Пока дышу, надеюсь

***

Рюноске как-то сказал, что это не его мир. Он думал, что заперт в чужом теле и отбывает наказание за поступки прошлой жизни. Я всегда смеялся над его странными высказываниями. Но, признаться, порой я не понимал, когда он шутит, а когда говорит правду. У него был необычный талант шутить с непроницаемым лицом. Если подумать… этот мир никому из нас не принадлежит. Все мы здесь на передержке. Ацуши Накаджима. Дазай сидел в гостиной, листая газету пятилетней давности. Иногда пепел с его сигареты падал на пожелтевшие страницы, но он безразлично стряхивал его на пол и продолжал чтение. Время от времени его взгляд падал на бирюзовую дверь. За ней почти час назад скрылся Чуя Накахара. Из-за больной ноги он часто торчал в ванной комнате и долго отмокал в теплой воде. Чуя говорил, что эта процедура на время снимает боль. Дазай, конечно, не засекал время, но ему казалось, что Чуя находится внутри слишком долго и от того тревожился. Вот уже четыре раза он подходил к двери, прикладывал к ней ухо и, убедившись, что человек за стеной дышит ровно и размеренно, возвращался к дивану и брал с журнального столика свернутую в трубочку газету. Он едва различал текст на страницах. Лишь вычитывал обрывки фраз, когда раздраженно стряхивал пепел. За час вода должна была остыть. Он вновь отложил газету, нервно взъерошил волосы и принялся беспокойно ходить кругами по гостиной. Интуиция подсказывала не церемониться и выбить дверь, здравомыслие призывало к терпению. Как он будет выглядеть, если ни с того ни с сего ворвется к нему в ванную комнату? Впрочем, если жизнь его чему и научила, так это доверять своей интуиции. Дазай потушил сигарету, подошел к двери и тихо постучал. — Чуя, ты там? Ответа не последовало. Совершенный, прислонившись лбом к дверному косяку, принялся нетерпеливо барабанить по нему пальцами. — Если хочешь побыть наедине, просто ответь. Я… беспокоюсь о тебе. Он чувствовал себя крайне глупо и даже не хотел думать о том, как странно все это выглядело со стороны. Однако Чуя со вчерашнего дня был сам не свой. Когда стало известно о смерти Рюноске, Накахара не проронил ни слезинки, в отличие от своих друзей, но Осаму знал, что это всего лишь маска. Чуя не привык показывать эмоции. Отец учил его иначе. Иногда Дазая задевала эта черта характера возлюбленного, но тем не менее он понимал, что человек не может измениться по щелчку пальца. Не может избавиться от воспитания и убеждений, которые вбивали в него с самого младенчества. На это требовалось немало времени и, в отличие от Накахары, у Дазая была вечность в запасе, чтобы набраться терпения. Он обхватил железную ручку, повернул ее несколько раз вверх-вниз, а затем резко потянул на себя. Дверь, издав противный скрежет, сошла с петель. Осаму прислонил ее к стене и зашел в ванную комнату. Чуя, полностью обнаженный, сидел к нему спиной, обхватив колени руками. Даже услышав шум позади, он не обернулся. Дазай медленно подошел к ванной, опустил руку в воду и нахмурился. Она была ледяной. Накахара мелко дрожал от холода. Его губы посинели, кожа покрылась крупными мурашками. Осаму открыл рот, но, передумав что-либо говорить, молча развернулся и снял с вешалки махровое полотенце. Чуя совсем не сопротивлялся, когда совершенный вытащил его из воды, завернул в халат и поднял на руки. Даже сквозь ткань он чувствовал нечеловеческую силу и тепло этих рук. Прежде Накахара думал, что это он должен защищать. Его руки должны дарить покой, умиротворение и надежду. Но впервые за много лет ему захотелось побыть слабым. Осаму был тем человеком, рядом с которым не страшно оставить свое мужество за дверью. Дазай тем временем поднялся на второй этаж, открыл ногой дверь и бережно уложил Чую на кровать. — Я поищу что-нибудь в аптечке. Ты мог простудиться, — произнес он и хотел было уйти, но Накахара схватил его за запястье. — Останься. Осаму наконец позволил себе посмотреть на его лицо. Красный заплаканный глаз, как он и думал. На мгновение его охватила злость, но совершенный быстро подавил вспышку гнева. Его душила замкнутость Накахары. Его отдаленность и постоянная привычка изолировать свои настоящие чувства. Когда ты бессмертен, жизнь предстает в ином образе. Время замирает только для одного из двоих. Да, Дазай боялся своего бессмертия. Боялся будущего, в котором будет наблюдать, как медленно стареет и умирает любовь всей его жизни. Он со страхом думал о дне, когда опустит его бездыханное тело в могилу. И этот страх заставлял его месяцами напролет ставить страшные болезненные опыты на собственном теле, чтобы уйти за любимым, когда наступит час. Но как бы он ни старался, бессмертие одолеть ему не удалось. — Хорошо. Я рядом, — совершенный накрыл Накахару одеялом и сел на краю кровати, растирая его ледяные ладони. Чуя лежал на спине, повернув голову, и не отводил единственного глаза от Дазая. Иногда он спрашивал себя, за что этот парень полюбил его? Он никогда не считал себя красивым. Стеснялся веснушек на лице и даже рыжих волос в паху с тех пор, как один его одноклассник сделал по этому поводу замечание. Чуя застенчивым не был, однако обладал такими же комплексами, как и каждый третий человек на земле. Впрочем, когда кто-то задевал его больные точки, он не церемонясь избивал наглеца. У Чуи Накахары с самого детства был скверный характер. Поначалу от этого страдали его родители, затем младшая сестра, которая словно намеренно игнорировала все угрозы брата и постоянно ломилась к нему в комнату, а уж потом одноклассники. И лишь Осаму годами сносил его нрав. Никогда не жаловался, таскался за ним, точно тень и все время лепетал про свои чертовы звезды. Вскоре Чуя потерял счет времени. Его руки согрелись, комнату залил солнечный свет. Он то проваливался в сон, то просыпался, и каждый раз видел перед собой светлую макушку. Не ушел, как и обещал. — Это я убил его. Дазай вздрогнул. — Мы оба знаем, что это не так. — Я не могу понять его чувств, — прошептал Чуя, крепко прижав к груди руку Осаму. — Не понимаю, как можно любить и ненавидеть одновременно. Дазай мягко высвободился, подошел к окну и выглянул наружу. На улице в обеденное время всегда было тихо. Чтобы вернуть хотя бы иллюзию прошлой жизни, люди активно ухаживали за своими газонами, а порой даже соревновались и голосовали за награду «лучший газон месяца». Их газон, конечно, не претендовал даже на последнее место. Никто из них не разбирался в растениеводстве, и тем более не горел желанием несколько часов подряд корячиться на земле с лопатой в руках. Правда, Рюноске как-то проявил инициативу, но его энтузиазм заметно поубавился уже через час. То ли одумался, то ли подумал о Накаджиме, который все непременно затоптал бы уже к вечеру. А может, причина была в том, что каждую ночь кто-то обязательно пытался попасть в дом через окно. Иногда это бывала Ясунори, пытающаяся скрыть поздний приход от брата. Иногда Осаму, когда не мог проскочить мимо комнаты Ясу. Из-за жары она часто держала дверь открытой. Девушка всегда начинала хихикать и отпускать комментарии насчет его ночного визита. А иногда это бывал Чуя… В прежние времена у него ушло бы на это не больше пяти минут, а нынче он карабкался по полчаса из-за больной ноги. Злой и разочарованный, он спускался вниз, обходил дом, и вновь начинал все по новой. Рюноске, чье окно выходило на заднюю часть дома, нередко наблюдал за происходящим и качал головой. Пожалуй, только Ацуши не страдал этой дуростью. Но если бы он и надумал, то вскарабкался бы он только на спину своего совершенного, который и поднял бы его к окну. Дазай посмотрел вниз и увидел Накаджиму. Он сидел на газоне и отстраненно рвал траву перед собой. Обычно Кай всегда находился где-то рядом, но на этот раз Осаму его присутствия не почувствовал. С тех пор как Ацуши прогнал его вчера ночью, Эрскин не появлялся. Может, оно и к лучшему. Всем нужно было остудить головы и прийти в себя. Особенно Накаджиме. Новость о Рюноске потрясла его. Дазай содрогнулся, вспомнив в какую истерику он впал накануне. Его крик все еще стоял в ушах. Сейчас Ацуши едва мог говорить из-за охрипшего голоса. Он избегал всех с самого утра. А теперь одиноко сидел во дворе и рвал траву. Одному богу известно, о чем он думал. — Мы могли это предотвратить, — Чуя завернулся в одеяло и повернулся лицом к стене. Дазай отошел от окна, схватил стул, поднес его к кровати и сел, развернув спинкой вперед. — Могли сами во всем разобраться. — Правда? И как бы ты разобрался? Накахара поджал губы. — Я бы что-нибудь придумал. — Например? — зло фыркнул он. — Бросил бы меня? Ответь. Как бы ты поступил, будь у тебя выбор? — Не смей спрашивать меня о таком! — закричал Чуя, резко сбросив одеяло. — Почему?.. — прошептал он с блестящими от слез глазами. — Что тебя так злит? Очевидный ответ? — Осаму… это уже слишком. Остановись. Дазай быстро поднялся и вновь встал у окна. — Знаешь, теперь, даже когда мы вместе, мне чего-то не хватает. У меня словно… есть твое тело, но нет души. Как легко ты готов отказаться от нас. Бросить все, к чему мы шли годами. Нам постоянно что-то мешает и всегда ты делаешь выбор не в мою пользу. Чуя, нахмурившись, посмотрел на спину совершенного. Все мысли в его голове перемешались. Неужели со стороны все выглядело именно так? Он вспомнил, как отталкивал его два года, когда искал сестру. Когда не мог смириться с мыслью, что он убивает людей. Отталкивал из-за ревности. И сейчас все выглядело так, словно он готов был оттолкнуть его снова и «сделать выбор не в его пользу». — Послушай… — Не в этот раз, — Дазай повернулся, его губы дрожали. — Я упрощу тебе задачу. Рюноске умер из-за меня. Я заходил к нему в день его самоубийства. Мы повздорили. Я сказал ему ужасные слова и ушел. Он плакал и звал меня, умолял остаться, а я даже не обернулся, — он моргнул и слезы скатились по его щекам. — Я, блять, просто… ушел. Мой друг… умер по моей вине. И теперь… до конца своих дней я буду просыпаться и засыпать с этой мыслью. Мне не нужен твой ответ. Я просто в очередной раз закрою на это глаза. Чуя изумленно уставился на него. Он редко видел, как Дазай плачет. Так редко, что мог по пальцам пересчитать все случаи. Последний раз это было перед их расставанием. Он довел его до слез своей ревностью и холодным отстранённым поведением. Сейчас Осаму снова плакал и вновь из-за него. «Что с тобой, черт возьми, не так, Чуя Накахара?!». — Сегодня я переночую у Федора. У нас уйма нерешенных дел. Зови, если буду нужен. Он прошел мимо, но Накахара опередил его и громко захлопнул дверь у него перед лицом. Ну уж нет, на этот раз я не повторю старых ошибок, подумал он, прижав растерянного Дазая к стене. — Ты. Мне. Нужен. — Я сказал, что нет необходимости делать выбор. Он попытался отстраниться, но Накахара опустил ладонь на его грудь и грубо толкнул обратно. Совершенный ударился затылком о дверной косяк и поморщился. — Ты всегда слышишь только себя. Я сказал, что ты мне нужен! — Да? — Дазай усмехнулся. — А выглядит так, словно собаке бросили кость. Грызи и не скули? Я бы… Чуя замахнулся и со всей силы ударил его в челюсть. Голова Осаму откинулась назад, раздался глухой стук, а затем повисла тишина. За длинной белой челкой Накахара не видел его лица. Он схватил его за ворот черной рубашки, а вторую руку сжал в кулак, намереваясь ударить снова. — Чего ждешь? — спросил Дазай, покорно спрятав руки за спиной. — Бей, пока не полегчает. Знаешь ведь, что я не дам сдачи. Да, Накахара знал, что он не даст сдачи. Будет молча терпеть, но ни за что не применит силу. И это касалось не только его. Как много раз Ацуши выводил его из себя. Упрекал во всех грехах, а порой откровенно нарывался на драку. Когда ситуация выходила из-под контроля, Осаму просто уходил. Он здраво оценивал свои силы и понимал, чем может обернуться ответная агрессия. Конечно, понимали это и остальные. Но разница была в том, что у них было право на ошибку. А также уверенность, что Дазай никогда не позволит себе поднять на них руку, как бы сильно они его не провоцировали. — Ты всегда забегаешь вперед, Осаму, — Накахара звонко опустил ладони на его лицо. — Кто заставляет людей делать выбор в такой ситуации? — Может, я забегаю вперед потому что не уверен в себе? — произнес он, опустив глаза. — Я постоянно боюсь тебя потерять. Думаю, как ты будешь чувствовать себя в шестьдесят лет рядом со мной. Как долго будешь смотреть, как я убиваю и ем людей. Ты так ничего и не ответил, когда я рассказал тебе про опыты. Одно накладывается на другое. Ты сказал, что принимаешь меня таким, какой я есть, но с годами меняются и взгляды на мир. И твои изменятся рано или поздно. — И ведь никто не поверит, если скажу, что ты тот еще плакса, — Чуя вяло улыбнулся. — Я тоже думаю, как ты будешь чувствовать себя рядом с шестидесятилетним ворчуном. — Прекрасно, — ответил он, вытерев глаза о плечо Накахары. — Буду носить тебя на спине и говорить всем, что я твой внук. — Засранец… А теперь подними голову и послушай меня. Снова перебьешь и, клянусь, так тебя отмудохаю! — беззлобно пригрозил он. — Во-первых, я рад, что мы научились говорить друг другу все, что чувствуем. Прежний ты ушел бы, даже не попытавшись объяснить, что тебя мучает. А я, пойдя на поводу у своей гордости, позволил бы тебе уйти. Во-вторых, я часто забываю, как сильно ты нуждаешься в моем одобрении и словах любви, — Дазай покраснел. Накахара какое-то время молчал, разглядывая пылающие мочки его ушей. — Осаму, я всегда буду на твоей стороне. И выбирать буду только тебя. Никогда во мне не сомневайся. Слышишь? Никогда. Чуя сел на ковер, обхватив голову рукой. Все винили себя в смерти Рюноске. Но разве Федор был не прав? Никто не удержит человека, который хочет уйти. Любовь не завоюешь мольбой и слезами. Часто она жестока и безответна. Но кто-то находит в себе силы двигаться дальше, а кто-то топчется на месте, годами переживая один и тот же день. Акутагава был глубоко несчастен и, завязший в своей любви, словно в трясине, он не замечал, как она тянет его на дно. Чуя не осуждал Рюноске. Акутагава с самого начала знал, что у его истории не будет счастливого финала, и Накахара понимал, что идет по его стопам. Сомнения Осаму были небеспричинны. Чуя смотрел ему в глаза и о многом лгал. Его энтузиазм был до первых морщин и признаков старости. А затем он собирался уйти. Рано или поздно его не станет, а Осаму вечность будет нести эту рану в сердце. Никто не должен хоронить любимых. Совершенному лучше быть с другим совершенным. — Я больше не могу сидеть сложа руки, — Дазай прислонился спиной к двери и взглянул на слой пыли под столом. — Что, если попытать удачу за стенами городка? — Кровавое пятно на ковре тебе ни о чем не говорит? — Я не поверю, что он мертв, пока не увижу его тело собственными глазами. Ты со мной? — Да, — Чуя кивнул. — Но только после того, как… — он схватил Дазая за руку и толкнул на кровать.

***

Моя мать говорила, что люди никогда не меняются. И если они пытаются убедить тебя в обратном, то это, скорее всего, ложь, либо они преследуют определенную цель. Федор никогда не пытался казаться лучше, чем он есть, и тем не менее я думал, что забота о людях выдворила из него расчётливость и эгоизм. Как я должен относиться к нему теперь, узнав, что он позволял Натану ставить опыты на людях, чтобы не марать собственные руки? Имею ли я право сердиться на него? Да, его поступок аморален, но подобное происходило во все времена. Все важные достижения в науке и медицине когда-то были сделаны такими же аморальными людьми, которые не жалели ни людей, ни животных, для достижения высшей цели. Одни всегда страдают во благо других. Аксель. Кай не любил многолюдные места и ненавидел, когда незнакомцы всматривались в его лицо. Он либо отворачивался, либо поднимал ворот куртки до самого носа. В убежище каждый третий так и норовил подойти и заговорить с ним. В основном это бывали девушки, пытающиеся пригласить его на ужин. Кай бы с радостью согласился, если бы у этого ужина не было продолжения. Поесть задаром он любил. И кто стал бы осуждать его за это? Эрскину нравилось гулять с Осаму. Обычно весь удар он брал на себя. А когда компанию ему составлял Накаджима, так все желающие поговорить ретировались сами. Ацуши частенько бывал груб, либо шутил так, что хохотал в голосину только Кай. Юмор у этих двоих был своеобразный. Прогуливаться по лагерю в одиночку было непривычно. Эрскин не знал куда идти, чем себя занять и как перестать думать о случившемся вчера. Тело Рюноске искали до поздней ночи, но безрезультатно. Все в лагере были в замешательстве, и не было никаких догадок по поводу того, кому мог пригодиться труп Акутагавы. Кай остановился напротив витрины и бросил задумчивый взгляд на свое отражение. Отросшие корни рыжих волос становились все заметнее. Он накинул капюшон на голову и, опустив руки в карманы черных джоггеров, побрел вдоль дороги. Свою внешность он ненавидел всем сердцем. Рыжие волосы, веснушки, зеленые глаза, все это досталось ему от самого ненавистного человека в его жизни. Ублюдка, тирана и заядлого алкаша, которого он когда-то называл отцом. Кай годами испытывал отвращение к себе и редко осмеливался взглянуть на собственное отражение в зеркале. Это продолжалось долгие годы, пока в его жизни не появился Осаму. Этот парень не переставая твердил, как он прекрасен. Когда они занимались сексом, когда ходили на задания или просто беседовали перед огнем, попутно обжаривая кролика на самодельном шампуре. Дазай всегда выпаливал что-то смущающее и всегда в самые неподходящие моменты. Это было совсем не в его духе и Кай догадывался, чего он пытается добиться. Когда кто-то каждый день твердит как ты красив, невольно начинаешь в это верить. Теперь он и сам понимал, что отнюдь не обстоятельства заставили его торговать своим телом. Он был закомплексованным напуганным подростком, который считал, что лучшей жизни не достоин. После знакомства с Осаму, Эрскин решил, что больше не станет скрывать настоящий цвет волос. Увидев Достоевского, стоящего возле машины, Кай опешил. Поначалу он хотел развернуться и уйти, пока его не заметили, но потом сообразил, что Федор, наверняка, уже почувствовал его присутствие. Он робко подошел к пикапу и встал возле открытого капота. Достоевский с задумчивым видом потирал подбородок и угрюмо смотрел на пыльный двигатель. — Что ты делаешь? — спросил Кай. — Сломалась, — ответил Федор, не поднимая головы. Его волосы были собраны в высокий пучок на затылке, а один непослушный локон постоянно падал на правый глаз. Он почесал щеку и случайно размазал моторное масло по скуле. Кай едва подавил секундный порыв вытереть его рукавом. — Не думал, что ты разбираешься в машинах. — А я и не разбираюсь, — ответил он, хохотнув. — Думал, если постоять немного с умным видом, все само заработает. Эрскин засмеялся. — Может, поискать того, кто разбирается в этом? Арата-сан или Аксель… Достоевский, услышав имя друга, скорчил мину. Аксель все еще злился из-за инцидента с его машиной. Ей-богу, разве они с Осаму не пообещали помочь? А тот просто взял и разобиделся. — Пожалуй, я попрактикую первый вариант, — ответил он. — Хорошо, — Эрскин улыбнулся. — А сколько нужно стоять с умным видом? — Отличный вопрос. Сейчас и выясним, — Федор залез в салон машины и вытащил сигареты из бардачка. Несмотря на расслабленную позу и непринужденный разговор между ними, Каю показалось, что Достоевский чем-то глубоко озадачен. Он смотрел на дымящийся капот, но думал о чем-то другом. Впрочем, у такого человека как Федор было достаточно забот. Он взвалил на свои плечи огромную ношу. Кай бы с радостью разделил с ним это бремя, но вряд ли совершенный доверил бы ему даже самую незначительную часть. Ведь еще недавно он был на стороне врага и люди в лагере относились к нему с недоверием. — Кай, я тебе нравлюсь? Эрскин уставился на содержимое под капотом машины. Его взгляд упал на катушку зажигания, радиатор, бачок тормозной жидкости, воздушный фильтр и пыльный аккумулятор. Он вдруг осознал, что ясно помнит название каждой детали. В критических ситуациях он начинал мыслить на удивление быстро и ясно. Один из его постоянных клиентов держал свою автомастерскую и часто говорил с ним о машинах. Бывало, удовлетворив мужчину, Кай садился рядом и наблюдал за процессом работы. Молчание затянулось. Эрскин посмотрел на Федора. «Нравлюсь» звучало слишком примитивно, чтобы описать всю глубину его чувств. Федор Достоевский был первым человеком, проявившим о нем заботу. Может, сам Федор об этом и не помнил, но Кай всегда с теплом вспоминал их первую встречу в лаборатории. Едва взглянув на него, Достоевский справился, что заставило его прийти в компанию и подписать договор. Практически вверить свою жизнь в руки незнакомого человека. Кай не смог дать внятного ответа, боясь сболтнуть лишнее. Но, как-то увидев свое личное дело в его руках, он сразу замкнулся в себе и на уговоры Федора расторгнуть договор лишь упрямо качал головой. — Да, — ответил он, набравшись смелости посмотреть в фиалковые глаза. — Чем я себя выдал? Федор улыбнулся. — Мне знаком этот взгляд. Но я не могу принять твои чувства. — Дело в моем прошлом? Достоевский закрыл капот и облокотился на него, сложив на груди руки. — Твое прошлое не имеет никакого отношения к моему отказу. Причина до смешного примитивна. Мне нравится другой человек. Кай кивнул, принимая его ответ. — Скажи… если бы твое сердце не было занято, у меня был бы шанс? — Я отвечу иначе, — Достоевский поднял край черной майки и вытер масляное пятно с щеки. Эрскин случайно мазнул глазами по его торсу и тут же смутившись отвел взгляд. — Если бы я не был влюблен в другого, то завалил бы тебя в первый же день нашей встречи. Такой ответ тебя устроит? Кай прикусил губу, пытаясь спрятать улыбку. — Более чем. — Рад, что мы разобрались, — совершенный сел в машину и завел ее. Эрскин удивленно приподнял бровь, услышав гул мотора. — Погляди-ка. Вот и выяснили сколько нужно смотреть. Ровно час. — Действенный способ. Возьму на заметку. Федор закрыл дверь, опустил стекло и тронулся с места. Но, едва проехав два метра, он вдруг затормозил и высунулся из окна. — Чуть не забыл. У нас сегодня небольшое собрание в десять. Не опаздывай. Кай еще какое-то время смотрел ему вслед. Интересно, подумал он, а машина вообще была сломана?

***

Федор редко созывал совершенных и еще реже всех одновременно. Не хватало только База, но он не мог покинуть охраняемый объект из-за высокого риска нападения зараженных. Мне было не место на этом собрании, но я упросила Рен взять меня с собой. По пути к казармам я поинтересовалась, знает ли она, о чем будет говорить Достоевский, на что Рен ответила, что лучше даже не пытаться угадать мысли и планы этого человека. Когда мы зашли в кабинет, я удивилась насколько там было темно. На столе горела одна свеча, да и та должна была вот-вот испустить последний вздох. Рен зашла внутрь, а я замерла на пороге, на секунду испугавшись пяти пар ярких глаз в темноте. По их цвету я могла безошибочно определить, кто где стоит, но задачу мне упрощала тусклая свеча. Федор угрюмо крутился в своем кресле, сложив пальцы в замок на груди. Кай сидел на окне, свесив ногу. Осаму, брат и Алек ютились на маленьком диванчике. И Аксель, конечно, стоял от всех особняком, возле дальней стены. Осаму, увидев меня, сразу поднялся и кивком указал на свое место, а сам встал за диваном. Брат не заметил, как я зашла, так как о чем-то увлеченно беседовал с Александром, активно жестикулируя рукой. — Где Арата? — спросил Федор. Мне всегда становилось тревожно, когда он говорил таким серьезным тоном. — Задерживается, — ответила Рен, сев на край стола. — Подождем еще немного. Брат наконец увидел меня и сразу замолчал. В его глазах я прочитала вопрос «какого черта ты здесь забыла?». Алек улыбнулся мне и собирался было встать, но, заметив, что Осаму опередил его, подвинулся поближе к подлокотнику, чтобы мне не было тесно и неловко между ними. — Что ты здесь делаешь? — прошипел Чуя. — А сам-то? — Я думал, ты присматриваешь за Ацуши. Он остался один? Мы озадаченно переглянулись. Брат поднялся, намереваясь вернуться домой, но я схватила его за руку и усадила обратно. — Я скоро уйду. Не переживай. Кай на секунду обернулся. Вид у него был обеспокоенный. После собрания я хотела поговорить с ним об Ацуши и извиниться за все, что наш идиот наговорил ему. Клянусь, этот дурак Накаджима и сам понимал, что перегнул палку. Кай поступил правильно, решив вывести его из той комнаты. Никто из нас не осуждал его за это. Мы поступили бы в точности так же. Прежде меня удивляла грубость Ацуши по отношению к Каю, но недавно я начала понимать, что их отношения куда сложнее, чем кажутся на первый взгляд. — Ясу, — прошептал Осаму, слегка наклонившись к моему уху, — скажи, если здесь слишком темно, я принесу нормальные свечи. — Все хорошо, — ответила я, сжав его ладонь на своем плече. — Но было бы круто разок взглянуть на мир вашими глазами. Я почувствовала, как он улыбнулся за моей спиной. Присутствие этого мужчины всегда успокаивало меня и дарило чувство защищенности. Тем не менее я никак не могла избавиться от неловкости, которая возникала рядом с ним. Осаму я любила ничуть не меньше своего родного брата, но одна необдуманно брошенная фраза в прошлом по сей день продолжала отравлять мне жизнь. Тайком всматриваясь в его лицо, я постоянно задавалась вопросом, интересно, он тоже вспоминает тот вечер? Помнится, тогда шел сильный дождь, вода текла ручьями по земле, дул холодный порывистый ветер. Мы сидели под небольшим навесом для дров. Он накинул на мои плечи свою куртку и сел рядом. После двух лет насилия, страха и бесконечных унижений, я впервые за долгое время ощутила себя в полной безопасности. От него так и веяло спокойствием и надежностью. «Если бы этот ребенок был от тебя, я бы его вырастила» сорвалось тогда с моих губ. Этот случай мы обсудили всего один раз и договорились больше не вспоминать о нем. Однако… как бы я не пыталась справиться с собой, чувство стыда с тех пор крепко держало меня за горло. Осаму был мне как старший брат, и сама мысль, что я позволила себе сказать ему подобное, дико смущала. Вдруг дверь широко распахнулась и на пороге появился Арата-сан. Он осмотрелся и провел рукой по выключателю на стене. — Опять сгорела? — спросил он, стянув с плеч мокрую куртку. На улице моросил дождь. — Что-то случилось на обратном пути? — Федор поднялся с кресла. — Небольшая засада. Ничего серьезного. Рука Осаму дрогнула. Он всегда переживал, когда отец покидал лагерь. И тем не менее он никогда не говорил с ним о своих чувствах. Может, они еще не дошли до стадии душевных разговоров, либо Осаму понимал, что беседа с отцом ничего в итоге не даст. Как-никак Арата-сан занимал важную должность, а рисков в ней было не избежать. — Хорошо, — Федор встал рядом с Аратой-саном и обвел всех собравшихся хмурым взглядом. — Полагаю, все уже догадались из-за чего я вас собрал. — Догадались, — ответила Рен. — Но не понимаю, почему ты столько времени тянул с этим. — На стороне Натана были совершенные, — вмешался Аксель. — На его стороне уже давно никого нет, — ответила она. — А как же близнецы? Они для тебя недостаточно сильная угроза? К тому же у нас есть и внутренние проблемы, Рен. Мир не крутится вокруг одного Натана. С каждым словом я запутывалась все сильнее. Разве близнецы Сугавара изначально не были на нашей стороне? Почему Федор все поднес так, словно братьев мы переманили в последний момент? Я задрала голову, собираясь задать этот вопрос Осаму, но он приложил палец к моим губам и покачал головой. — Ты сегодня на удивление словоохотлив, Аксель, — Рен сощурила глаза. — Довольно! — рявкнул Федор. В кабинете вмиг воцарилась тишина. — Я не намерен наблюдать, как вы грызетесь между собой. Проблем в убежище было достаточно, и вы прекрасно об этом знаете. За время моего отсутствия его разрушали изнутри. Так что пришлось расставить приоритеты. — Что ты решил делать с Натаном? — негромко спросил Алек. Федор задумчиво постучал пальцами по столу. — Схватить его будет проще простого. Но Натан не дурак и прекрасно понимает, что рано или поздно за ним придут. Он наверняка подготовил для нас сюрприз. — Если его сюрприз — это монстр, которого он откормил до необъятных размеров, то проблем быть не должно. Мы с ним справимся, — сказала Рен. — А никто из вас не подумал, что эта тварь перебьет всех людей в лагере, вырвавшись на свободу? Когда Арата-сан произнёс эти слова, все замолчали и потупили взгляд. О людях либо не подумали, либо изначально собирались пожертвовать ими. — Всем известно, что за люди окружают этого ублюдка, — фыркнула Рен. — Почему мы должны их жалеть? Нас они не пожалели, когда разнесли ворота к чертям и пустили в лагерь зараженных! — Среди них есть и достойные люди! — возразил Кай. — Одна из них спасла жизнь Ацуши и помогла нам бежать. Неожиданно Рен предстала передо мной в ином образе. Признаться, я не ожидала от нее подобных слов, но понять ее могла. Понял бы каждый человек, заглянувший в лазарет хотя бы на одну минуту. Люди корчились от боли, стонали, плакали и умирали. Всех заразившихся после нападения пришлось умертвить. Рен собственными руками выносила тела мертвых детей и хоронила. Так что у нее было полное право злиться. Я поерзала на месте. Обстановка накалялась. Страшно было представить, что произойдет, если совершенные разругаются между собой. Конечно, это было маловероятно, но повышенные тона заставляли меня нервничать. — Кай прав, — Федор достал из нижнего ящика стола свечу, зажег ее и поставил на место старой. — Но сейчас наша первостепенная задача — Натан, и его я возьму на себя. Вы должны уничтожить монстра и сделать это с минимальными потерями. Что делать с выжившими решим потом. — И речи быть не может, – Алек поднялся с дивана. — Не нужно столько совершенных, чтобы завалить одну безмозглую тварь. А от Натана можно ожидать чего угодно. Ты сам сказал, что он будет ждать нас. Федор нахмурился. Отношения этих двоих и так трещали по швам, после инцидента с Рюноске. И потому я не сразу поняла, поставил ли Алек план Достоевского под сомнение, или же он беспокоился за его безопасность. — Навалимся на него всем скопом? — усмехнулся Федор. — Отправь близнецов. Пусть выяснят, что он затевает. Натан не будет сидеть сложа руки. — Это бесполезная трата времени, — утомленно ответил Достоевский. — Натан не делился своими планами даже с этими ребятами, — он кивком головы указал на Осаму и Кая. — Так с чего бы ему доверять близнецам, с которыми он едва знаком? Мне показалось странным поведение Федора. Он словно намеренно пытался отрезать всех совершенных от Натана. Но зачем ему это было нужно? В голосе нашего лидера я не чувствовала ни энтузиазма, ни желания продолжать этот разговор. Интересно, стал бы он вообще думать над планом, если бы не давление со стороны совершенных и постоянные вопросы, почему он бездействует? — Я отправлюсь с Федором, — произнес Аксель. — Такой расклад тебя устроит? — Вполне, — ответил Алек, после недолгих раздумий. — А близнецы к нам присоединятся? — спросила Рен. — Кто-нибудь вообще видел этих ребят? Появляются и исчезают, когда им вздумается. — Хиде приходил, чтобы… — Федор вдруг замолчал на полуслове. — Чтобы… сказать... — медленно повторил он, рассеянно уставившись на расплавленный воск в канделябре. — Федь? — тихо позвала Рен. — Все в порядке? — Да… — прошептал он озадаченно. — Мне нужно кое-что срочно проверить. Закончим разговор завтра. Он схватил свою куртку, висящую на стуле, и пулей выскочил из кабинета, оставив всех в полном замешательстве.