Пока дышу, надеюсь

***

Занимаясь инвентаризацией на складе, нашла шоколадный батончик за полками. Убедившись, что рядом никого нет, я вскрыла упаковку. Каково же было мое разочарование, когда я обнаружила на шоколаде опарышей. Стыдно признавать, но я стряхнула их на пол и умяла батончик. Неизвестный.

Ночью весь мир превращался в черно-белое кино. Сколько бы не прошло лет, Федор ненавидел это состояние. Иногда ему хотелось вынуть свои глаза, протереть, и поставить обратно. Такое же чувство он испытывал в прежние времена, когда смотрел старое кино с отцом, либо с Александром, спрятавшись под одеялом от медсестер. Разница была лишь в том, что от экрана можно было отвести взгляд, а нынче, до наступления утра, приходилось самому становиться частью черно-белого мира. Конечно, все возвращалось на круги своя даже при минимальном освещении вокруг, но найти его в мертвом городе было не так просто. Достоевский не включал фары ночью, чтобы экономить топливо. Несмотря на легкий дискомфорт, глаза совершенных даже в темноте видели гораздо лучше, чем обычные люди при свете дня. Огромный черный ворон пролетел мимо, взмыл вверх, а затем резко опустился и клюнул в лысый череп бредущего вдоль дороги зараженного. Федор включил дворники и надавил на газ. Услышав гул мотора, инфицированные обернулись. Обычно Достоевский объезжал их стороной, но, когда эти ребята собирались в большие группы, военные их уничтожали, во избежание проблем в будущем. У зараженных бесспорно имелся стадный инстинкт. Они могли неделями и месяцами блуждать по городу, собираясь в огромные толпы. Четверых Федор сбил на огромной скорости. Тела разлетелись в стороны, словно кегли. Двое попали под колеса и пикап слегка подпрыгнул, оставив на дороге кровавый шлейф. Он скривился, увидев на лобовом стекле ошметки мозгов. Дворники едва справлялись со своей задачей, и у него заболела голова от одной мысли, как долго придется отскребать человеческие останки с капота. Пожалуй, в эту секунду он по-настоящему проникся сочувствием к Акселю, чью машину они с Осаму когда-то обещали помыть, но так и не сдержали слова. Проехав еще несколько кварталов, совершенный остановил пикап посередине дороги и вышел наружу. Он плохо помнил эту местность, так как прежде бывал здесь всего один раз, много лет назад, когда спальный городок только построили. Однако Достоевский знал, что в каком-то из этих домов Рюноске тайком передавал информацию близнецам. Если бы он заранее предвидел, чем обернется эта авантюра уточнил бы у Хиде точный адрес. А теперь ему предстояло, возможно, часами блуждать по округе в поисках нужного дома. Федор вытащил пачку сигарет и взглянул на нее. Прежде он не курил так много, но ссора с Александром беспокоила его больше, чем он думал. Он не мог нормально спать по ночам, не мог есть, не мог даже сконцентрироваться на важной беседе, из-за чего упускал всю суть разговора. Может, все-таки не следовало разоблачать Рюноске, подумал он. Что бы это в конце концов изменило? Акутагава был неплохим парнем и одного воспитательного разговора хватило бы с лихвой. Тем не менее предательство Федор презирал. Одно дело, когда ведешь войну. Тут никто не осудит за ложь и коварство, другое, когда идешь против друзей, прячась за маской дружелюбия. Наверняка это понимал и Александр, но у него было слишком доброе и всепрощающее сердце. Он свято верил, что наставить на путь истинный можно любого, дав ему еще один шанс. Федор такой возможности Рюноске не предоставил. Совершенный шел медленно, лениво жуя фильтр сигареты. Иногда на него бросались инфицированные, но он играючи расправлялся с ними. Поначалу поиски нужного дома затруднял дождь, но вскоре он закончился. Федор остановился в узком переулке и закрыл глаза. Он слышал стук копыт, как ветер носит листья, как скрипят деревья, каркают вороны, как дождевая вода течет вниз по растрескавшемуся асфальту, как сосновая шишка падает на землю. Он открыл глаза, опустил руки в карманы брюк и побрел дальше. Глядя на эти грязные заброшенные улицы, пустые дома и разбитые горшки, он попытался представить, как оживленно здесь было несколько лет назад. Горшки с цветами, наверняка, были красивые и ухоженные, на кирпичных заборах не было плесени и мха, черепица не сыпалась с крыш домов, люди выпивали, сидя за столиками, на которых сейчас сидели вороны, расправляя мокрые крылья. Федор неторопливо спускался вниз по лестнице, разглядывая окна домов, разлагающиеся тела, которые никто не хоронил, ржавые велосипеды, машины без колес, сломанные вывески и скучные каменные заборы, тянущиеся далеко вниз. Услышав звон разбитого стекла, совершенный резко остановился. — Попались. Он развернулся и пошел в противоположном направлении. Звук раздался из невысокого двухэтажного дома, огороженного низким забором из красного кирпича. Федор перепрыгнул через него и отряхнул руки от пыли. Не оглядываясь по сторонам, он поднялся на веранду и потянул на себя тяжелую дверь. Как он и думал, было заперто. Впрочем, для совершенного это не было препятствием. Провозившись с ней не больше минуты, он зашел внутрь и встал на пороге, увидев мерцание свечей через приоткрытую дверь. В гостиной он увидел тень. Кто-то собирал осколки, присев на одно колено. Федор прошел по коридору, все еще оставаясь незамеченным, прислонился к дверному косяку и усмехнулся. — Тук-тук? — произнес он, приподняв бровь. Хиде тут же выронил осколки стекла и отпрянул. Ринья поднял голову, но спустя несколько секунд обессиленно рухнул обратно в кресло. — Прошу прощения, что заявился без приглашения. Отец всегда твердил, что у меня ужасные манеры. Хидеки пятился назад по мере того, как Федор подходил к нему. Он не сразу почувствовал, как наступил пяткой на отскочивший в конец комнаты осколок и глубоко порезал ногу. Поскользнувшись на собственной крови, он кое-как удержал равновесие, но через мгновение ударился спиной об стену. Отступать было некуда. — Все не так, как ты… — прошептал он, но так и не успел договорить. Достоевский схватил его за горло и оторвал от земли. Лицо Хиде покраснело. Он обхватил запястье Федора обеими руками, пытаясь вырваться, но тот не сдвинулся даже на сантиметр. Его сила была чудовищной. — Федор… — Ринья, в попытках помочь брату, выдернул катетер из руки и, пошатываясь, поднялся. Однако, не пройдя и шага, он обессиленно рухнул на пол. Достоевский повернулся. Его взгляд упал на потерявшего сознание Ринью, затем на Рюноске. Его тело лежало на соседнем кресле, с похожим катетером в руке. Отшвырнув Хиде в сторону, он подошел к Акутагаве и наклонился над его лицом. Какое-то время Федор молча разглядывал его, но, так и не почувствовав никаких признаков жизни, начал ощупывать пальцами голову. Хидеки тем временем подполз к брату и попытался привести его в чувства. — Рассказывай, — Федор с разочарованием вернул голову Рюноске в прежнее положение. На его виске, как он и ожидал, была рана от пули. — Надумаешь солгать, убью брата у тебя на глазах. В нынешнем состоянии регенерировать он будет очень долго. Хидеки кивнул. Подняв Ринью, он бережно уложил его в кресло, а сам сел на пол, прижав рукой медленно затягивающуюся рану на ноге. Красный потрепанный блокнот, лежащий на журнальном столике, Федор заметил сразу, но сейчас ему было куда интереснее послушать Хиде. — Мы не собирались предавать тебя. Хочешь верь, хочешь нет, но это правда. — Пока верится с трудом. Зачем вы украли дневник? — спросил Федор. — Мы хотели вернуть сестру, — признался Хидеки, выдержав небольшую паузу. — Натан нашел способ возвращать мертвых с того света, но у нас было недостаточно времени, чтобы втереться к нему в доверие и узнать детали. — Сестру? — он фыркнул. — Ту самую, что отказалась от вас, а затем прогнала, назвав монстрами и убийцами? — Это не имеет значения, — Хиде поморщился, словно слова Федора причиняли ему физическую боль. — Несмотря ни на что она остаётся нашей младшей сестрой. Нам все равно, как она к нам относится, лишь бы была жива. — Если так, почему здесь лежит Рюноске, а не ваша сестра? Ринья открыл глаза. Сообразив, что произошло, он попытался подняться, но Федор бесцеремонно толкнул его обратно и велел лежать смирно. Хидеки долго молчал, поджав от досады губы. — Потому что ее тело не подходит. Кровь совершенных действительно может исцелять, но не давно мертвое и разложившееся тело. — Есть… еще одно условие, — хриплым голосом прошептал Ринья, взглянув на Акутагаву. — Наша кровь не действует на людей с иммунитетом. — Так и есть, — Хидеки поднялся с пола, прихрамывая подошел к брату, и начал поправлять катетер. Через несколько минут темная густая кровь потекла в руку Рюноске. — Позволь я все расскажу более подробно, чтобы у тебя осталось как можно меньше вопросов. — Ринья положил голову на колено брата и вновь закрыл глаза. Переливание крови сильно выматывало его. — Как я уже говорил, дневник мы позаимствовали на время. Уж слишком велик был соблазн. Согласись, каждый, попади ему в руки такая вещица, попытался бы вернуть близкого человека. Признаться, с самого начала у нас не было определённого плана. Мы делали все сумбурно и второпях. Сначала мы забрали дневник, а потом сообщили тебе, что Натан не оставил никаких записей. В тот же день ты предложил присоединиться к тебе и остаться в убежище. Заманчивое предложение, но ты не стал бы брать в лагерь двух совершенных, с позицией которых не до конца определился. Вывод напрашивался сам. Ты не поверил ни единому нашему слову и поэтому хотел держать нас в поле зрения, приукрасив все жестом доброй воли. Федор на это замечание безразлично пожал плечами, что подтверждало догадку Сугавары. — Мы с братом приняли правила игры, чтобы отвести от себя подозрения. Оставалось придумать, как улизнуть из лагеря на время, и Ринья предложил использовать сестру как предлог. Что, по сути, и не являлось ложью. Достоевский засмеялся. — Не являлось ложью? — Именно так. Я сказал, что мы хотим посетить могилу сестры, но не уточнил с какой целью. На самом деле, я очень боялся, что ты сразу поймаешь меня на лжи, но в тот день ты был очень рассеян и слушал вполуха. Хидеки был далеко не первым человеком, который заметил, как невнимателен он стал. Федор не мог сконцентрироваться на деле, порой не слышал собеседника, либо просто кивал, принимая заинтересованный вид. Всякий раз, когда Александр на него злился, он чувствовал себя опустошенным. Когда их ссора затягивалась, либо принимала серьезные обороты, Достоевский становился недееспособен. После разоблачения Акутагавы, Камински ужасно рассердился и на собрании совершенных заговорил с ним впервые за долгое время. Федор ненавидел это подвешенное состояние. Ненавидел свое сердце, которое ему не принадлежало. Иногда он ненавидел Александра. Потому что этот человек знал о его чувствах, и чтобы не причинять ему боль, никогда не вступал в другие отношения. Не позволял себе ни флирта, ни симпатии. Добровольный заложник чужой любви. Иногда Федор желал, чтобы Камински хоть раз поступил эгоистично и наконец отрезал нить, соединявшую их души. И пусть в итоге она убьет одного из них. — Продолжай. — Узнав, что случилось с Рюноске, Ринья захотел повидаться с ним. Я пришел к тебе, а мой брат… — Стой, — прервал его Федор. — Зачем Ринье видеться с Рюноске? — Хидеки заметно растерялся. Он смотрел то на брата, то на свою ногу и никак не мог подобрать слова. — Скажи-ка… — Достоевский опустился перед ним на корточки и сощурил глаза. — Вы чередовались во время передачи информации, как я вам велел? — Нет, — признался Сугавара. — Не у всех есть талант заглядывать в будущее. Ринья прежде никогда… ни к кому не проявлял интерес. Федор тяжело вздохнул. — Что было дальше? — Брат, позволь я сам, — Ринья кое-как принял сидячее положение и взглянул на Акутагаву. — После случившегося на складе… меня не оставляло чувство вины. Я хотел уговорить Рюноске уйти вместе со мной. Ведь клеймо предателя он не смыл бы никакими поступками. — Федор медленно расхаживал по гостиной, сложив руки за спиной, и разглядывал детали интерьера. Как глупо было возвращаться сюда, подумал он. Если бы эти парни выбрали другой район, он вряд ли их нашел бы. Впрочем, Достоевский все мог списать на их юный возраст, импульсивность и полное отсутствие плана. — Я не знал, где его держат и поэтому какое-то время потратил на поиски. На полпути я услышал выстрел и побежал на звук. Увидел, как из дома, в котором Рю держали под охраной, выбежал Дрейк, а затем вышел Кай с каким-то юношей, — совершенный снова зашелся в приступе кашля. Он несколько минут содрогался всем телом, придерживая свободной рукой катетер. Федор встал у изголовья кресла, угрюмо разглядывая Сугавару. Оба брата заметно исхудали с момента их последней встречи. — Потом… я вскарабкался на окно и увидел… его. Мертвого. — Значит, он действительно покончил жизнь самоубийством, — задумчиво произнес Достоевский. — Но как ты выкрал тело? — Так же, как и пришел. Через окно. Само собой, я не мог уйти незамеченным, поэтому какое-то время находился внутри одного из пустующих домов. Когда потемнело, я покинул лагерь через щель в стене. О ней мне когда-то рассказал Рюноске. Правда, пришлось повозиться, чтобы найти ее. — Вот как… — Федор потер подбородок. В гостиной стало тихо. Хиде утомленно смотрел как мерцает свеча, с трудом борясь с сонливостью и усталостью. — Одного не понимаю. Зачем нужно было проворачивать этот план, если вы знали, что сестру все равно не вернуть? Почему вы просто не отдали мне дневник? Братья Сугавара переглянулись. — Мы не… — лицо Хиде залилось краской, — не читали дневник. Вернее, не разобрались в записях. Поэтому не знали про… нюансы. Ладонь Федора звонко повстречалась со лбом. Казалось бы, краснеть сильнее некуда, но лицо Хидеки напоминало вареного рака. Со стороны ситуация действительно казалось смешной и крайне глупой, однако, заполучив дневник, близнецы думали только о том, как отвести от себя подозрения. Хиде боялся Достоевского. Этот человек был очень хитер и Сугавара никогда не мог понять, где в его словах заканчивается ложь и начинается правда. Даже совершенные не знали, кто из окружения Натана работает на него, а кто на Федора. Все следили друг за другом. Дневник, конечно, он листал, но вскользь. Даже сам дьявол не разобрался бы в этих записях. Натан вел их хаотично и без определённого порядка, словно заранее предвидел, что кто-то попытается выкрасть его. Хиде проворачивал в уме много разных способов выйти сухим из воды, но каждый придуманный план казался ему недостаточно хорошим. Ринья предложил не говорить Федору о дневнике и продолжать делать вид, что они по-прежнему заняты его поисками. Однако, при таком раскладе спохватился бы сам Унгольд, заметив пропажу. Вскоре его посетила идея скопировать записи, но близнецы сами загнали себя в угол, раньше времени доложив Достоевскому, что поиски не дали результатов. Федор на удивление быстро смирился с провалом и предложил им присоединиться к нему. И Хиде, боявшийся его, как огня, начал думать о том, как отклонить предложение совершенного. Хидеки не был глуп. Но все его ошибки были завязаны на страхе потерять брата. Одно неверное решение могло привести к очередной трагедии. В прошлом Федор и Осаму доказали, что способны разлучить их при желании. — Ты убьешь нас? — полушепотом спросил Хиде. Достоевский спустился с невысокого подиума и подошел к журнальному столику. Возле деревянной ножки валялся разбитый стакан, а вокруг него собралась небольшая лужица. Совершенный взглянул на свечу, затем на потрепанный красный дневник. Он взял его в руки и начал медленно листать. Записи в нем были несвязные, резко обрывались, а на некоторых страницах Натан использовал странные символы и сокращения. Где-то страницы были вырваны, где-то исписаны мелким неряшливым почерком и перечеркнуты. Много времени уходило просто на то, чтобы сопоставить тексты по смыслу. Федор, увидев цифры, идущие в два-три ряда на последней странице, усмехнулся. Он резко захлопнул блокнот и Хиде, наблюдавший за ним, вздрогнул. — Как долго вы переливаете в него кровь? — Двое суток, — прошептал Ринья, приоткрыв глаза. — И вы уверены, что это сработает? — Нет. Мы даже не знаем, есть ли у него иммунитет. Но… его рана в затылке, — Сугавара поджал губы, — стала затягиваться. — Двое суток... — повторил Федор, убрав дневник во внутренний карман своей куртки. Переливание крови в тело мертвого человека было невозможно и совершенный задался вопросом, что сейчас происходит с организмом Рюноске. Как циркулирует кровь, как и почему регенерирует его тело, если оно мертво? — И как долго вы сами продержитесь? Хиде посмотрел на свою ногу. Рана все еще затягивалась. В нынешнем состоянии они даже вдвоем едва ли смогли бы убить мутированного. Близнецы не питалась человечиной с того дня, как Достоевский вытащил их из-под земли. Они твердо вознамерились исправиться и предстать перед сестрой в ином образе. Но какой в этом был смысл теперь? Ведь больше некому было доказывать, что они изменились. — Переливание крови требует много сил и энергии, — Федор сел на подлокотник кресла, возле Риньи. — Знал я одного парня, который тоже пытался отторгнуть свою природу и чуть не сошел с ума. Он думал, что защищает своих друзей, а на деле едва не погубил их, — Достоевский снял куртку, подвернул рукав рубашки и поднес руку к лицу Риньи. — Ешь. Хиде подскочил с места, но, под ледяным взглядом совершенного, сразу сел обратно. — Это какая-то шутка? — спросил он, нервно сжав пальцами брючину. И в тот же миг Ринья впился зубами в запястье Федора. — На этот раз я закрою глаза на вашу ложь, — ответил он, похлопав Ринью по макушке. Тот жадно отрывал куски мяса и глотал их, почти не жуя. Как только плоть отделялась от тела, начиналась регенерация и рука восстанавливалась за считанные секунды. Хидеки поразился увиденному. Он никогда бы не подумал, что можно использовать свою силу таким образом. Впрочем, подобной регенерацией похвастать могли всего два человека. Сугавара знал цену этой силе и подумал, что вряд ли сумел бы месяцами истязать свое тело. Чтобы выдержать такие муки нужна была цель, способная перевесить все, что шло за ней. — Мне интересно, чем в итоге все закончится. — Что, если у нас все получится? — спросил Хиде. — Что будет с Рюноске? Ринья выпустил руку Федора и протер ладонью окровавленный рот. — Я не отдам его! — прорычал он. Достоевский засмеялся. — Если он захочет остаться с вами, то так тому и быть. Может, это наилучший исход для него, — ответил он, поманив пальцем Хиде. Тот послушно подошел к нему и уставился на протянутую руку. — Через неделю я хочу знать, чем закончился этот эксперимент. Дальше вы вольны делать, что хотите. Мое приглашение все еще в силе. К слову… раз уж решили вернуть этого юношу с того света, будьте готовы его защищать. Ринья выдохнул с облегчением. Хиде неуверенно коснулся зубами руки Федора, чем вызвал у него очередной смешок. Совершенный долго раздумывал, как эти детишки оказались в Ависе. Что заставило их в девятнадцать лет продать свои жизни Альбрехту? Компания не набирала людей с родственными связями и это значило, что близнецы и их сестра были сиротами. И тем не менее слишком опрометчивый поступок. — Ты не пожалеешь, что дал нам шанс, — Ринья покорно склонил голову. — Мы станем сильнее. И я сделаю все возможное, чтобы Рюноске каждый день был счастлив рядом со мной.

***

Время на часах остановилось. Констанс должна была принести новые батарейки еще тридцать минут назад, но ее все не было. Впрочем, Федор и сам забыл о своем приказе, слишком увлечённый чтением дневника Унгольда. Неудивительно, что Хиде не разобрался в этой писанине. Однако, создавая сложности другим, Натан должен был подумать и о том, что сам рано или поздно вернется к своим записям. И поэтому он терпеливо листал страницу за страницей, пытаясь найти зацепки. Из открытого окна подул ветер. Ручка покатилась к краю стола, но совершенный не глядя поймал ее в воздухе и принялся лениво стучать по столу. Цветы на подоконнике тихо шелестели, любопытные птицы время от времени садились на подоконник, но, едва заметив в кабинете человека, тут же упорхали. Федор вновь вернулся к цифрам, которые так заинтриговали его. Первая колонка начинались с цифры «1», вторая с «24», и третья с «47». Он вернулся к первой странице, прочитал содержимое, с каждой строкой раздражаясь все сильнее из-за ужасного почерка Унгольда, затем отсчитал двадцать четвертую и сорок седьмую страницы. Текст полностью сходился. — Детская уловка, — фыркнул он, начав пронумеровывать ручкой страницы, чтобы не отсчитывать их каждый раз. Вдруг из коридора стали доноситься знакомые голоса, а затем кто-то широко распахнул дверь. Столь бесцеремонно к нему заваливался только один человек. Федор незаметно убрал дневник в нижний ящик стола и повернулся в кресле. На пороге сначала появился Осаму, затем Ким и Накахара. — О-о, можешь не стучать, — Достоевский всплеснул руками. — Знаешь ведь, что я тебе всегда рад. — Я так и подумал, поэтому не постучал, — ответил Дазай. — Босс, мы по делу, — произнес Дрейк, придерживая платок у носа. У Кима вторую неделю была жуткая аллергия и никто не понимал на что именно. — Надеюсь, важному. — Важнее не бывает, — сказал Осаму, сев на край стола. Федор, закатив глаза, отодвинул свою чашку в сторону. — Ты отдал приказ вывести зараженных из города, но у нас нет свободного транспорта. Нам что, пешком идти? — А почему нет? — насмешливо спросил он, подперев голову рукой. — Босс, ты… — Дрейк приложил платок к носу и начал беспрерывно чихать. Все трое уставились на него с сочувствием. — Ты… с…серьезно? — наконец договорил он, шмыгая покрасневшим носом. — Очевидно же, что не серьезно, — буркнул Чуя. Видят боги, он не хотел приходить. Всякий раз, когда он видел Осаму вместе с Федором на душе оставался неприятный осадок. И дело было совсем не в ревности. Накахара не сомневался в любви Дазая, его настороженность больше относилась к Достоевскому. Даже спустя столько времени он не понимал, что чувствует к этому человеку. Он мог дать четкое обозначение всему, но, когда дело касалось совершенного, его словно подвешивали в воздухе вверх ногами. Это была не ревность и не неприязнь. Чувство благодарности? Определённо. Федор много раз спасал его из безвыходных ситуаций. Но было что-то еще. И это «неизвестное» приносило ему душевный дискомфорт. — Раскусил, — Федор улыбнулся. — Насчет машины обратитесь к Арате. Думаю, он что-нибудь придумает. На этом все? — Нет, — произнес Дрейк, готовый вот-вот чихнуть. — Наши ребята хотят организовать небольшое праздничное мероприятие, чтобы поднять людям настроение. Называется… — Ким принялся быстро щелкать пальцами, пытаясь вспомнить название. — Танабата! Все ждут твоего одобрения. — Танабата? — задумчиво переспросил он. — Мисс Олдридж называла его Праздником звезд. — Это одно и то же, — ответил Чуя. — Дома украшают стеблями бамбука и вешают на них бумажки с глупыми пожеланиями, половина из которых найти спутника жизни. Дазай обхватил талию Накахары ногами и притянул его к себе. — Сколько тебя помню, ты всегда предвзято относился к праздникам. Между прочим, у него довольно увлекательная история. Мама как-то рассказывала ее мне. Это легенда о двух звездах — Веге и Альтаире. Они не могут встретиться, потому что их разделяет Млечный путь. И лишь на седьмой день седьмого месяца они оказываются по одну сторону берега. Чуя, затаив дыхание, смотрел на Дазая. На какое-то время он словно переместился в прошлое. В ту уютную комнатушку на втором этаже дома. В темноте мерцает проектор звездного неба, он лежит на кровати, подперев голову рукой, и молча наблюдает, как Осаму сидит на полу и собирает свой телескоп. Мог ли он тогда подумать, что спустя годы эти воспоминания будут для него столь ценны. — Прекрасная история, — ответил Федор. — Можете приступить к организации праздника. — И прекрасный шанс завести новые знакомства, — Ким хотел засмеяться, но вместо этого громко чихнул. — Ей-богу, тебе еще не надоело каждый день просыпаться с новой женщиной в постели? — фыркнул Достоевский. — Никогда не надоест, — ответил Дрейк. — Я ценитель прекрасного. Кто знает, может, в будущем напишу книгу для неудачников, как искусно соблазнять женщин. — И как назовешь? — Вагинариум, — деловито предложил Дазай. Федор выплюнул чай от смеха. Ким оскорбленно оттолкнулся от стены и, махнув на них рукой, вышел из кабинета. Чуя какое-то время смотрел ему вслед, а затем на смеющихся совершенных. Осаму все еще крепко держал его. С тех пор, как они окончательно стали парой, он не упускал случая прикоснуться к нему. Он обнимал его во сне, не позволяя даже шелохнуться. Обвивал руками и ногами, словно боялся, что Накахара уйдет, либо растворится в воздухе, если ослабить хватку. Часто он таскался за ним в ванную комнату, оправдывая свою навязчивость желанием помочь. На улице он вел себя куда скромнее, унимал свой нрав и собственнические замашки, и тем не менее Чуя замечал, как он страдает от этого. Осаму трудно было назвать тактильным человеком, но все менялось, когда дело доходило до его возлюбленного. Чего еще можно желать для полного счастья, думал Накахара, каждую ночь разглядывая лицо спящего Дазая. Человек, которого он любил годами, сам того не понимая, теперь принадлежал ему. Он был любим и преданно любил в ответ. Но тяжесть на сердце по-прежнему не отпускала. Эта ноющая боль не покидала его ни днем, ни ночью и с каждым прожитым днем прибавляла в весе. Временами он просыпался в поту, щупал свое лицо и глядел на трясущиеся от ужаса руки. Ему часто снились сны, в которых он стремительно стареет. Его кожа покрывалась пятнами, становилась морщинистой и сероватой. Он был сгорбленным стариком, хромающим на одну ногу. Седой, немощный и беззубый. Иногда, измотанный кошмарами и тревогой, он набирался смелости поговорить с Осаму. Однако, каждый раз глядя в его глаза, полные любви и обожания, он решал молчать. Что даст его откровенность? Кому она пойдет на пользу? Он с самого начала знал, на что идет и пусть хоть один из них не будет обременен будущим. Чуя мягко высвободился из цепких объятий Дазая и похлопал его по бедру. — Я тоже пойду. Надо помочь Дрейку. Осаму взял его за руку. — Ты ведь не любишь праздники. Почему ты… — Этот особенный, — ответил он, потянув его за щеку. Подобрав костыль, он вышел в коридор, стараясь не хромать, под пристальным взглядом совершенных. Как только дверь за ним закрылась, Дазай подвинулся ближе к Федору. — Слушай, одолжи на один день свою птицу. — Мне она самому нужна, — не раздумывая ответил он. — Для чего? Она только и делает, что летает над головами и гадит людям на плечи! — Чего ж тогда просишь ее? — огрызнулся Достоевский. — И дня без Чуи не можешь прожить? Хочешь, попрошу его вернуть твои яйца обратно? Дазай обхватил руками столешницу и наклонился к уху Федора. — Взамен я одолжу тебе Химеру на целый день, — прошептал он, и по шее совершенного побежали мурашки. — На целый день? — переспросил он взволнованно. — По рукам.

***

Дазай не любил это здание. В основном из-за двух причин. Подчиненные отца все время пялились на него. И в «Казарме» находился огромный лазарет, в котором лежали умирающие и больные люди. Он слышал их голоса, стоны, тихий плач и мольбы бросившему их Богу. Собственно, а когда было иначе? Осаму не верил в бога и на дух не переносил людей верующих. Особенно его неприязнь к ним усилилась после недолгого пребывания в лагере Натана. На первом этаже всегда бывало шумно. В основном из-за грузовиков, которые подъезжали к воротам склада, полные провианта. Видимо, Федор все-таки решил перевезти запасы в безопасное место. Дазай задумчиво спускался с лестницы, собирая на ладонь пыль с железных перил. Он думал, как ему отделаться от Кима и остальных парней, которые отправятся с ним выполнять поручение. Осаму собирался задержаться за стенами и во что бы то ни стало найти Рюноске. Сразу после его исчезновения он весь лагерь обошел вдоль и поперек, но не нашел ни единой зацепки. Поиски остальных совершенных тоже не увенчались успехом. Акутагава Рюноске словно провалился сквозь землю. Второй день Дазай спрашивал себя, чего он пытается добиться этими поисками. Что без устали толкает его вперед? Чувство вины? Былая дружба? Привязанность? Так и не зародившаяся любовь? Пожалуй, все сразу. Он вышел на улицу и поморщился от яркого света. Огромный грузовик стоял возле железных ворот и военные выгружали его, обливаясь потом. Казалось, что другого занятия у этих бедолаг не было. Арата стоял в тени дерева, о чем-то переговариваясь с Уинсли и Молли Грэм. Эти двое всегда подходили к нему с разными просьбами. В основном они просили найти редкие препараты для тяжелобольных пациентов. Дазай понимал, что эти люди, скорее всего, обречены. Нынче в аптеках тяжело было найти даже дешевенький пластырь. Аптеки либо поджигали, либо все сметали с полок, либо разбивали витрины и крушили мебель. Осаму это не удивляло и даже не злило. Вера в людей покинула его еще в шесть лет. Когда Молли и Уинсли ушли, Осаму подошел к отцу. Тот убрал бумажки в нагрудный карман и вынул сигарету изо рта. — Почему ты не сказал им? — совершенный сел под деревом, лениво потирая подошвы обуви друг о друга. Арата выдохнул облако дыма. — Сам как думаешь? — Глупо давать людям надежду, а потом ее отбирать. — Ты своему старику нотации пришел читать? Дазай фыркнул. — Нам нужна машина. Федор сказал обратиться к тебе. — Вот как, — протянул Арата. В повисшей тишине Осаму чувствовал себя неловко. Так всегда происходило, когда отец находился рядом. Он не ощущал полноценного родства с этим человеком, из-за того, что месяцами не видел его, когда был ребенком. Тогда он еще скучал по нему, но с годами все переменилось. Возвращение отца никогда не сулило ничего хорошего. Он всегда был недоволен его увлечениями, пассивным поведением и кротостью. Осаму в течение дня видел его только за обеденным столом и всегда пытался поскорее расправиться с едой, чтобы уйти к себе, пока отец не нашел очередной повод упрекнуть его. Когда отпуск Араты заканчивался и он уезжал, Осаму вздыхал с облегчением. Облако над его головой рассеивалось. — Я распоряжусь, чтобы вам предоставили машину. — Спасибо, — неловко ответил Осаму, украдкой поглядывая на отца. — Как у тебя дела? — он поскрёб ногтями недельную щетину. — Ты нормально питаешься? — Пап… — Аа-а, точно. Осаму угрюмо посмотрел на бинты на его шее и кистях рук. Арата выглядел помятым и сонным. Седина на его виске становилось все заметнее, как и мешки под глазами. Сколько бы обид совершенный ни держал на отца, он любил его и беспокоился каждый раз, когда тот покидал лагерь. — А у тебя… — он зажал руки между колен и негромко прочистил горло, — как дела? Выглядишь ужасно.

***

Ему всегда хотелось оставить убежище и бесследно исчезнуть посреди ночи. Не то чтобы его тяготила ответственность, которая лежала на его плечах или люди, сплотившиеся вокруг него. Федор не любил подолгу сидеть в одном месте, из-за чего когда-то он и отправился самолично в Токио, хоть и мог поручить свои дела доверенным лицам. Решать внутренние проблемы и мелкие конфликты он на дух не переносил. То Джонни что-то учудит, то некий Сатоши по пьяни влезет в драку, то кто-то попытается посреди ночи пробраться на склад с запасами. Федор бы им всем вынес один приговор — смерть, но люди ждали от него сочувствия, незначительного наказания и благодушности. Двуличность этих людей была очевидна, как ясный день, и тем не менее с ней приходилось мириться. Люди боялись, что их могут строго осудить за мелкую кражу или драку, из-за чего они громко сетовали, разносили сплетни и поднимали волнения внутри стен. Им не нравилось, что их судьбы решает один человек и потому многие выступали за то, чтобы вернуть суды и назначить присяжных. Достоевский понимал, к чему все это приведет. К воровству, сговорам и взяткам. Однако недовольство народа росло с каждым днем. Когда кто-то пропадал, тут же разлетались слухи, что совершенные разорвали бедолагу под покровом ночи и полакомились свежим мясом. Конечно, то была очевидная ложь, но люди, которым сплетни были выгодны, продолжали активно очернять совершенных, не позволяя забывать людям, что они заперты в одной клетке с хищниками. Подобное происходит явно от хорошей и беззаботной жизни, говорил Арата. За стенами убежища каждый третий вцепился бы в совершенного мертвой хваткой. А тут же, сидя в безопасности, они пытались перетянуть одеяло на себя и взять совершенных под контроль. Вопиющая наглость и самоуверенность, однако многим людям эта идея казалась благоразумной. Федор хотел сбежать. Оставить людей вместе с их эгоизмом и выпирающими амбициями. Он ненавидел разбираться со сплетнями, подавлять бунты и тратить драгоценное время на выслушивание бессмысленных предложений и просьб. Ему хотелось колесить по миру, изучать зараженных и ни за кого не нести ответственность. Интересно, что бы сказали люди, узнав, что лагерь Достоевский изначально строил только для одного человека? Федор остановился, увидев Александра на крыльце. Он сидел на лестнице, с тоненькой книжкой в руках. Широкая голубая футболка слегка приподнималась от ветра, оголяя бледный живот и спину. Совершенный мазнул глазами россыпь мелких родинок, затем перевел взгляд на безмятежное лицо. Увидев Федора, застывшего в пяти метрах от собственного дома, Александр захлопнул книгу и поднялся. — Ты чего тут? — спросил Достоевский, вернув власть над голосом. Он поднялся на крыльцо, отворил дверь и отошел в сторону, пропуская Камински вперед. В гостиной стояла стерильная чистота и пахло цветами. Впрочем, не удивительно, ведь цветы были повсюду. На окнах, на полу, в коридоре, на журнальном столике и возле лестницы. Все они были высокие, огромные и, вероятно, трудноухаживаемые. Федору нравилось возиться с ними. Уход за этими капризными растениями позволял ему по-настоящему расслабиться и оторваться от будничных дел. — Я хотел поговорить с тобой. Вернее… — Алек положил книгу на подлокотник дивана, — извиниться. — Тебе не за что извиняться, — Федор сел на нижнюю ступень лестницы, вытянув одну ногу. Камински прислонился к перилам. — Не говори так. Мы оба знаем, что я перегнул палку. Я не имел права просить тебя поступиться принципами и закрыть глаза на предательство Рюноске. Правила для всех должны быть одинаковые. Федор усмехнулся. Одинаковые правила для всех? Да черта с два. Он пытался спасти Рюноске. О-о, как много раз он пытался его спасти! Сколько было намеков и разговоров. Проблема была в том, что Акутагава не хотел, чтобы его спасали. Этому идиоту нравилось страдать, нравилось жить в тягучем болоте своих неразделенных чувств и обид. Другой жизни он просто-напросто не знал. Но если бы на его месте был Александр? Что бы тогда стало с его принципами? Федор знал ответ и совсем не чувствовал стыда. В случае с Рюноске он действовал словами, в случае с Алеком полетели бы головы. Да, Федор убил бы каждого, в ком видел угрозу. — Ладно, я прощаю тебя. Что-то еще? — Достоевский поднял голову и посмотрел в разноцветные глаза. Казалось, в этот миг кто-то вытряхнул из него весь сарказм. Чертов Александр. Сколько нежности было в его глазах, любви и понимания. За что он так с ним… — Ты в последние дни выглядишь неважно. Я беспокоился, поэтому… — Я в порядке, — грубо прервал его Федор. — Если у тебя все, уходи. Он поднялся, взял с подоконника полупустой опрыскиватель и начал чистить колючие кусты от тонкого слоя пыли. Эти девочки были очень капризны в плане ухода. Совершенный отодвинул шторы и солнечный свет упал на темно-зеленые листья. Александр мягко перехватил его руку. — Федь, что происходит? Достоевский выронил опрыскиватель и опустил голову. Он устал. Он так устал, что ему хотелось уехать далеко-далеко, на какой-нибудь необитаемый остров и поселиться в маленькой деревянной хижине, вдали от всех. У него был бы свой огород, как у старика Джонни, долгожданная тишина, умиротворение, прекрасные закаты и рассветы. Он оставил бы весь свой багаж за пределами острова. Переживания, затяжную депрессию, неразделенную любовь и боль. Как жаль, что он не так бессердечен, как говорят о нем люди. — Ты знаешь, что происходит, Алек, — прошептал он. В последний миг его голос дрогнул. Камински, нахмурившись, убрал волосы с его лица. Федор вырвал руку и отвернулся. — Уходи! — угрожающе произнес он, чувствуя, как из глубин души поднимается весь его гнев и безысходность, накопленная годами. — Нет. Если тебе есть, что мне сказать, так говори. — Алек… — взмолился Федор. — Мы оба знаем, что это. Камински подошел к нему и мягко обнял со спины. Сердце Федора забилось в бешеном темпе. Он застыл, словно каменная статуя и долго боялся пошевелиться. Светлые локоны Камински щекотали шею. От него пахло клубникой, травой и немного пылью. Наверняка Джонни угостил его. Этот старик души в нем не чаял. — Ты прав, — согласился он, вновь взяв совершенного за руку, словно потерявшегося ребенка. Он подвел его к дивану, лег на подушки и потянул Федора на себя. Впервые Александр видел его таким растерянным. Достоевский расставил руки по обе стороны от его головы и испуганно глядел на него сверху вниз. В его глазах был и страх, и недоверие, и легкая паника. Почему сейчас? Что заставило его передумать? Он ведь всегда знал о его чувствах. Всегда. — Так и будешь смотреть? — улыбнулся Александр, обхватив его лицо теплыми ладонями. Федор тяжело сглотнул. Он неуверенно наклонился к его лицу и прикоснулся сухими губами к уголку его губ. Мягкие и теплые, как он и думал. Совершенный вновь поцеловал его, но на этот раз в скулу, затем в кончик носа, а потом оставил едва ощутимый поцелуй под глазом. Он не хотел торопиться и боялся, что все это сон. И если это действительно так, боги, пусть его убьют, чтобы он больше никогда не просыпался. — Я люблю тебя, — сломлено прошептал он. — Я… так сильно люблю тебя. Алек прижал голову Федора к своей груди. — Тогда делай со мной все что хочешь. Если тебе станет легче, я не против. На какое-то время стало тихо. Достоевский лежал молча, с закрытыми глазами. Из открытых окон доносились голоса и смех Спенсера, скрип гравия под колесами машин, шелест листьев и даже кваканье жаб из пруда далеко отсюда. Федор высвободился из рук Александра и сел на краю дивана, глядя пустыми отрешенными глазами в пол. — Уходи. — Что? — Камински растерянно поднялся. — Федь, я… — Уходи. Алек, прошу тебя, просто уйди. Александр молча поднялся, поправил сползшую на плечо футболку и подошел к двери. На пороге он повернулся, посмотрел на друга, но, так и не проронив ни слова, ушел. Он знал это состояние Федора. Сейчас он был глух ко всему, что его окружало.