога изобилия. Однако Эрскин, казалось, никогда не уставал от его компании. Дазай все больше убеждался в том, что Кай где-то прячет запас успокоительного. — Эй! А мы все гадали куда вы так быстро испарились, — произнес Кай. — Я же говорил, что они домой побежали обжиматься, — Ацуши гаденько усмехнулся и, вытянув руки, медленно побрел в сторону кресла. Ясу, небрежно бросив обувь на пороге, села между братом и Осаму. — И поэтому ты так торопился сюда? — спросила она, устало растирая ноги. — Нет, — ответил Ацуши, устроившись поперек кресла. С одного подлокотника он свесил ноги, со второго голову. Да так низко, что волосы почти касались ковра. — Я торопился домой, потому что меня всего искусали комары и мошки! — Я тебе сразу сказал, что это плохая идея, — ответил Кай. — К слову, — Накаджима повернул голову на голос Ясунори. — Как у тебя дела с Рен? Все не оставляешь тщетные попытки подкатить к ней? Ясунори вспыхнула. Сначала она робко взглянула на брата, едва не подавившегося водой от услышанного, затем на Осаму, который с трудом сдерживал смех. — Я же просила держать это в секрете! — От кого? Все и так знают, — Накаджима развел руками. — Я не знал… — изумленно выдохнул Чуя.

***

С тех пор, как мы оказались в убежище, у меня вошло в привычку каждый день обходить его вдоль и поперек. Однажды, поздним вечером, я заметил, как Сано и Игараси крадучись шли к стене, возле которой прежде старик Джонни пытался развести сад. Его идея с крахом провалилась, после того, как люди начали устраивать небольшие посиделки на траве, а кто-то и вовсе топтал саженцы старика. После долгих споров и небольшой драки, Джонни покинул лагерь и принялся обрабатывать землю за его стенами. Впрочем, расположился он не так далеко и парни, караулящие на вышках, всегда приходили на помощь, когда старику грозила опасность. Сначала я было подумал, что Сано и Игараси планируют тайком от всех распить ворованный алкоголь со склада, прячась в кустах, но эти двое, воровато оглядываясь, начали вытаскивать кирпичи из стены. А мое удивление быстро сменилось заинтересованностью. Сначала через небольшую дыру пролез Игараси, а затем Сано. Стоило отдать должное смекалке этих пьянчуг. На этот участок не падал свет уличных фонарей, а огромные кусты и сорняки хорошо скрывали почти полуметровую щель в стене. Всю неделю меня съедал интерес, куда же эти двое ускользают каждую ночь, и однажды утром, открыв глаза, я подумал, что мне все равно. Но на этом моя история с Сано и Игараси не закончилась. Случилось это на восьмой день, когда я увидел, как Чуя прижимает Осаму к стене и орудует рукой у него в штанах. Каждый раз, когда я видел их вместе, мне хотелось швырнуть что-нибудь тяжелое в наглое лицо Накахары и громко крикнуть, чтобы все услышали: ты взял то, что тебе не принадлежит. В тот день я долго ходил в дурном настроении, пока мне в голову не пришла ужасная идея. Я решил воспользоваться тайной дверью, о которой знали всего три человека. За стенами меня поджидала смертельная опасность, но мне хотелось сделать что-то рискованное, хотелось немного адреналина и риска. После того, как я удачно вернулся с первой вылазки, мной овладел некий азарт. Ситуация напоминала мне рулетку с пистолетом, в барабане которого один патрон. Пистолет не выстрелил и на следующий день. И так продолжалось почти всю неделю. Я тайком уходил из дома, покидал лагерь, ошивался по улицам города, ночевал в пыльных апартаментах, дружил с собаками, обходил все магазины, аптеки, а иногда убегал от зараженных и, чудом оторвавшись, начинал судорожно рыдать. Иногда я не понимал, почему плачу. Почему мне постоянно плохо. Я разрушался изнутри, медленно погибал, но никому не было до этого дела. Как и мне самому. Моя ночная жизнь была полна авантюр и неоправданных рисков. Но каждое приключение рано или поздно подходит к концу. В одну из таких ночей, я встретил человека, от которого не смог бы убежать, как бы быстры не были мои ноги. — Ты сегодня припозднился. — Я не могу приходить каждый раз, когда тебе вздумается меня повидать. — Этой ночью ты особенно раздражительный. Не расскажешь в чем дело? — Словно тебе не все равно! Вот имена, которые ты просил. Я протянул ему мятый листок и отступил на пару шагов, пытаясь рассмотреть яркие глаза из-под низко надвинутого козырька кепки. — Кумагаи. Мията. Ямаучи… И какая история нас ждет? — спросил он, со смешком в голосе. — С этим уж сам как-нибудь разберись, — ответил я, так как понятия не имел, под каким предлогом эти трое собирались внедриться к ним в доверие. — Что ж, с меня должок. Ты все еще не передумал, малыш Рюноске?