Пока дышу, надеюсь

***

Постоянно думаю о трупах на контейнерном пункте. Как они там оказались? Что привело этих людей туда? Может, кто-то намеренно загнал их в угол, словно скот и скормил той твари? Если бы только Аксель не располовинил девчонку… О. Дазай.

Первый раз, когда Рюноске Акутагава решился покинуть убежище, стояла глубокая ночь. Напротив дороги тускло горел фонарь, громко квакали лягушки, в соседском доме кто-то расхаживал с чашкой в руках и пританцовывал. На первом этаже было тихо. Все либо спали, либо занимались делами, о которых Акутагава не хотел думать. Когда стрелка на часах перевалила за двенадцать ночи, он сполз с кровати и вытащил из-под нее старенький потрепанный рюкзак. Внутри лежали заряженный пистолет, охотничий нож, фонарик, патроны, стилет и нетронутая пачка печенья. Он быстро закрыл сумку, словно делал что-то противозаконное, закинул ее на плечо и сбежал вниз по лестнице. Никто не услышал, как он спускался, как открылась входная дверь и закрылась спустя секунду. Выйдя из дома, Рюноске старался не бежать, несмотря на страх встретить знакомых людей. По привычке он поправил пустой рукав, натянул на голову капюшон и, незаметно пробежав под окнами соседей, скрылся в месте, которое когда-то старик Джонни пытался облагородить. Уже оказавшись возле стены, Акутагава стал сомневаться в правильности принятого решения. Лгать самому себе не было смысла. Он надеялся, что кто-то увидит его, поймает с поличным и образумит. Однако Осаму вслед за ним не бросился, и Рюноске, несколько раз воровато оглянувшись, начал бесшумно вытаскивать кирпичи. За стенами городка даже воздух казался ему другим. Холодным и недружелюбным. Деревья громко скрипели, отовсюду завывал ветер и лаяли собаки. На секунду его охватил страх, он повернулся к стене, собираясь вернуться, но мгновение паники прошло так же быстро и Рюноске со всех ног побежал вперед, не разбирая дороги. Второй раз за всю свою жизнь он делал что-то настолько безумное. Первый раз он убежал, чтобы отыскать Осаму, а теперь убегал от него. В темноте он не видел ничего и мчался по улицам Йокогамы, лишь уповая на свое везение. Конечно, луна освещала ему дорогу, но в заброшенном городе она была так же полезна, как мертвому припарка. И лишь пробежав несколько метров, споткнувшись о железную тележку и разодрав колено, он вспомнил о фонаре, который лежал у него в сумке. Время от времени Рюноске мерещилось, словно что-то преследует его. То ли это была игра теней, то ли он действительно видел огромный шипастый хвост и гигантские мохнатые лапы. Много раз он думал вернуться и столько же раз заставлял себя упрямо идти вперед, сжимая в потной ладони старый ржавеющий брелок с надписью «Нобу». В новом мире никто не проходил мимо аптек, торговых центров и продуктовых магазинов. Всякий сворачивал в эти три места, даже если побывал в них только вчера и не нашел ничего, что могло бы спасти от голода или хвори. Рюноске не был исключением. Он встал на разбитое стекло и потянул на себя пыльную скрипучую дверь. Над головой тихо зазвенел колокольчик, предупреждая о новом посетителе. Акутагава несколько минут стоял у входа, разглядывая погром. Стеклянные витрины были разбиты, на полу валялись электрические зубные щетки, пустые упаковки из-под салфеток, треснутый плазменный экран, разбитые растворы, давно высохшие на белом кафеле и много-много хлама, который никому не был нужен. Рюноске провел рукой по пустой полке и тяжело вздохнул. Каждый раз, при виде подобной картины, ему казалось, словно он попал в виртуальный мир. Словно Ацуши Накаджима снова нацепил на него свои странные нелепые очки и сунул джойстик в руки. Акутагава хотел закончить эту игру и вернуться в свою реальность, но не знал как. Вскоре, однако, его хандра прошла, и он заметно взбодрился. Все случилось из-за его неосторожности. Выходя из аптеки, он громко хлопнул дверью и на звон колокольчика стали сбегаться зараженные. Наученный горьким опытом, он отреагировал мгновенно и со всех ног помчался вниз, вдоль дороги, моля всех богов, чтобы она не завела его в тупик. Но именно в эту секунду боги решили покинуть его. Фонарь, который он остервенело сжимал в руке, начал мигать, а спустя четыре минуты отключился. В эту секунду Рюноске почувствовал себя самым неудачливым человеком на свете. Ему хотелось кричать, проклинать весь мир, громко жаловаться и сетовать, но судьба дала ему выбор. Либо он умрет, жалея себя в последние мгновения своей жизни, либо соберет волю в кулак и задумается о спасении своей задницы. Как бы сильно Рюноске не любил жалобы, этой ночью он решил выбрать второй вариант. Зараженные пробежали за ним почти четыре квартала, и за время своего длительного спринта, Рюноске много раз спотыкался, катился кубарем, ободрал скулу, колени и вывихнул палец. Вскоре он оказался в парке и, не придумав ничего лучше, вскарабкался на дерево. Одной рукой, казалось бы, задача почти невыполнимая, но страх перед смертью порой открывает в людях новые таланты, о которых они прежде не подозревали. Впрочем, умение лазать по деревьям ему мало помогло. Зараженные окружили его и долгие два часа штурмовали дерево. Когда кто-то особенно настырный пытался взобраться наверх, Акутагава скидывал его ногой вниз, либо бил рюкзаком по голове. И когда пошел третий час, ему в голову пришла безумная идея. Пристрелив одного зараженного, он поднял его наверх и измазался в крови с головы до пят. Дважды Рюноске стошнило и столько же раз он плакал от гнева и бессилия, копаясь голой рукой в зловонном трупе. В голове у него неустанно крутилась одна мысль: ты мог сейчас лежать в мягкой удобной постели и спать глубоким сном. Вымазавшись в крови зараженного, Рюноске просидел еще час на дереве, однако спасла его отнюдь не сомнительная задумка, а громкий зловещий вой, на который сбежались все инфицированные. Ближе к рассвету, уставший и измотанный от длительной погони, он решил, что, несмотря на риски, проведет час-другой в первом попавшемся доме, отдохнет, кое-как смоет с себя кровь и немного подремлет. Все равно его никто не хватится. Дом, на который пал выбор Рюноске, был небольшой, но уютный, а входная дверь была приветливо открыта. Сколько бы раз Акутагава не стучал по фонарю, он так и не включился. То ли дело было в батарейках, то ли он сломал его еще в тот день, когда светил Ацуши в лицо, и Накаджима не нарочно ударил его рукой в шуточном бою. В доме стояла кромешная тьма. Окна были закрыты, а плотные синие шторы не пропускали в гостиную ни лучика лунного света. Рюноске опустился на корточки, открыл сумку и вытащил полупустой коробок со спичками. Всякий раз, когда он сталкивался с задачами, в которых нужно было задействовать обе руки, он начинал неосознанно нервничать и терять самообладание. Иногда он мог заплакать от бессилия, а иногда в гневе сломать первое, что попадалось ему под руку. Обхватив маленький коробок коленями, он поджег спичку и все те тридцать секунд, что она горела, осматривал комнату. Сначала его взгляд упал на татами, дубовый столик, плетенные пуфы, чайный сервиз, а затем на небольшой подиум, на котором стоял огромный черный диван и два кожаных кресла по обе стороны. Вдруг Рюноске в ужасе вскрикнул, выронил спичку и отпрянул назад. В гостиной снова воцарился мрак. Тихо скрипнуло кресло, словно кто-то пошевелился на нем, затем раздался глухой стук. Рюноске, побледнев от страха, бросился к двери, опрокинув на пути стол и разбив прекрасный чайный сервиз. Обливаясь холодным потом, он нервно шарил рукой по стенам, пытаясь отыскать дверь, которую предусмотрительно закрыл. Каждый миг, каждое мгновение, что Рюноске искал выход из этого ада, он боялся, что вот-вот чужая рука ляжет на его плечо. Однако, к огромному удивлению, сначала он услышал задиристый смешок, а затем громкий веселый хохот. — Сделаешь еще шаг, и я оторву тебе ноги, — резко произнес незнакомец, перестав смеяться. Рюноске окаменел, по его спине пробежал табун мурашек, а волосы на затылке встали дыбом от испуга. Он не шевелился почти минуту, однако самому Акутагаве казалось, что прошла вечность. За эту минуту он подумал о делах, которые не успел завершить, пожалел, что покинул лагерь, что отошел так далеко, когда первые несколько дней ограничивался простой прогулкой возле стен городка. Когда оцепенение прошло, он очень медленно повернулся и крупно вздрогнул, увидев узкие зеленые зрачки, светящиеся в темноте. — И что калека забыл посреди ночи в таком месте? Рюноске поджал губы, едва удержавшись от ответной дерзости. Вне всякого сомнения, перед ним находился совершенный. И не нужно было обладать великим умом, чтобы догадаться, кто именно. В последние несколько дней имена близнецов всплывали слишком часто. Оставалось выяснить, который из них сидит перед ним, и рядом ли второй. Как бы то ни было, эта информация вряд ли облегчила бы его положение. — Странные у тебя глаза, — произнес Акутагава, полностью проигнорировав вопрос. Страх ушел, оставив толику безумия и адреналина. А может, он просто не надеялся выбраться из этой комнаты живым и увидеть рассвет. — У остальных совершенных они не такие. Кресло снова скрипнуло. Казалось, слова Рюноске огорошили незнакомца. Подперев голову рукой, он долго постукивал пальцами по подлокотнику, сверля его язвительным взглядом. — Совершенных? Какая безвкусица. — И то правда. Совершенства вам не достичь и за всю вашу вечную жизнь, — ответил Рюноске, мысленно прокляв себя за длинный язык. Хотя, какая разница, если этот дом станет ему могилой? — Смотрю на тебя и не могу понять. Ты бесстрашный или просто идиот? — Я отчаянный идиот, — ответил он. — Невезучий, слабый, а еще, как ты выразился, калека. Совершенный фыркнул и поднялся с кресла. Чем ближе он подходил, тем сильнее пятился назад Рюноске. Когда его спина ударилась о стену и отступать было некуда, он зажмурил глаза и выпятил дрожащую руку вперед. — Ты забыл добавить… трус, — прошептал совершенный и дернул на себя шторы. Тусклый свет залил комнату, обнажив жуткую картину, которая скрывалась за темнотой. На подиуме, возле стола, валялся женский труп, с пустыми глазницами и оторванным скальпом. Все пальцы на ее руках были сломаны и съедена половина лица. Акутагава догадался, что это был за глухой стук, который он услышал в темноте. Звук падающего на пол тела. Внезапно он опустился на корточки и начал громко смеяться на грани истерики. Незнакомец, совершенно сбитый с толку, взглянул на него в замешательстве. — Не могу поверить! — закричал он, продолжая истерично смеяться и плакать. — Из всех мест, из всех домов в этом чертовом городе, я выбрал именно тот, внутри которого находился ты! Просто…убей меня и закончим на этом. Вдруг он замолчал и поднял красные заплаканные глаза на совершенного. Он выглядел совсем молодо. Не старше двадцати лет. У него были прямые каштановые волосы, спадающие на плечи, тонкая линия губ и ровный нос, на кончике которого красовалась небольшая родинка. — Ты всегда такой чудаковатый? — спросил он, сложив на груди руки. — Мы знакомы всего десять минут, а ты уже поплакал, впал в истерику и мысленно похоронил себя. Я калек не трогаю. Хочешь сдохнуть, поищи веревку. — Теперь все встало на свои места. Вероятно, дама, которую ты съел, не была калекой? — едко заметил Рюноске. Совершенный притворно улыбнулся. — Провоцируешь меня? — Сам ведь сказал, что калек не трогаешь. Так чего бы не подразнить зверя? — Как, говоришь, тебя зовут?.. — Рю…у, — ответил Акутагава, запнувшись. — Рюу? — переспросил он, и в который раз захохотал, схватившись за сердце. — А не слишком ли громко для такого труса? Этот издевательский тон не на шутку злил Рюноске, но парень был совсем юнцом, в отличие от остальных совершенных, которые не раздумывая свернули бы ему шею, либо угрозами вытрясли бы из него всю информацию. — Да, мои родители были теми еще юмористами, — ответил он, осторожно приблизившись к окну. — А ты… — Ринья, — произнес он. — Сугавара. Акутагава вцепился в подоконник мертвой хваткой. Он был совсем не рад тому, что его худшие опасения подтвердились. Во время собраний Федор часто упоминал близнецов, но Рюноске либо смотрел в окно, либо считал мух на потолке, уверенный, что информация о братьях никогда ему не пригодится. Тем не менее кое-что о них он все-таки знал. Близнецы Сугавара были жестоки и неуправляемы, словно псы, сорвавшиеся с цепи. Они убивали ради забавы, потешались над жертвами, а порой вырезали целые группы невинных людей. Тогда-то Федору и пришлось брать ситуацию под контроль. Рюноске почувствовал, как по виску скатилась капля пота, а мокрая футболка прилипла к спине. Он почти был уверен, что Ринья прекрасно слышит, как громко и быстро стучит его сердце, словно заведенный мотор. Однако Сугавара виду не подавал. Взгляд этого парня всегда был какой-то хитрый и проказливый, и что бы он не говорил, в конце любой его фразы всегда не доставало «но». «Тебя зовут Рюу? Я верю, но…». «Я не убиваю калек, но…». Неожиданно Ринья начал ходить кругами по комнате, сложив за спиной руки. Иногда он останавливался, принюхивался к чему-то в воздухе, странно улыбался. — Эй, дружок, не напомнишь откуда ты явился?

***

Мне кажется, Рюноске отдаляется от меня. С каждым днем между нами растет стена из тайн и секретов. Однажды она поднимется настолько высоко, что я не смогу через нее перепрыгнуть. Ацуши Накаджима.

Федор Достоевский ценил каждую минуту своей жизни и предпочитал тратить ее с умом. Отдых он считал бесполезной тратой времени и потому мог по пальцам пересчитать дни, когда позволял себе полениться, либо отмахнуться от дел. Сегодня, однако, он впервые проснулся с мыслью, что не желает думать о проблемах и способах благоустройства города. Ему казалось, словно он не отдыхал вечность. С того самого момента, как последствия взрыва упали на его плечи. Иногда Достоевский прокручивал в голове разговор с отцом и думал, каким бы мог быть мир сейчас, не возомни он себя богом. Тем не менее он не держал на отца зла и не упрекал его за любопытство. Разве поступил бы он иначе на его месте? Проснувшись в шесть утра, Федор долго раздумывал, куда ему податься. Это место должно было быть непопулярным и самую малость отталкивающим, чтобы никому не пришло в голову искать его там. Выбор был очевиден. Огород старика Джонни. Он находился прямо за стеной городка и тянулся на метров сто в ширину и длину. Там же стоял небольшой деревянный домик, ветхий сарайчик и глубокий погреб, куда Джонни носил всю подстреленную дичь и туши животных. Федор неоднократно отбирал у старика его добычу, так как она могла быть инфицирована, а потому и смертельно опасна, однако Джон, вместо благодарности, покрывал лидера нецензурной бранью, а порой, бывало, даже наставлял дробовик. Впрочем, Федор спокойно относился к нападкам старика и всю брань пропускал мимо ушей. В шесть утра в городке еще бывало тихо и спокойно. В такую рань вставали только военные и специальные отряды, выезжающие на патруль и за провиантом. Дозорные на сторожевых вышках широко зевали, расхаживая с оружием в одной руке и стаканом кофе в другой, ожидая конца смены. Арата рвал и метал, и бедолаги, под его командованием, едва осмеливались поднять головы. Накаджима, казалось, никогда не спит. Этот парень с самого утра сидел на веранде и о чем-то громко разглагольствовал, время от времени дергая Кая за руку. Пожалуй, Эрскин был единственным, кто заметил Федора, но не подал виду, словно поняв его намерения. Джонни Достоевский нашел в огороде. Он сидел возле одной из клубничных грядок и вырывал голыми руками сорняки. Федор, внимательно осмотрев его с ног до головы, улыбнулся. На нем была цветастая вязаная кофта, с рваными рукавами, растянутые спортивные штаны, резиновые сапоги и черная шапка конусом торчала над ушами. — И чего тебе не спится с утра? — спросил Федор. Джонни смачно сплюнул на землю и почесал седую бороду грязными руками. — Кончай языком молоть и помогай! — рявкнул он, не поворачивая головы. Федор опустился на корточки, возле второй грядки, подвернул рукава и начал дергать сорняк. — Куда тебе столько урожая? — Куда?! — возмутился старик. — Так я тебе скажу, куда! Ты, должно быть, не в курсе, что твои молодцы по ночам все с моего огорода таскают? Клянусь, в следующий раз я церемониться не буду! Возьму да подстрелю кому-нибудь задницу! Ебланы, бляха! Федор засмеялся, но под злым буравящим взглядом Джонни сразу замолк. — Да брось. Что они у тебя тут украдут? Несколько незрелых клубник? Черешню, которую и так птицы склевали? Кислые яблоки? Если кого-нибудь поймаешь или узнаешь в лицо, дай знать. Отправлю к тебе на исправительные работы. Джонни открыл рот и быстро закрыл. Предложение Федора моментально задобрило его. Он стянул шапку, вытер со лба испарину и нахлобучил обратно. Достоевский тяжело поднялся, держась за спину, взял в охапку выдернутые сорняки и понес к остальной куче. Ближе к восьми часам старик наконец выдохся. Он сел под небольшим навесом и вытащил из плетеной корзинки табак и бумагу. За два часа они не обмолвились и словом. Достоевский работал словно заведенный, не отвлекаясь ни на воду, ни на солнце, ни на ворчание соседа под боком. Он часто сюда наведывался, когда хотел подумать в тишине. Работа руками требовала минимум умственной нагрузки. Обычно Джонни никогда не вмешивался и просто был рад бесплатной рабочей силе, однако сегодня Федор был сам не свой. Тем не менее, понаблюдав за ним еще какое-то время, старик решил, что это не его дело. Он был хорош в охоте, в растениеводстве, пчеловодстве, скотоводстве, прекрасно ловил рыбу и делал отменные чучела животных. А когда дело касалось людей, он всегда умывал руки. — Будешь самокрутку? — спросил он, обмахиваясь веером из картонной бумаги. Федор стянул с себя мокрую рубашку, бросил ее на куст дерева и начал разминать плечи. — С твоей слюной? Пожалуй, откажусь. — Брюзга, — фыркнул он, махнув на него пятнистой морщинистой рукой. — У меня, знаешь ли, всего пара зубов, но я все равно чищу их раз в неделю. Не каждый из твоих таким похвастает, а? Старина Джонни за гигиеной следит. Так что нечего нос воротить! Федор подвинул стул и сел рядом со стариком. Джон выдохнул облако дыма и слегка пихнул его в плечо. — К слову. Давно у тебя спросить хотел, да все забываю. Что ты собираешься делать с демографическим кризисом? — С чем?.. — Достоевский откинулся на скамейку, отмахиваясь от мелкой мошкары ладонью. — Ну сам посуди! Людей у нас нынче мало. А вы, господа, на человечину падки. Да и без того они дохнут, как мухи. Чего уж разглагольствовать! Так вот… — старик отложил самокрутку в сторону и сел вполоборота. — Мне тут подумалось, что пора бы нам эту проблему решать. — Правда? — Федор подпер голову рукой и приподнял бровь. — Полагаю, ты уже решил, как. — Конечно! — воскликнул он. — Мне неудобно об этом говорить, но… решение проблемы, сынок, у нас перед глазами, — он кивком головы указал сначала на свою промежность, затем Федора. — Пора оплодотворять самок. — Блять, Джонни! Как ты заебал! — Вечно одно и то же! Только подашь крутую идею и тебя тут же сворачивают! Старик Джонни безумный! Старик Джонни несет какую-то чушь. Этот старый гандон снова пытается нам что-то втюхать! — прокричал он фальцетом. — Больше никаких вам идей! Ясно?! За их спинами раздался шорох, а затем прозвучал мягкий спокойный голос. — Как знал, что ты прячешься здесь. Джон вскочил на ноги и вновь разразился руганью. — Кого опять сюда привело?! Здесь что, где-то висит табличка с… Оо-о, Александр… — старик резко замолчал и неловко стряхнул пепел с бороды. — Забудь все, что я сказал. Ты можешь приходить в любое время. — Вот это лицемерие, — возмутился Федор. — А ты пошел на хуй! — рявкнул он и, демонстративно фыркнув, прошел мимо. — Очень по-взрослому, Джон! — Достоевский тяжело вздохнул и перевел взгляд на растерянного Алека. Тот сконфуженно ковырял ногой землю, потирая ладони друг о друга. — Мы можем поговорить? — Да, конечно… — Федор указал на деревянный стульчик напротив, а сам слегка подвинулся назад, чтобы между ними оставалось небольшое расстояние. Алек зашел под навес и, оглянувшись вокруг, неуверенно присел. Старик копался где-то в грядках, но совершенный был уверен, что он занял позицию, с которой все прекрасно видно и слышно. — Наш последний разговор… — тихо произнес Алек, нервно покручивая в руках полупустой пакетик с табаком. — Не хочу, чтобы между нами были недомолвки и недопонимания. Я долго рассуждал, сказал ли ты мне что-то важное в тот день или я просто не так понял. — И к чему в итоге пришел? — осторожно спросил Достоевский, наблюдая за выражением его лица. — Честно? Я не знаю, Федь, — он пододвинул к себе грязный стакан Джона, на дне которого болталась муха, в недопитом кофе, осторожно вытащил ее и положил обсыхать на стол. — Мы с тобой дружим с детства и больше всего я боюсь сделать скоропостижные выводы. — Ты выглядишь расстроенным, — сказал Федор, с трудом подавив желание встать и уйти. Не было в мире человека, который понимал бы его лучше, чем Александр Камински. Порой ему удавалось угадывать его мысли и опережать слова, которые он еще не произнес. И Федор ни за что не поверил бы в его речь о «скоропостижных выводах». Алек был не глупее своего лучшего друга. И за столько лет, он без сомнений догадался, что за их дружбой скрывалось нечто большее. Догадался бы даже Спенсер, хоть раз увидев, какими глазами Федор смотрит на Александра, когда никого нет рядом. — У меня нет причин расстраиваться, — ответил он, внимательно наблюдая за спасенной мухой, которая упорно пыталась взлететь вверх. С седьмой попытки ей это удалось. Однако едва Алек успел порадоваться, как она вновь упала в стакан. Федор закатил глаза. — Знаешь, мне осточертело ходить вокруг до около. Почему ты не мог просто подойти ко мне и спросить, что я имел в виду? — Камински побледнел на глазах, и Достоевский решил сжалиться над ним. — Я говорил не о тебе. Блондины не в моем вкусе. И вновь, сделав шаг вперед, он отступил на десять назад. Во всяком случае он не хотел давить на Алека и ставить его перед выбором. Разве не так поступают, когда любят? Порой соблазн, словно демон-искуситель нашептывал на ухо самые жестокие способы достижения желанной цели, но Федор оставался к ним глух. Да, он не мог похвастать такими чертами, как человеколюбие и доброта. Он привык внушать страх, манипулировать и подчинять, и единственная причина из-за которой он никогда не переходил черту, это боязнь, однажды обернувшись, увидеть осуждение в его глазах. Последние несколько дней Федор раздумывал над словами Осаму. Дазай сказал, что будь перед ним такой выбор, он пошел бы по пути принуждения. Но сказал бы он то же самое сейчас? Смог бы причинить Накахаре вред? Смог бы сделать что-то против его воли? — Тогда кто в твоем вкусе? О ком шла речь? — спросил Алек, слегка сжав его палец. Федор вымученно улыбнулся. Иногда он смотрел на его лицо и пытался вспомнить, за что полюбил его. О, Александр обладал прекрасными качествами, из-за которых трудно было оставаться к нему равнодушным. Однако Федор припомнил, что его любовь начиналась с ненависти. Не привыкший и не видевший прежде таких людей как Камински, Достоевский при первой же встрече подумал, что этот парень со странностями. Столкнувшись с ним во второй раз, он пригрозил сломать ему нос, если тот еще раз спросит, как у него дела и почему он такой грустный. Их третья встреча произошла в больнице, куда его привезли после драки с одноклассником. Алека он увидел возле автомата с напитками. Он стоял в больничной одежде, переминаясь с ноги на ногу и считал мелочь в кармане. Федор видел, как перед этим он отдал купленную банку содовой неизвестному пацану с огромным пластырем на носу. «Зачем ты отдал ему свой напиток, если у тебя нет денег на новый?» — спросил он, не выдержав. Алек добродушно улыбнулся и смущенно завел руки за спину. «Он сказал, что очень хочет пить. Как я мог отказать?». — Долго еще тужиться будешь? Моя четвертая жена и то быстрее двойню родила! Говори уже! — нетерпеливо рявкнул Джонни, придерживая резинку старых штанов одной рукой. Алек взволнованно поерзал на месте и потянулся было за сигаретой, которую скрутил старик еще перед его приходом, но Достоевский опередил его. Он смял сигарету в руке и отряхнул ладони. — Аксель, — произнес он, со шкодливой улыбкой.

***

Правильно говорят, что человек способен адаптироваться где угодно и при любых условиях. Спустя неделю я спокойно разгуливал по городу, совсем не волнуясь, что однажды меня могут поймать. Разве в нашем убежище был закон, запрещающий по ночам куда-то уходить? Каждый из моих соседей был занят благоустройством личной жизни. Насколько успешно шли их дела, я не знал, так как наши вечерние посиделки канули в прошлое. Сначала перестала приходить Ясу, так как задерживалась в лазарете. Затем Осаму и Чуя. Эти двое всегда где-то пропадали, а затем возвращались красные и растрепанные. Я не подавал виду, но их счастливые лица злили меня. Вскоре приходить на вечерние посиделки перестал я. Ацуши, конечно, был моим лучшим другом, но из-за слепоты он часто нервничал, мог без повода наорать, оскорбить, либо отвесить несколько саркастичных шуток, которые всегда точно били в цель. Все мы жалели его и потому отмалчивались, понимая, как тяжело ему приходится, однако Кай никогда с ним не церемонился и мог одернуть в любой момент. Мой переезд к Алеку почти состоялся. Я перенес свои вещи, обставил комнату, но все равно большую часть времени проводил в старом доме. Как-то Александр тактично намекнул, что смысла от моего переезда не будет, если я продолжу каждый день таскаться в место, внутри которого находился источник моих проблем. Вскоре я начал отучать себя от дурной привычки, несмотря на то, что порой скучал по друзьям. Но видеться с Осаму я не хотел и самую малость боялся, потому что моя любовь к нему превращалась в одержимость. Проживать с Алеком в двухэтажном доме было странно и непривычно. Он будил меня по утрам, готовил завтраки и ужины, даже когда сам не мог на них остаться. По вечерам мы сидели в гостиной, подолгу беседовали, либо читали в тишине. Но не все было так идеально, как казалось бы на первый взгляд. Я постоянно забывал, что Александр один из совершенных. Его могли выдернуть посреди ночи, иногда он не появлялся дома по несколько дней, а когда выдавалась свободная минута, Федор взваливал на него мелкие поручения. Но даже уставшим и измотанным, он всегда находил время зайти ко мне, поздороваться, справиться о моих делах и самочувствии. И каждый раз, глядя на эту добрую улыбку, мне становилось стыдно перед ним. И вот, проснувшись однажды утром, я поклялся себе, что покончу с ночными вылазками. Своей клятве я был верен до обеда, пока не узнал от Ясунори, что Осаму отправляется на другую базу, на целых три дня. Чую, само собой, он брать не собирался, так как объект неоднократно подвергался нападениям мутированных. Туда же, помнится, когда-то направился Баз. Но Накахара без дела тоже сидеть не собирался и, несмотря на возражения Дазая, напросился в разведывательный отряд. Той же ночью я тайком покинул убежище. — Кумагаи. Мията. Ямаучи? И какая история нас ждет? Каждый раз, предавая своих друзей, я чувствовал, как опускаюсь на дно. Иногда мне хотелось остановиться, повернуть время вспять и не заходить в тот дом, однако это были лишь несбыточные мечты. Никто на этот раз не простил бы меня, как бы сильно я не раскаивался. По моей вине погибли люди. Всех шестерых шпионов Натан умертвил. Ринья уверил, что их смерть была безболезненной и быстрой, но все мы знали, как Натан относился к шпионам и предателям. О безболезненной смерти и речи быть не могло. Но, уже наворотив дел, отступать было поздно. Имена людей, которых собирался подослать Федор, были в руках Сугавары. — С этим уж сам как-нибудь разберись. Я не в курсе. Ринья убрал листок в карман и похлопал меня по плечу. Рядом с ним меня всегда охватывало беспокойство. Этот парень не вызывал доверия. Может, дело было в его кошачьих глазах, с хитринкой, может, в манере речи. Он постоянно нес какую-то чепуху и сам же над ней смеялся. До чего же неприятный тип. — Что ж, с меня должок. Ты все еще не передумал, малыш Рюноске? — спросил он, поправляя шнурки на белых кроссовках. Я не видел его лица за волосами, но понял, что он улыбается. — Прекрати называть меня малышом. Ты младше меня! — Оо-о… — театрально сокрушился он. — Тебя это расстраивает? — Нет. Просто… неважно. Вряд ли мы с тобой еще увидимся. — Как знать, — Ринья плюхнулся на диван и похлопал по нему ладонью, приглашая меня сесть рядом. Словно собаку подзывал, ей-богу. Я стоял в углу комнаты, точно наказанный ребенок, и не хотел двигаться дальше. В этом крохотном уголке мне было комфортнее, чем на огромном диване рядом с Сугаварой. Каждый раз, совершая дурной поступок, я вспоминал свою покойную бабушку и ее слова про дьявола на плечах. Иногда я вглядывался в зеркало и, казалось, видел его. День за днем он становился все больше, уродливее и тяжелее, совсем как мои грехи. Что-то ударилось о стекло, и мы повернули головы. Инфицированные сновали по двору и карябали стекла. Ринья не любил, когда нас что-то отвлекало от разговора, но еще больше ему не нравилось пачкаться в крови зараженных. Ее зловонный запах выветривался очень долго. И если простые люди едва его переносили, страшно было представить, как страдали совершенные со своим обонянием. Ринья все же поднялся с дивана, открыл окно и одним мощным ударом охотничьего ножа, прибил голову зараженного к железному отливу. Я сильнее вжался в свой уголок, пытаясь не выказывать страха. Сугавара слегка наклонил голову вбок и улыбнулся. Он всегда так делал, когда к чему-то прислушивался. — Эй, меня не нужно бояться. Пока ты на нашей стороне, я в ответе за твою жизнь. — Я не на вашей стороне! — Правда? — спросил он, присев на край журнального столика. — А как же те несчастные, которых ты нам выдал? Или… — он вытащил мятый листок из кармана белого худи и слегка потряс его, — вот эти бедолаги, которые даже не подозревают, что идут на верную смерть? — Они и так отбросы! — Тебе ли решать? Я едва не задохнулся от возмущения. Какое право он имел осуждать меня, когда у самого за плечами были сотни убитых людей. — А ты и твой братец были заживо погребены за гуманные поступки? Ринья приподнял бровь. — И как ты дожил до своих лет с таким языком… — Мне такое часто говорят, — фыркнул я. — Ладно-ладно, не кипятись. Выкладывай, какая требуется услуга. Я молчал, исподлобья глядя на нахмуренное лицо Сугавары. Он терпеливо ждал, беззвучно постукивая пальцами по колену. На секунду мне померещилось неодобрение в его глазах. Он словно предостерегал меня этим взглядом, и впервые я осознал по какому тонкому льду хожу. — Мне нужно, чтобы ты избавился от одного человека, — я вышел из тени и начал расхаживать по комнате, так как стоя на одном месте не мог говорить из-за сильного волнения. — Он будет в военном грузовике. Отличишь его сразу. Рыжеволосый, хромает, нет одного глаза. Ринья потупил взгляд. — Избавиться… то есть, убить? — Нет! — крикнул я в ужасе. — Просто сделай так, чтобы он больше не вернулся в лагерь. Никогда. — Чем же он тебе так насолил? — Это не твое дело, — буркнул я. Все мое тело мелко трясло. Это был страх, самый настоящий ужас. И чувствовал я себя не менее паршиво. Смогу ли я после такого смотреть своим друзьям в глаза? Улыбаться? Делать вид, что ничего не произошло? Если бы Чуя только знал, как я сожалею. Как сильно мне не хотелось опускаться до такого. Мой разум словно разделился на две воинствующие между собой половинки. Одна толкала меня на преступление, другая умоляла опомниться. Я не заметил, как Ринья подошел ко мне вплотную и прижал к стене. Несмотря на разницу в возрасте он был выше на целую голову. — Ты уверен, что это хорошая идея, малыш Рю? Иногда разумнее отпустить человека, который к тебе равнодушен. Я, разозлившись, попытался оттолкнуть его, но он не сдвинулся ни на сантиметр. — Во-первых, это не твое дело. Во-вторых, я ясно дал понять, что мне не нравится, когда меня называют малышом. И в-третьих, ты мне должен. — Хорошо, — Сугавара вернул свою мерзкую ухмылку и отвесил мне издевательский поклон. — Слушаюсь и повинуюсь. И тут я решил задать ему вопрос, который мучал меня долгое время. — Почему всегда приходишь ты? Почему не твой брат? — А с чего ты взял, что прихожу всегда я? — он засмеялся. — Ты просто не умеешь нас отличать.