Пока дышу, надеюсь

***

Рюноске Акутагава часто упрекал себя за робость, неуклюжесть и неуверенность в себе. В детстве, бывало, он часто смотрел кино, сериалы и представлял себя на месте главного героя. Иногда он вырезал меч из картона, цеплял на плечи платок матери и гонялся за невидимым врагом по гостиной, представляя, что спасает попавших в беду людей. Когда игра подходила к концу и приходилось снимать импровизированный плащ, он всегда чувствовал себя подавленным. Ведь за пределами дома его ждала другая жизнь. В детском саду Рюноске был настолько стеснительным, из-за чего порой мог заплакать, потому что боялся обратиться с просьбой к воспитательнице или заговорить с кем-то из группы. С годами ситуация едва ли изменилась. Школьные годы для Акутагавы были ужасно мучительны. Все вокруг потешались над ним, считали чудаком, могли намеренно пихнуть, отобрать обед или карманные деньги. И вот, после очередного дня, полного унижений и насмехательств, Рюноске решил, что должен что-то сделать со своим характером. Стать более раскованным, говорливым и, в конце концов, не стесняться давать отпор обидчикам. Удобный случай показать себя подвернулся ему спустя несколько дней. Он увидел, как местные задиры перекрыли дорогу девушке, отпуская грязные шуточки в ее адрес. У Рюноске не было картонного меча, с которым он любил играть в детстве, зато была храбрость и искреннее желание помочь. Впрочем, реальность оглушила его так же сильно, как и увесистый удар по голове. Хулиганы, заливаясь смехом, схватили его за ноги и руки, бросили в мусорный бак, полный отходов, и накрыли крышкой. В тот вечер Рюноске многое переосмыслил. Не все нуждаются в спасении и не каждый поблагодарит тебя за геройский поступок. Рюноске Акутагава не был трусом. Он не боялся задир и местных хулиганов. Не боялся темноты, призраков и других выдуманных монстров. Все его проблемы были в стеснительности. Порой он мог позволить дать себе по лицу, лишь бы не привлекать внимание. Лишь бы зеваки не собирались вокруг и не тыкали в него пальцем. Он любил тишину и спокойствие. Но почти каждый третий интерпретировал это как трусость. Вскоре Рюноске понял, что его все это время преследовало еще одно чувство, которое он прежде не осознавал. Это была апатия. Абсолютное безразличие ко всему. Он часто думал над вопросами, на которые ни у кого не было ответов, либо они казались ему неправдоподобными и притянутыми за уши. Главный вопрос, над которым бился Рюноске, — в чем же смысл жизни? Зачем человек рождается на свет, как и все живое? В чем цель его появления? К чему прилагать столько усилий, если в конце все обернётся в прах? Жизнь — это клетка, в которую человека заключают с момента рождения и освобождают в минуту смерти. Жизнь — это бессмысленный круговорот событий. Жизнь — это огромный список дел, от которых нельзя отклониться, иначе так называемая жизнь превращается в выживание. Акутагава постоянно раздумывал, что бы он спросил у бога, выпади ему такой шанс. «Неужели ты не смог придумать ничего получше?». У Рюноске не было отца, зато были прекрасные отношения с матерью. Конечно, она не всегда могла уделить ему должного внимания, и поэтому он частенько приходил к ней на работу, где часами сидел в зоне ожидания, наблюдая за клиентами матери. Это были разные люди: взрослые, дети, старики и женатые пары. У Рюноске никогда не возникало желания заговорить с кем-либо из них. Он просто наблюдал со стороны и пытался угадать, что привело сюда этих людей. Однажды он увидел его. Молчаливого, хмурого и отрешенного от всего мира. Осаму сидел на скамейке, в самом дальнем углу, и держал в руках раскрытую книгу. Однако его глаза совсем не двигалась, а страницу он не переворачивал больше получаса. Рюноске долго набирался смелости подойти и заговорить с ним, но, стоило ему только подняться со стула, как открылась дверь и прозвучал голос его матери. С тех пор Рюноске начал приходить каждый день и, спустя некоторое время, ему удалось установить контакт с этим мрачноватым парнем. Акутагаву завораживало в нем все. Манера речи, рассудительность, холодное спокойствие и взгляды на мир, которые так напоминали его собственные. После знакомства с Осаму, жизнь уже не казалась Рюноске столь обременительной. Он с радостью вставал по утрам, ходил в школу и прятал улыбку, которая невольно появлялась на его губах при одной мысли о предстоящей с ним встрече. Со временем Акутагава стал замечать, что на теле Осаму каждый раз появляются новые раны. Едва заживала одна, как на следующий же день он приходил с новой. Это были порезы, ушибы, странные синяки, словно от удушья. Дазай часто носил свитера с высоким горлом, прятал под перчатками руки и никогда не говорил о себе, когда Рюноске задавал наводящие вопросы, пытаясь узнать его поближе. Как бы сильно он ни пытался сблизиться с ним, Осаму держал его на расстоянии вытянутой руки. Тем не менее Акутагава не сдавался. Как бы сильно ни обижало его поведение Дазая, он всегда вспоминал первый день их знакомства. «Если ты будешь постоянно молчать, моя мама ничем не сможет тебе помочь», — сказал он тогда, подсев непозволительно близко. «Твой отец очень жуткий. Он оставляет на тебе эти раны?». «Я случайно подслушал разговор матери, она сказала, что тебе очень одиноко. Знаешь, я могу быть неплохим другом! Если согласен, ничего не говори… Вот и договорились!». Вскоре разговоры в пустоту дали плоды. То ли Осаму надоел этот назойливый парень под боком, то ли он искренне им заинтересовался. Слово за слово, и они проговорили несколько часов подряд, не заметив, как быстро пролетело время. Несмотря на холодный тон и порой резкость своего нового друга, Рюноске тянуло к нему как магнитом. Ночью он не мог дождаться утра, а встретившись с Осаму, испытывал острую нужду поговорить с ним, случайно прикоснуться и сделать невозможное — рассмешить. Но однажды случилось то, чего Акутагава совсем не ожидал. Осаму внезапно переменился. Исчез тот равнодушный, саркастичный и надменный юноша, а его место занял незнакомец, который всем мило улыбался, был добр к окружающим и строил из себя слабака, едва способного поднять пятикилограммовую гирю. Особенно это проявлялось в присутствии Накахары. Чую Рюноске невзлюбил с первой же встречи, так как резкие изменения в Осаму сопоставил с его появлением. — Нечего рассказывать, — ответил Рюноске, дернув плечом. Федор за его спиной выпрямился. Столько часов его беспрерывно съедали чувство вины, тревога и страх, что, наконец, оказавшись лицом к лицу перед своими грехами, Акутагава испытал невероятное облегчение. Он перестал бояться, словно все, что могло произойти дальше, не имело никакого смысла. Он не злился на Федора за то, что он привез его сюда. Ведь Достоевский столько раз протягивал ему руку помощи и протянул бы еще раз, будь Рюноске с ним откровенен. Нет… Федор бы сделал все возможное, чтобы замять это дело и утаить от всех его неподобающий поступок. Рюноске не злился и на Алека. Этот парень словно всю дорогу взглядом просил его сознаться. Сколько раз за эти три часа в машине он задавал ему наводящие вопросы? Говорил о прошлом, о дружбе, преданности друг другу. Из всех сил пытался спасти утопающего? И даже Ринья, черт бы его побрал, по-своему намекнул, при последней их встрече, что он затеял заведомо проигрышную игру. — Все ведь и так уже догадались. — Я не догадался, — прошептал Чуя, вперив в Рюноске тяжелый взгляд. — Не объяснишь? Акутагава поморщился и прикусил изнутри щеку. Интересно, каких размеров сейчас демон на его плечах? Прогнулся бы он от тяжести его веса? — Я. Тебя. Ненавижу, — медленно выговорил он. — Люблю. И столь же сильно ненавижу. Считаю другом, но презираю всем сердцем. Чуя поджал губы и слегка попятился. Он бы упал, потеряв равновесие без костыля, но Хидеки, стоящий рядом, удержал его. Рюноске нашел в себе силы поднять голову и посмотреть в единственный целый глаз Накахары, в котором стояли слезы. — Врешь. — Нет, — он горько улыбнулся. — Я нашел тайный проход в стене и, когда в очередной раз увидел тебя с ним… решил выбраться из лагеря и испытать свою удачу. Все равно уже было нечего терять. Несколько раз мне везло, а потом я как-то забрался в дом, чтобы передохнуть, и встретил его, — Рюноске указал на Ринью. Сугавара смотрел прямо на него, но в его взгляде не было привычного озорства. Сейчас бы Акутагава ни за что не отличил его от брата. — Мы разговорились. Он узнал откуда я и предложил сделку. Имена шпионов в обмен на любую услугу. — Ублюдок! — крикнул Мейсон и швырнул в Рюноске тяжелую консервную банку. Федор, все еще стоящий за его спиной, поймал ее прямо перед лицом Акутагавы. Мейсон, увидев глаза босса, что-то сконфуженно пробормотал себе под нос. — О какой услуге ты попросил? — Чуя оттолкнул Хидеки и, хромая, подошел к Рюноске вплотную. — Говори. — Так и так знаешь. — Говори! — крикнул он, и Рюноске крупно вздрогнул. — Я попросил избавиться от тебя! — закричал он в ответ, не замечая, как по собственным щекам текут слезы. — Попросил сделать так, чтобы ты больше никогда не вернулся в лагерь! Чуя замахнулся, но его рука замерла на полпути. Он сжал край рубашки Рюноске и уткнулся носом ему в плечо. — То есть… убить меня? — спросил он, дрогнувшим голосом. — Отвечай, Рю. Ты хотел убить меня? — Нет. — Нет? — переспросил Федор. Алек бросил на него умоляющий взгляд, но Достоевский лишь нахмурился и прошел мимо. — Скажи, что ты подразумеваешь под словом «избавиться»? Чуя, по-твоему, новорожденный котенок, которого Ринья посадил бы в машину и бросил где-нибудь на окраине города? Что Ринья должен был сделать, чтобы Чуя не вернулся назад? Вежливо попросить? — Я не знаю, — Рюноске вытер запястьем глаза. — Я не думал об этом. Чуя отстранился от него и, не проронив ни слова, сел на брошенную Федором коробку. Он долго молчал, уставившись в одну точку. Все происходящее казалось ему чьей-то неудачной шуткой. Вот, сейчас Рюноске засмеется, ткнет в него пальцем и скажет: чувак, видел бы ты свою рожу. Чуя посмотрел на Акутагаву, но на его лице не было и следа улыбки. Накахара в отчаянии схватился за голову. Рюноске правда это сделал? Тот самый Рюноске, который столько раз прикрывал его спину? Спасал в самых безвыходных ситуациях? Сражался с ним бок о бок и делился последней едой? Рюноске… человек — спасший жизнь его сестры. У него было столько шансов избавиться от него не замарав руки, так почему сейчас? Накахара поднял голову, словно внезапно нашел ответ на свой вопрос, посмотрел на близнецов, затем на Федора. — Не хочешь рассказать, почему они здесь? Если память меня не подводит, этих двоих ты вместе с Осаму когда-то убил. — Мы вам не враги, — ответил Хидеки. — Правда? — Чуя презрительно усмехнулся. — И чего же вы тогда не вернулись, после того как восстали из мертвых? Может, вы заплутали по дороге и случайно попали не в тот лагерь? — К чему ты клонишь? — грозно спросил Ринья. — Не прикидывайся невинной овечкой. Ни для кого не секрет, что вы двое работаете на Натана. Этот ублюдок десятки людей казнил при вас. А вы палец о палец не ударили, чтобы это предотвратить! И мы должны поверить, что вы на нашей стороне? Да черта с два! — А ты не подумал, откуда у вас эта информация, если всех ваших шпионов Натан вычислил и демонстративно распял перед воротами лагеря?! Чуя истерично захохотал. — И я должен поверить, что вы без злого умысла присоединились к человеку, который вас расчленил и закопал в сырой земле? Должен поверить, что вы внезапно переквалифицировались в хороших парней?! После всех зверств, которые вы совершили? Вы, блять, вырезали целый лагерь! Приятно было убивать ни в чем неповинных людей? Упиваться своей силой? — Они это заслужили! — Ринья в бешенстве ударил кулаком по железной полке. Она сложилась в гармошку и упала с громким грохотом. Голди и Джиро, вскрикнув, отпрянули назад. — И чем же?! Отказались добровольно класть шею вам в пасть? — Они изнасиловали и повесили нашу сестру! — крикнул Ринья. Эрик, наблюдавший за Накахарой, с удивлением заметил, как бледнота накрыла его ровной полосой. Потрясенный, он то открывал рот, то закрывал, пытаясь подобрать слова, но в ту секунду, казалось, он напрочь забыл человеческую речь. Рюноске, знавший все о Ясунори, о ее нелёгкой судьбе, и долгих двух годах беспросветных изматывающих поисков, понимал, что почувствовал Чуя, услышав крик Сугавары, полный боли, отчаяния и какой-то безысходности. Позабыв о положении дел, он хотел подойти и подбодрить его, но замер, едва сдвинув ногу. Он больше не имел на это права. — Довольно. Я проясню ситуацию, раз на то пошло, — Федор встал посередине площадки, сложив руки за спиной. — Близнецов выкопал я. Как раз за день до того, как мы пошли проверять их могилу. — Что… — Чуя резко поднялся, но Федор, надавив на плечо, посадил его обратно и пригрозил пальцем. — После того, как мы расправились с братьями, — продолжил он, — мне не давала покоя мысль, что все убитые были из одной группировки. Так уж вышло, что мы столкнулись с близнецами, когда они пребывали не в самом хорошем расположении духа. Само собой, конструктивного диалога у нас не получилось. Вернувшись в Йокогаму, я решил повторить попытку. — Но почему ты не мог поговорить с ними при нас? — в недоумении спросил Алек. — Потому что в лагере было полно шпионов и подсадных уток. Во-первых, нужно было пустить слух, что могилы пустые, а во-вторых, такие дела я предпочитаю проворачивать в одиночку, — ответил он. — Той ночью мы во всем разобрались и уладили конфликт. Детали, с вашего позволения, я упущу. Спустя некоторое время я попросил близнецов втереться к Натану в доверие. И я же отдал приказ не вмешиваться, какие бы безумства Натан не вытворял. Их задача заключалась в одном. Наблюдать и докладывать. — Но убийства, — осторожно произнес Араки. — Неужели ничего нельзя было с этим сделать? Столько невинных людей… — Боюсь, тут наша репутация нас опередила, — ответил Хидеки. — Мы не могли вмешаться, не вызвав подозрений. К тому же у нас был приказ. — Невинных? — раздраженно переспросил Ринья. — Вы про этот безумный культ, который поклонялся Натану, точно божеству? Они насильно водили к нему девиц, уверяя этих доверчивых дур, что они попадут на небеса, если пожертвуют собой. Если кто-то выступал против или призывал к здравому уму, их убивали, либо превращали в изгоев, что намного хуже смерти! Одни присоединялись к культу, чтобы спасти свои задницы. Другие закрывали глаза на зверства, которые творились вокруг. Третьи, идиоты, с промытыми мозгами, дрались за возможность попасть к этому ублюдку в постель! И их мы должны были спасти? Увольте. Мы с братом великодушно позволили им принести себя в жертву и попасть на небеса, как они и мечтали! — Ринья… — Хидеки тяжело вздохнул. — Держи себя в руках. Аксель покосился на Федора. Достоевский намеренно упустил именно ту деталь, о которой ему хотелось бы узнать побольше. Почему близнецы пролежали под землей так долго? Никто из присутствующих не придал этому должного внимания, так как ничего толком не понимал в физиологии совершенных, но те, кто знал, выглядели озадаченными. Алек, Рюноске и Накахара. Был еще один немаловажный вопрос, который Аксель намеревался в ближайшее время обсудить с Достоевским. Прежде они не трогали Натана из-за совершенных. На его стороне были Баз, Кай и Осаму. Впрочем, последний находился в лагере не по собственной воле и, наверняка, принял бы их сторону, в случае открытого конфликта. Тем не менее даже двое совершенных были огромной угрозой, что оправдывало бездействие Достоевского. Но что мешает Федору сейчас расправиться с Натаном? Почему он тянет? — Раз вопросов не осталось, вернемся к нашей начальной проблеме, — Федор подошел к Рюноске и похлопал его по плечу. — Ничего не хочешь добавить? — Нет, — твердо ответил Акутагава. — Хотя… — он посмотрел на Сугавару. — Наша встреча была случайностью или это тоже твоих рук дело? — Сам как думаешь? — спросил Федор. — Понятно, — прошептал Рюноске. — Что теперь со мной будет? Погоди, не отвечай. Не хочу знать. На самом деле мне уже все равно. После того, как все вопросы были улажены, Достоевский всем велел возвращаться в лагерь. Рюноске Мейсон увел с собой, а Накахару, едва переставлявшего ноги, было решено посадить в пикап. Сам Чуя, от такого решения в восторг не пришел. Пытаясь попасть в грузовик, куда посадили Акутагаву, он даже солгал Федору, что нога его больше не беспокоит. Достоевской только усмехнулся на его ложь и, закинув брыкающегося Накахару на плечо, запер его в салоне машины. — Босс? — неуверенно окликнул его Джиро. — А что нам делать со складом? — Ничего, — ответил он, поглядывая на Александра. — То есть… ничего? А как же… Федор нетерпеливо закинул руку на плечо Джиро. Тот резко выпрямился и покраснел. — Как думаешь, откуда каждую ночь мы привозим в лагерь грузовики полные провианта? — Не знаю, — он всерьез задумался над словами босса. — Удачей такое не назовешь. Разве что, вы и так знали про склад и… — он вдруг замолк и поднял глаза на Федора. Достоевский поощрительно улыбнулся. — Быстро соображаешь. Молодец. — Но почему в лагере никто об этом не знает? — справился он. — Ведь здесь столько еды. Это огромные запасы! Федора всегда злили люди подобные Джиро. Они никогда не задумывались о будущем, предпочитая жить одним днем. После взрыва в Йокогаме, все пришлось поднимать из руин. У них не было ни света, ни воды, ни безопасного убежища, в котором можно было бы спрятаться от зараженных. У них не было ничего. Люди грабили, убивали, дрались за еду и лекарства. Безнаказанность усилила суматоху и хаос в городе, что в итоге привело к огромным жертвам. Федор в человеческой сущности прекрасно разбирался и потому всех держал на коротком поводке. Еда выдавалась в строго отмеренных порциях, за редкими исключениями: поощрения за качественную работу, праздники, дни рождения. Бесплатно кормили больных, стариков и, само собой, детей. Многим подобная система показалась бы жестокой и бесчеловечной, однако у Федора на то были веские причины. Первая — количество людей, число которых возрастало с каждым днем. Вторая — узнав, что в запасах еды нет недостатка, люди потребовали бы увеличить порции, а качество выполняемой работы, несомненно, пошло бы в упадок. Третья — основная причина, заключалась в зараженных. Федор наблюдал за ними лично и то, что он видел, ему отнюдь не нравилось. Заражённые мутировали. Появлялись новые виды, невосприимчивые к пулям. Их кожу не пробивал даже крупный калибр. С некоторыми и совершенным приходилось быть настороже, чтобы не получить серьезную травму. Как-никак, боль они чувствовали, а регенерация являлась не самым приятным процессом. Особенно люто ее ненавидел Дазай, чей организм все проблемы решал масштабно. Федор видел мутированных, чья высота достигла почти трех метров. Видел тварей, которые столь ловко плевались кислотой, словно у них в глазах стоял прицел. Видел мутированных, чье тело покрывали жуткие язвы, и стоило кому-то появиться рядом, как из мелких ранок вылетала зеленая пыльца, разъедавшая внутренности при первом же вздохе. О, он много жутких тварей повидал за время вылазок с Осаму, и с некоторыми из них не справились бы даже десятки вооруженных до зубов людей. И как бы совершенные не пытались сократить их численность, этот процесс был неконтролируемым. Федор боялся дня, когда за стенами городка свободно передвигаться смогут только совершенные. Тогда-то людям и потребуются огромные запасы еды, спрятанные на складах, пока они не придумают решение этой проблемы. — Потому что они пригодятся нам в будущем, — уклончиво ответил Федор. — Но это многим поднимет боевой дух! Достоевский развернул Джиро к себе лицом и начал лениво поправлять ворот его плаща. — Скажи, я похож на клоуна? — Н-нет… — заикаясь ответил Джиро. — Тогда, может, я похож на парня, который будет развлекать всех, кому взгрустнулось? — Нет… — Мне все равно на их боевой дух, — Федор, улыбаясь, сжал его плечи. Однако в глазах совершенного не было и тени улыбки. — Я отвечаю за их жизни, а не настроение. — Я понял, босс, прошу прощения… Вскоре на складе не осталось никого, кроме Александра. Он стоял возле полок с едой, задумчиво карябая ногтями ржавчину на углах. Увидев Достоевского, он собирался пройти мимо, но Федор схватил его за руку. — Злишься? Камински поднял на него красные глаза. — Он ведь почти сознался, Федь. Почти. Почему ты хоть раз не можешь отступиться от своих принципов? Еще бы немного... и он бы все рассказал. — Я знаю, — ответил Достоевский. — Но предателей я не прощаю. Алек вырвал свою руку и ушел, оставив совершенного одного. Федор огляделся. Почему-то он не подумал, что Хаякаве придет в голову заглянуть на территорию складских помещений. Большое упущение с его стороны. Однако у него всегда было так много дел, из-за чего порой он упускал из виду что-то незначительное и терпевшее небольшие отлагательства. Федор знал Мейсона много лет и доверял ему, несмотря на вспыльчивый характер и пристрастие постоянно ему перечить. То же касалось и Хаякавы. Совершенный устало вздохнул. Он вытащил из кармана пачку сигарет, вышел на улицу и затянулся. Развед-отряд уехал первым. Красный пикап, заведенный, стоял за воротами. Аксель сидел за рулем, о чем-то беседуя с Накахарой. Прислушиваться у Федора не было ни сил, ни желания. Алек сидел на заднем сидении, с закрытыми глазами, прислонившись виском к окну. На секунду Достоевский заметил, как за угол юркнул длинный шипастый хвост. Он прислонил ладонь ко лбу, пряча глаза от солнца, и неторопливо пошел вниз, вдоль здания. Гравий тихо хрустел под ногами, в воздухе летала пыль, ржавая пожарная лестница надоедливо скрипела над головой, словно вот-вот свалится на землю. Федор повернул за угол и резко остановился, едва не подавившись сигаретой. Химера выпустила из пасти полумертвого оленя и тихо зарычала, обнажив огромные окровавленные клыки. — Халтурим на работе? — Достоевский приподнял бровь, разглядывая раненного зверя. Олень все еще дышал, но с его ранами, это был вопрос времени. Химера села на задние лапы и лениво рыкнула, словно отмахиваясь от замечания. Федор засмеялся. Он подошел к монстру и запустил руку в пушистую длинную гриву. — Ну что, расскажем Чуе о твоем присутствии? Или немного пошантажируем твоего хозяина?

***

Федор сказал, что будет рад, если мы с братом примем его предложение поселиться в убежище. Хиде всерьез раздумывает над его словами, но я бы предпочел держаться от этого парня подальше. Он словно ящик Пандоры, в который лучше не заглядывать. Ринья Сугавара.

«Хирото, подойди поближе». Дазай послушно поднялся и подошел к столу, гремя железной цепью на ноге. В подвале было темно, пространство освещала лишь небольшая тусклая лампа, вокруг которой летала мелкая мошкара. По полу были разбросаны игрушки, совсем новые конструкторы, глобусы, а под деревянной лестницей стоял купель, с грязной мыльной водой. Осаму купался один раз в неделю, но делал это из рук вон плохо. У него постоянно чесалась голова, а временами ему мерещилось, словно что-то бегает у него по коже. «Еще ближе. Мне нужна твоя помощь». Осаму не помнил имя этого человека. Оно каждый раз стиралось у него из памяти, а звать его наугад он боялся, так как в прошлый раз его сильно отхлестали прутиком за ошибку. Однако выход из ситуации он все-таки нашел и начал называть мужчину отцом. «Сегодня я принес еще одну душу. Помоги отцу ее освободить». Дазай не дотягивал до стола. Он всегда брал складной пластмассовый стульчик, взбирался на него грязными босыми ногами и хватался за железные бортики стола. Душами «отец» называл мертвые тела людей, которые он выкапывал из свежих могил. Он был уверен, что душа человека заперта в теле и после смерти ее необходимо выпускать на волю. На столе всегда лежала пневматическая пила для грудины, ретрактор, простыни и черные мешки для мусора. Осаму так боялся смотреть на посиневший труп, из-за чего не сводил глаз с лица своего похитителя. Он считал морщинки вокруг его рта, под глазами, на лбу, считал седые волосы на его висках, обливаясь потом от напряжения и долгого пребывания в одной позе. Его руки, окровавленные по локоть, обессиленно дрожали и, к середине процесса, подкашивались ноги на крохотном стульчике. «Тяни грудину на себя. Сильнее!». Дазай распахнул глаза и вскочил с постели, тяжело и часто дыша. Он несколько секунд в ужасе озирался по сторонам, не слыша настойчиво зовущий его голос. — … приди в себя! Осаму! Совершенный застыл посреди комнаты, глядя на Чую, словно видел его впервые в жизни. Мокрые белые волосы прилипли к его лбу, яркие желтые глаза, с четырьмя зрачками, выглядели дико и устрашающе в тусклом свете комнаты. Когда Чуя потянулся к нему рукой, Дазай больно схватил его за запястье, но, едва распознав лицо Накахары, выпустил его и медленно осел на пол. — Отодвинь шторы… — попросил он шепотом. Чуя быстро подбежал к окну и комнату залил мягкий дневной свет. — Что это, мать твою, было?.. — Прости. Дазай подтянул ноги к груди и накрыл голову обеими руками. — Прости? Ты, правда, думаешь, что сможешь отмахнуться от меня одним прости? Накахара опустился перед ним на колени и обхватил его лицо руками. У Осаму был крайне измотанный вид, синяки под глазами и уставший взгляд. Он не спал целых три дня, из-за мутированных, которые убили и съели большую половину рабочих на станции. Каждое их нападение надолго останавливало строительство стены, но предугадать их появление не мог даже Федор. Едва прибыв в лагерь, Дазай узнал от Чуи о Рюноске. Он слушал Накахару внимательно, не перебивая и, когда тот закончил рассказ, он четыре часа просидел в темной гостиной, уставившись в одну точку. Чуя опасался его реакции, но совершенный отреагировал на удивление спокойно. Впрочем, Накахара рано выдохнул с облегчением. Уже проваливаясь в сон, он услышал, как открылась дверь, раздались тихие шаги, а затем скрипнула кровать. Осаму повернулся к нему спиной и заснул. Тот самый Осаму Дазай, который никогда не ложился спать, предварительно не осыпав его поцелуями, не проговорив с ним хотя бы час перед сном и не прижав его к себе, словно мягкую игрушку. — Сегодня я закрою на это глаза, — произнес Чуя, растирая его щеки большими пальцами. — Но завтра я снова у тебя спрошу, что это было и ты мне ответишь. — Хорошо, — слабо кивнул Дазай, бережно поймав его за покрасневшее запястье. — Я не хотел причинять тебе боль.

Я привязываюсь к нему. Становлюсь зависим от него. Пропорционально этим чувствам растет тревога, что однажды он уйдет, несмотря на обещание всегда быть рядом. Я не могу смотреть на время его глазами. Ацуши Накаджима.

Какой-то сукин сын снова прокрался в мой огород посреди ночи. А я ублюдка того!.. Подстрелил из новенького арбалета прямо в зад! Федор велел живых не трогать, так как воруют всегда свои, но клал я на его приказы свои огромные волосатые яйца! Сунется кто в мои владения без спросу, так я эту наглую залупу на тот свет отправлю, сорняки дергать! Джонни. Рюноске не переступал за порог дома три дня. Федор умыл руки, отказавшись судить его и подвергать наказанию. Вся ответственность пала на плечи четверых друзей. Все три дня, что они дожидались возвращения Осаму, прошли словно в тумане. Никто не хотел верить в правдивость случившегося. Накаджима несколько раз рвался к Акутагаве, однако Федор настрого запретил кого-либо пускать к нему и потому Дрейк, карауливший на первом этаже дома, развернул Ацуши у самого порога, несмотря на громкие возмущения и угрозы выцарапать ему глаза. Эрскин, повсюду сопровождающий Накаджиму, схватил его за шиворот и потащил обратно, не обращая внимания на брань, которой покрывал его Ацуши. Кай все понимал. Но приказ есть приказ. Встреча с Рюноске либо испортила бы ему настроение, либо Ацуши, в силу своего упрямого бойкого характера, вознамерился бы вытащить друга из заточения. Ясунори, наученная горьким опытом Накаджимы, решила проявить смекалку. Дождавшись наступления вечера, она прокралась к заднему фасаду дома и закинула железный крюк на окно. В ее плане не было изъянов, но бог удачи этой ночью отвернулся от нее. Федор, прогуливавшийся неподалеку, услышал тихий звон со стороны дома и сразу догадался, что кто-то вновь пытается пробраться внутрь. Несколько минут Достоевский стоял под окном, с сигаретой в зубах, и наблюдал, как Ясунори, кряхтя, медленно карабкается наверх. Окликнул он ее только после того, как девушка добралась до окна. То ли из желания проучить, то ли просто из вредности. Пожалуй, только Чуя Накахара, все еще пребывающий в смятении, после разговора с Рюноске, не пытался встретиться с ним. Сам же Акутагава, за три дня заточения, ни разу не изъявил желания повидаться с друзьями. Алек дома не появлялся, очевидно, из-за запрета Федора. Ким характером очень походил на Эрскина. Эти двое все превращали в шутку, и в течение дня Рюноске сбивался со счету, сколько раз он закатывал глаза и сдерживал желание приложиться лбом о стол. Когда начался третий день заточения, Акутагава готов был лезть на стены от скуки. Он бродил по комнатам, утомленно сновал по гостиной, раздумывая обо всем случившемся, принимал ванну, и несколько раз погружался под воду, представляя, как задохнется, от нехватки кислорода, а затем его тело всплывет наверх и напугает этого идиота Дрейка. Впрочем, думал он не только об этом. Иногда Рюноске представлял, как Осаму в последний момент врывается в ванную комнату, вытаскивает его из воды и делает искусственное дыхание. Вскоре он приходит в себя, они смотрят в глаза друг другу, а затем сливаются в страстном поцелуе. Акутагава понимал, что его любовь переросла в зависимость. Однако, представив их вместе однажды, он уже не мог остановиться. Никто не осудит меня за жалкие фантазии, думал он. Ведь мир фантазий, единственное, что у меня есть. Когда в дверь тихо постучали, он уже знал, кто стоит по ту сторону. Рюноске отложил книгу, сел на кровать, поджав под себя ноги и выпрямил спину. Дазай на секунду застыл на пороге, встретившись с ним глазами, а затем прошел в комнату и остановился посередине, опустив руки в карманы брюк. — Что с окном? — спросил он, кивком указав на разбитое стекло, заклеенное скотчем. Акутагава пожал плечами. — Птица влетела, — тихо ответил он, поерзав на месте. Дазай подошел к окну, открыл его и выглянул наружу. На отливе, вжав голову в плечи, сидел больной голубь. Одно крыло неестественно свисало вниз, а на груди перья слиплись от засохшей крови. Перед голубем стояло блюдце с водой и кусок мокрого печенья. — Он все равно умрет, — Дазай закрыл окно, подошел к столу, вытянул стул и сел на него, закинув руки на колени. Каждая минута молчания тянулась для Рюноске словно час. Он ничего не мог прочитать по выражению его лица. Оно было бесстрастным. — Я три дня думал, почему Федор отправил меня на объект раньше времени, — вдруг произнес он, нарушив тишину, а затем поднялся и встал напротив белого комода. Его заинтересовала небольшая пластиковая фигурка пантеры. Он взял ее в руки и вяло улыбнулся. Три года назад они всей компанией заглянули в магазинчик, в котором раньше торговали фигурками. Нынче, конечно, они никому не были нужны и потому валялись на полу, грязные и поломанные. Рюноске взял себе Гвенвивар, двадцатисантиметровую пантеру. Ацуши выбрал Усаги Цукино, так как всегда был ее большим фанатом. Чуя поднял с пола Джа-Джа Бинкса, Осаму приглянулся М35 «Мако», Ясунори, робко оглядываясь по сторонам, схватила со стеллажа фигурку мужчины, с длинными светлыми волосами и затолкала ее в сумку. Само собой, в старшем братце взыграл интерес, и он почти два часа упрашивал ее показать новое приобретение. И Ясунори сдалась. Она вытащила фигурку, гордо вскинула голову и произнесла: это — Ясон Минк! Рюноске прыснул, остальные разочарованно прошли мимо, махнув на нее рукой. Никто понятия не имел, кто это. — Боялся, что я убью тебя, как только всплывет правда, — Дазай поставил кошку на место и, прислонившись спиной к комоду, сложил на груди руки. — Но, знаешь, я не чувствую злости. Я… опустошен. Одним необдуманным действием ты перечеркнул столько лет нашей дружбы. — Дружбы? — переспросил Рюноске, поморщившись. — А она у нас была? Осаму поднял на него взгляд. — Я много раз говорил, что не разделяю твои чувства. Но это не мешало мне любить тебя по-своему. Как друга. Как брата. Одна твоя просьба, и я бы на край света отправился ради тебя. Акутагава поджал губы и вцепился пальцами в одеяло. — Мне этого было недостаточно… — Я знаю, — Дазай устало потер веки. Рюноске вскочил с кровати, подбежал к совершенному и крепко схватил его за руку. В серых глазах стоял лихорадочный блеск. — Теперь ты понимаешь?! У нас бы все сложилось иначе, не появись он! Я хотел… хотел, — Акутагава быстро смахнул слезы и посмотрел в желтые глаза, которые глядели на него все с тем же равнодушием, — чтобы все было… как прежде, — шепотом договорил он, испугавшись выражения его лица. — Как прежде? — Дазай усмехнулся и вырвал руку. Схватив растерявшегося Рюноске за горло, он наклонился к его уху. — Я никогда тебя не любил. И не полюбил бы, будь ты даже последним человеком на этой планете. Спустя минуту он убрал руку и, не обращая внимания на жадно глотающего воздух Рюноске, вышел из комнаты. — О… Осаму… — Акутагава, тяжело кашляя, пополз к двери, опираясь на единственную руку. В глазах стоял туман, а горло горело, словно рука, сжимавшая его, никуда не делась. — Не уходи. Прошу… Останься со мной! Раздался скрип лестницы, а затем хлопнула входная дверь. Услышав громкий пронзительный крик, Дазай остановился и посмотрел наверх. Мертвый голубь лежал на отливе, уронив голову в блюдце с водой.

***

Рюноске не помнил, сколько часов пролежал на полу. Его глаза опухли от слез, на шее появились уродливые синяки. Он ласково потирал их пальцами и смотрел в потолок. Вокруг пыльной люстры кружила муха. Иногда она подлетала к окну, билась несколько минут о стекло, а затем затихала, словно переводила дыхание до нового броска. Акутагава поднялся и, слегка пошатываясь, подошел к окну. Он с самого начала знал, что голубь умрет. Больные птицы всегда умирают. Вдруг он вспомнил, как много лет назад прогуливался по парку. В выходные дни в нем всегда бывало многолюдно. Люди выгуливали собак, играли в футбол, жарили мясо, на специально отведенных площадках, и выпивали. Через парк протекала река, но из-за строительства моста ее временно перекрыли, оставив минимум воды, чтобы ее хватило подводным обитателям. От застоявшейся воды иногда дурно пахло, но тем не менее Рюноске любил ходить по краю, наблюдая за жабами. Однажды он увидел, как голубь упал в воду. Рядом стояла небольшая компания людей. Они весело переговаривались, нанизывая куски мяса на шампуры. Несколько человек точно увидели, как птица отчаянно барахтается в воде, пытаясь вспорхнуть, но мокрые крылья тянули ее вниз. Рюноске всем сердцем хотел спасти ее, но он слишком долго простоял на месте, пытаясь перебороть стыд. Взрослые смотрели на него, либо делали вид, что не замечают, как одна маленькая жизнь угасает на их глазах. Каждый надеялся на другого и в итоге птица задохнулась. С тех пор прошло много лет, но Акутагава каждый раз с ужасом вспоминал этот день. Чего он так застеснялся? Почему не подошел и не вытащил ее из воды? Какая разница, что подумали бы о нем взрослые, пожалевшие одну гребаную минуту своей жизни? С тех пор Рюноске много животных спас, но за тот случай он так и не простил себя. — Больные птицы всегда умирают, — прошептал он, постучав по стеклу. На первом этаже раздался тихий звон. Вернулся Дрейк. Он никогда не поднимался наверх, спускался сам Рюноске, когда хотел поговорить. Акутагава отошел от окна, упал навзничь на постель и закрыл глаза. «Давно тебя не было». — Целых два часа, — улыбнулся Акутагава. — Почему в реальности ты не можешь быть таким же милым? В мире Рюноске всегда было тепло и зелено. Он представлял небольшой домик из дерева, который стоял на островке, окруженный океаном. Трава была им до колена, а деревья росли самые разные: баобаб, кипарис, эвкалипт, секвойя, бук. Иногда они прогуливались вместе, держась за руки. Иногда сидели на деревянной скамейке, перед домом и наблюдали за закатом. Осаму часто обнимал его и шептал, что настоящий он здесь, в его фантазии. И Рюноске с каждым разом все больше верил его словам. «Для меня даже два часа вечность. Почему ты не можешь остаться со мной?». — Потому что я выдумал тебя, — Акутагава, все еще держа глаза закрытыми, улыбнулся. Открой он их хоть на мгновение, весь мираж испарится, и унылая комната вновь предстанет перед глазами. — Все сказанное тобою, каждый твой жест, каждое действие… это тоже контролирую я. Считаешь, я жалок? «Я считаю, что тебе пора сделать выбор. Я… люблю тебя», — Осаму потянул Рюноске за руку и тот послушно лег на его колени. Теплые руки Дазая начали ласково перебирать его волосы. — «Откуда ты знаешь, что этот мир не станет реальностью? Ты уйдешь из одного, но окажешься в другом. В моем… мире. В мире, где тебя любят, ценят и уважают. Так чего ты ждешь?». — Это самоубийство, Осаму. «Нет. Самоубийство — это то, что происходит с тобой сейчас. Неужели ты не хочешь это остановить? Выбери меня, Рю, и я сделаю так, чтобы ты больше никогда не грустил». — Как жаль, что ты всего лишь моя фантазия. Дазай, вопреки его словам, протянул руку. Волнистые каштановые волосы развевались на ветру, а в карих глазах стояла неподдельная нежность. Акутагава очарованно взглянул на него. Крепко зажмурив глаза, он засунул руку под подушку, нащупал пистолет и приложил дуло к виску. Ацуши и Кай застыли на крыльце дома, услышав громкий выстрел.