Пока дышу, надеюсь

***

Старик Джонни ударил меня сваим кастылем по спине. Я всего лишь сарвал три клубники, чтобы падарить их Дрейку на празник. Спенсер.

Попросила у Билли гребаные тампоны, но этот мудак осмотрел меня с ног до головы высокомерным взглядом и бросил: Это не боевая рана. Сделай что-нибудь со своей вагиной. Я не собираюсь тратить наши запасы на каждую кровоточащую суку. Я сломала ублюдку нос и вышвырнула его со склада. Рана не боевая, пусть останавливает кровь как хочет. Уебок… Карма.

Чуя резко открыл глаза и в холодном поту уставился на белый потолок. Очередной дурной сон разбудил его ни свет ни заря. Снова ему снилось, как он стремительно седеет и покрывается уродливыми глубокими морщинами. Осаму сжимал его в объятиях, пока он не превратился в песок. И даже рассыпавшись на миллион мелких песчинок, он тоскливо наблюдал, как возлюбленный отчаянно собирает его останки с земли, с перекошенным от ужаса лицом. Как бежит за ветром и истошно кричит, пытаясь схватить пустоту. Так кому из них будет больнее в будущем? Тому, кто уйдет или тому, кто останется? Чуя сбросил одеяло и приподнялся. Его лицо обласкал свежий утренний ветер. Белый тюль слегка приподнимался, впуская в комнату запах бензина, скошенной травы, мокрого асфальта и кофе. Ночью, вероятно, был небольшой дождь. Он пошевелился и кровать тихо заскрипела. Осаму что-то пробормотал во сне и обхватил его талию руками. Чуя, улыбнувшись, зарылся пальцами в копну белых волос. Будь моя воля, я бы остановил время навсегда, подумал он, разглядывая мелкие родинки на бледной спине Дазая. От укусов, оставленных ночью, не осталось и следа. Пожалуй, это был единственный минус регенерации. Накахара фыркнул и перевел взгляд на белую настенную полку напротив. На самой верхней полочке теперь стояла черная пантера Рюноске. Чуя не знал, зачем забрал ее. Ведь каждый раз, когда он смотрел на эту кошку, его сердце словно стрелой пронзало. Рюноске поступил эгоистично. Неужели он думал, что друзья подвергнут его строгому наказанию? Конечно, его поступок был ужасен и низок, и Чуя много раз безуспешно пытался поставить себя на его место. Но их отличие было в том, что Накахара позволил бы этой любви и ревности съесть себя заживо, но ни за что не причинил бы вред друзьям. Храбрость это или дурость, какая разница, если исход один. А Рю… они бы просто держали его под домашним арестом. Да, злились бы, да, были бы ссоры, недопонимания, долгие разговоры и крики, но рано или поздно все улеглось бы. Если бы только этот дурак не поторопился… Чуя быстро покачал головой. Ему больше не хотелось омрачать утро тяжёлыми мыслями. Он посмотрел на синие подушки, лежащие на подоконнике, и улыбнулся. Осаму любил сидеть на них по вечерам и читать. Сам же Накахара занимался чисткой оружия, либо подолгу возился со своим арбалетом, обращаясь с ним словно с ребенком. Он тщательно и с любовью смазывал тетиву и тросы, проверял нити на потертости и разрывы, чистил блоки от песка и грязи, а временами направлял арбалет на Дазая и разглядывал его через прицел. «Стреляй, я поймаю» говорил Осаму, не отрывая взгляд от книги, но Чуя только морщил нос и называл его выпендрежником, вызывая у того смех. Накахара повернул голову и долго смотрел на возлюбленного, борясь с желанием разбудить его. Еще несколько минут он колебался, а затем, осторожно высвободившись из объятий, он сполз на мягкий ворсовый ковер и полез под кровать. Чтобы поднять настроение людям, Танабату решили провести раньше на целый месяц, и Чуя, после рассказа Осаму, тоже надумал не медлить с подарком. Услышав шевеление на кровати, он резко поднял голову и больно ударился о деревянные доски. Тихо выругавшись, Накахара раздраженно подул на пол. Его ладони и колени испачкались в недельной пыли. Чтобы Осаму не нашел телескоп раньше времени, Чуя затолкал его глубоко под кровать, расставив спереди кучу ненужного хлама: зимнюю обувь, термобелье, шапки и перчатки, кожаную куртку, которую он ни разу не надевал, потому что друзья засмеяли бы его, но она, черт возьми, ему нравилась. Особенно длинная бежевая бахрома. Схватив большую водонепроницаемую сумку, он начал медленно ползти назад, боясь удариться спиной. Дазай, подперев голову рукой, наблюдал за ним, приподняв светлую бровь. — Мне очень неловко спрашивать, что ты там делал. В его хриплом голосе звучал смех и озорные нотки. Чуя на мгновение замер, а затем смиренно выдохнул. Он много раз репетировал эту сцену у себя в голове. Представлял, как вручит ему телескоп и скажет сухое и сдержанное «с днем рождения». Но не разумнее ли сейчас сказать «с праздником»? Или вообще ничего не говорить, раз праздник только завтра? — Искал вход в Нарнию, — съехидничал он, всучив в руки сонного Дазая тяжелую сероватую сумку. — Полагаю… вход ты не нашел? — спросил совершенный, с интересом разглядывая плотный чехол. — Что это? — Какой-то мудак с копытами закрыл дверь у меня перед носом и откупился этим, — пошутил Чуя, пытаясь скрыть нервозность. Дазай звонко засмеялся. Обхватив бегунок пальцами, он потянул его вниз, но, так и не открыв до конца, замер. Улыбка мигом сошла с его лица. — Что-то… не так? Осаму молчал, медленно водя пальцами по сумке. Чуя обеспокоенно смотрел то на него, то на телескоп, пытаясь понять, где он облажался. Что, если его увлечение звездами тоже было ложью, внезапно озарила его мысль. Идиот! Ну почему ты не подумал об этом раньше! Вдруг на руку Осаму упала слеза, затем вторая, третья. Накахара вконец растерялся. — Осаму? — тихо позвал он. Дазай прижал сумку к груди и уткнулся в нее лицом. В коридоре раздался топот ног. Вероятно, Ясунори спешила в лазарет. Хотя, все давно подозревали, что больше ее сердце трогает Рен, нежели больные, нуждающиеся в уходе. Чуя сел на кровать, положил голову на плечо совершенного и закрыл глаз. Все-таки он был дураком, подумав, что Осаму притворялся. Даже он не смог бы годами напролет столь старательно изображать любовь к звездам. Сам он никогда не понимал астрономию. В ней даже сам черт ногу сломит, ей-богу. Сколько раз Осаму пытался показать ему Большую медведицу, но Накахара никогда не мог рассмотреть ее через телескоп и от того постоянно раздражался. Может, воображением он и был обделен, зато память у него была что надо. Он запомнил названия всех звезд, о которых когда-то обмолвился этот фантазер, сидящий напротив, хоть и всегда делал вид, что не слушает его. Осаму часто повторял, что с хорошим телескопом можно увидеть больше двухсот тысяч звезд и каждый раз с тоской поглядывал на свой. Чуя в них совершенно не разбирался и потому забрал самый дорогой, что был в магазине. Благо телескопы никто не воровал за ненадобностью. — Прости… просто, — Осаму вытер глаза запястьем и шмыгнул покрасневшим носом. — Все это было так давно. Наша старая жизнь, увлечения… — Глупости, — Накахара обхватил его лицо ладонями и вытер слезы большими пальцами. — Наша жизнь никуда не исчезла и увлечения тоже. Всего лишь… немного сменилась обстановка. — Немного? — Дазай засмеялся сквозь слезы. — Хотя, знаешь, ты прав. Дом там, где мы вместе. — Вот такой настрой мне нравится. Совершенный мазнул губами шею Накахары и опустился на пол вместе с сумкой. Внутри он нащупал поролон и улыбнулся. Когда-то он вырезал его сам под окуляры, кронштейн, светофильтры и остальные детали, которые боялся повредить, взбираясь высоко в горы. Чуя, поджав под себя здоровую ногу, ласково смотрел на него сверху вниз. Он был сонный и растрепанный. Первые лучи солнца падали прямо на его рыжие волосы. Иногда он морщился от света и потирал глаз, не замечая, как совершенный завороженно смотрит на него. Вдруг Дазай отодвинул телескоп и, поднявшись, повалил Накахару на кровать. — Эй! Ты даже не собрал его! — громко возмутился он. — А сколько слез-то было, актерище. Дазай засмеялся. — Мои слезы были самые искренние, — ответил он, покрывая едва заметные веснушки на его лице поцелуями. — Телескоп никуда не денется, а сейчас я хочу тебя. Чуя схватил его за плечи и резко подмял под себя. — Смотрю, прошлой ночи тебе было недостаточно, — произнес он, оттянув зубами кожу на его шее. Дазай покраснел. Каждый раз, когда Чуя нависал над ним, он со стыдом вспоминал их первую ночь вместе. Он так разнервничался, из-за чего столкнул Накахару на пол и почти полчаса отказывался отнимать подушку от лица. Еще больше смущал тот факт, что именно он постоянно хотел близости, несмотря на предложение Чуи подождать еще немного. Ведь настоящий секс и рядом не стоял с простыми поцелуями и взаимной дрочкой в ванной. Осаму обижало и пугало его нежелание двигаться дальше, из-за чего он постоянно ломал голову над тем, что опять делает не так. Казалось, история из прошлого снова повторялась. Но в одну из таких ночей Чуя пришел к нему сам. Тогда-то Дазай и понял, почему он просил повременить с близостью. Заниматься сексом с лучшим другом стыдно. Непривычно и странно. Накахара хотел плавно перейти эту черту, чтобы избежать неловкости, но случилось все в точности наоборот. Тем не менее, они не жалели о той ночи. Да, она была странной, смешной, немного нелепой, но это была их ночь, когда они наконец стали единым целым, после стольких лет влюбленности, разлук, ссор и передряг. И наутро что-то между ними изменилось. В глазах обоих появлялась нежность при одном взгляде друг на друга. — Кажется… мне показалось… — прошептал Дазай, обхватив бока Накахары коленями. Чуя посмотрел на дверь и на секунду задумался, закрывал ли он ее вчера вечером. Впрочем, кто мог нагрянуть к ним в такую рань? Ясунори убежала, а Ацуши который день вел себя словно отшельник. — Дверь, Чуя… — Никто не зайдет, — уверил он, звонко шлепнув его по ягодице. Дазай, вздрогнув, уткнулся носом в накахаровское плечо. Он обожал это чувство скольжения члена внутри и горячие шершавые руки на своем теле. Он медленно поднимался и опускался вниз, обхватив шею Чуи обеими руками. По утрам Накахара всегда бывал с ним ласков. То ли жалел после бурной ночи и таким образом извинялся, то ли ему действительно больше нравился нежный секс. А по ночам он потакал извращенным желаниям Осаму. Лестница на первом этаже скрипнула. Кто-то поднимался. Может, это Кай, рассеянно подумал совершенный. Он часто возвращался домой во время прогулок с Накаджимой, чтобы прихватить забытую трость или кофту, когда холодало. — Чуя… — снова позвал он, впившись в его плечи ногтями. В это мгновение кто-то тихо постучал в дверь. Оба вздрогнули и переглянулись. Ацуши, не дождавшись приглашения, толкнул дверь и зашел в комнату, водя перед собой черной пластиковой тростью. — Вы ведь не спите уже, да? — спросил он, по привычке оглядываясь вокруг. — Я к вам еще два часа назад хотел прийти, но подумал, что рановато. — Не спим, — ответил Чуя, удерживая Дазая, который хотел сползти на кровать с его колен. Обхватив ладонями покрасневшие от шлепков ягодицы, он резко толкнулся вперед. Совершенный тихо всхлипнул, а затем, испугавшись, быстро повернулся назад. — У вас все в порядке? — нахмурившись, спросил Ацуши. Он присел на пустующую кровать Накахары и, приподняв повязку, почесал веко мизинцем. — Да-а, — дрожащим голосом ответил Осаму. — Просто… я немного потянул спину и сейчас Чуя делает мне… массаж. — Потянул спину? — удивился Ацуши. — Ты же совершенный! — Ну, знаешь ли, совершенным тоже бывает больно. То спину прихватит, то шея затечет, — весело произнес Накахара, с любовью разглядывая раскрасневшееся лицо напротив. — Правда? — удивился Накаджима. — К-конечно… — ответил Осаму, издав полустон-полувздох. — Эй! — возмутился Ацуши, обращаясь к Чуе. — Поаккуратнее там! Не слышишь, ему больно. У меня тоже как-то спину прихватило. Неделю выпрямиться не мог! Можете себе представить? В моем-то возрасте. Оказалось, я ее повредил, когда тяжести таскал. А тебе даже не знаю, что посоветовать. Полежи, порегенерируй, что ли… Дазай мелко задрожал и, соскользнув с члена Накахары, упал на кровать, тяжело дыша. — Спасибо… ты настоящий друг, — произнес он, разморенно водя пальцами по влажному животу. Чуя поднял футболку с пола и начал протирать его грудь и бедра. — Я чего, собственно, пришел, — сказал Ацуши, меланхолично карябая ногтем краску на трости. — После того, как Рю не стало, я вел себя как мудак. Знаю, что вы не виноваты в случившемся и зря я вспылил. Просто… мы ведь были так близки, — он положил ладони на колени и тяжело покачал головой. — Почему он не поговорил со мной? Неужели он думал, что я его не пойму? Отвернусь от него? Такой я человек? Дазай поднялся, натянул нижнее белье и брюки, затем подошел к шкафу. Порывшись в нем, он бросил одежду Накахаре и закинул на плечо серую мятую футболку. — Ты знаешь, каким он был скрытным, Ацуши. — Да, но… Совершенный присел рядом и взял холодную руку Накаджимы в свою. — Послушай… я понимаю, что ты чувствуешь. Каждый из нас понимает. Потому что, все мы сейчас разделяем одни и те же чувства. Я каждый день открываю глаза и в первую очередь думаю, а если бы я не сказал ему тех слов? Что, если бы я повел себя иначе? Даже сейчас я пытаюсь утешить тебя, но… при этом сам не могу найти утешения. И какой, скажи, в этом смысл? Желанием разум не подчинить. Листья можно обрывать бесконечно, но пока корень плотно обвивает сердце, ты от этого чувства не избавишься. Остается только ждать. — Когда корень высохнет и отвалится сам? — спросил он мрачно. — Именно, — ответил Дазай. — Рано или поздно это должно произойти. Мы все приложили руку к его смерти, подумал Чуя, угрюмо глядя на повязку Накаджимы. Зачем нужны друзья, если их нет рядом, когда в них нуждаешься? Могут ли они все еще называться друзьями и была ли между ними изначально хоть какая-то связь? Они были всего лишь подростками, которых невольно связала судьба и отправила в долгое кровопролитное путешествие. Эй, истинный друг, почему ты не утешил Ацуши, когда он ослеп? Почему не поговорил с Рюноске, хоть и видел, как ему плохо? Почему отвернулся от своего возлюбленного, когда он нуждался в тебе? Думал, проблемы исчезнут сами по себе, если долго закрывать на них глаза? Накахара неестественно дернулся. Порой ему хотелось иметь кнопку управления над собственным разумом, чтобы отключать его, когда он начинал верещать о неприятном. Свои грехи Чуя знал и помнил каждый из них. Знал, что этот стальной шипастый корень, обвивающийся вокруг его сердца, никогда не завянет и не отвалится.

***

Машина ждала его у главных ворот. Голди, Уэно и Мейсон стояли на вышках, обмениваясь колкостями с Дрейком и Кармой. Араки, Эрик и Джиро выглядели озадаченными и чем-то расстроенными. Вероятно, причина крылась в том, что этих троих впервые отлучили от группы. На задания они всегда ходили вместе. Первое время и Осаму был недоволен подобным разделением, привыкший повсюду таскаться с Накахарой и друзьями, однако теперь никто из них не мог составить ему компанию. Один был мертв, двое серьезно покалечены, а Ясу… Дазаю было спокойнее, когда она находилась внутри стен. — Понедельник, шевели задницей! — рявкнул Бо Бин, стоящий на второй сторожевой вышке. Юджин и Мана засмеялись, глядя, как юноша, с виду не старше двадцати лет, начал активнее качать колесо, с раскрасневшимся лицом. — Почему вы зовете его понедельником? — справился Осаму, пожав запястье Дрейка. Вид у Кима с утра был не самый лучший: глаза опухшие, растрепанные волосы, недельная щетина и яркие засосы по всей шее. — Потому что понедельники никто не любит, — ответил Мана, потягивая сигарету. — Этот парень свое прозвище заслужил. — Заслужил так заслужил, — совершенный пожал плечами. — Едем? С самого утра его не покидало дурное предчувствие. Дазай ненавидел это состояние тягучего ожидания и тревоги. От земли поднимался густой туман и моросил мелкий дождь. На улице не было ни души. Вороны, нахохлившись, сидели на проводах и крышах домов, провожая их взглядом. Погода была под стать настроению всех собравшихся. Со слов Хаякавы, лучшего разведчика убежища, все зараженные, которых они когда-то выпроводили за город, вновь вернулись и теперь их стало больше раз в десять. Если бы они были такими же медленными, как в фильмах, подумал Дазай, от них можно было бы избавиться. Но эти ублюдки мчались с такой скоростью, что не каждый мог от них убежать. Федор выделил на это задание четыре машины, но толку от них будет мало, если они позволят себя окружить. Прежде такое неоднократно случалось. «Понедельник» закончил с колесом. Дрейк сел за руль, Осаму занял соседнее место. Карма и Рейко примостились сзади. Араки, Эрик, Джиро, Юдай, и еще трое военных, которых совершенный прежде видел только мельком, залезли в кузов и принялись переговариваться с ними через шторку. Еще два военных грузовика, заведенные, стояли чуть поодаль от ворот. Аксель и его команда сидели в серебристой Тойоте. Они являлись главной наживкой для зараженных. Остальные должны были страховать их с трех сторон и следить, чтобы инфицированные не отклонялись от заданного курса. Бо Бин, Мана и Юджин провожали их взглядом. В глазах каждого читалось облегчение из-за того, что это сомнительное задание обошло их стороной. Однако Голди, Уэно и Мейсон выглядели расстроенными. Дазай понимал, что они беспокоятся за друзей и он бы с радостью их обнадежил, но задание действительно было рискованным. Никто не говорил об этом вслух, но все догадывались, что среди тысячи зараженных обязательно будет несколько мутированных. Высоко над машиной появилось темное пятно. По мере его стремительного приближения стал вырисовываться силуэт. Огромный черный ворон влетел в открытое окно и сел на плечо Дазая. Ким вздрогнул от испуга, а его рука молниеносно потянулась к револьверу. Однако, увидев Орландо, он фыркнул и убрал оружие обратно в кожаную кобуру. — Нахрен тебе сдался этот пернатый? — Голодны! — крикнул ворон, широко расправив черные крылья. Совершенный вытащил из кармана сухарик и протянул птице. Орландо проглотил его за раз и повернул голову, наблюдая черными бусинками глаз за медленно отъезжающими в стороны железными воротами. — До чего нелепое имя… — раздосадованно протянул Дазай. — Голодны! — ворон вновь захлопал крыльями. — Не туда возмущаешься, приятель, — отмахнулся он, скормив ему еще один сухарик. — Твой хозяин тот еще шутник. — Ты свою-то псину как назвал? — справился Ким, ковыряя мизинцем в зубах. Совершенный откинулся на спинку сиденья и хохотнул. За шторкой стоял целый галдеж. В грузовик залезло еще несколько человек и теперь все говорили наперебой. — Пока не придумал. Как насчет… Армагеддон, а? — Орландо и Армагеддон, — медленно повторил Ким, выезжая за ворота. — Вам двоим ампутировали часть мозга отвечающую за фантазию? — Ну тебя, — обиженно пробубнил он. — Крутое же имяце, ну? Армагеддоо-он! Звучит устрашающе. — Хуйню мелешь, чувак, завязывай. — Имя реально отстойное, — присоединилась Карма. — Что ж, пусть так и останется Химерой, — произнес Дазай, доставая из кармана кусок мятой бумаги и обгрызенный карандаш. — Ты, блять, назовешь химеру Химерой? — в недоумении спросил Дрейк. — Да, — безразлично ответил совершенный, что-то увлеченно записывая на бумагу. Рейко, слушавшая их разговор вполуха, засмеялась. Ким посигналил дозорным и надавил на газ. Грузовик слегка подпрыгнул, под колесами захрустел гравий. Они выехали на дорогу и плавно тронулись в путь. Два военных грузовика держались позади. Тойота давно опередила их и скрылась из виду. Время от времени Ким с любопытством поглядывал на совершенного и листок в его руках. Но как бы он ни пыжился, содержимое прочесть так и не смог. Дазай убрал карандаш в карман, свернул бумагу в трубочку, обвязал ниткой, выдернутой из одежды, и вложил его в черную когтистую лапу ворона. — Не потеряй, — негромко крикнул он вслед птице и развалился на сидении, не обращая внимания на прикованные к нему взгляды. — Что? — Даже спрашивать не буду, — Карма подняла обе руки, а затем откинулась на невысокое железное ограждение, разделявшее кабину и кузов. В салоне повисла тишина. Ким потянулся к бардачку, вытащил сигареты, закурил, протянул пачку Дазаю. Тот сделал все то же самое, выдохнул облако дыма и вложил сигареты в испещренную шрамами руку Кармы. — Не знаю, что буду делать, когда наши запасы закончатся. — Будем курить обычные сушенные травы, — усмехнулся совершенный. — Невелика разница. — Твоя правда, — Рейко положила локти на ограждение. — Моя мама заменила самокрутки отца на обычную пижму, и он не замечал разницу почти месяц, пока не поделился с соседом. — Жестоко, — произнес Ким. — Зачем она это сделала? — Моего старика подсадить на что-то было проще простого. Вернее, он сам с этим прекрасно справлялся. Моя мать хотела доказать, что половина его зависимостей самовнушение. Что она и сделала. Однако моего отца это сильно разозлило, — Рейко пожала плечами. — Мне было одиннадцать лет. Я сидела в своей комнате и слушала через стену, как этот ублюдок избивает мать. Но я была так напугана, что боялась выйти и дать ему отпор. Кто-то в кузове фыркнул. Дазай и Ким посмотрели в зеркало заднего вида. Карма повернулась всем корпусом. — Какие-то проблемы, Джейсон? — грозно спросила она. — Никаких проблем, — насмешливо ответил военный, подкидывая шлем в воздух. — Просто хотел сказать, что бабы сами создают себе проблемы. Кто ее просил подменять его самокрутки на пижму? Не сделай она этого и лицо было бы цело. Сами создают себе проблемы, а потом ноют. — Ты не прав, — раздался тихий голос с другого конца. — Некоторым мужчинам и повод не нужен, чтобы поднять на женщину руку. Джейсон презрительно взглянул на Юдая. Парень всегда был тихоней, а после случая с Ацуши и вовсе стал тише воды. Осаму старался не обращать на него внимания, несмотря на раздражение, которое появлялось всякий раз, стоило ему оказаться где-то поблизости. — И часто на тебя руку поднимали? — издевательски спросил Джейсон. Вокруг раздались смешки. Карма ненавидела Джейсона Картера всем сердцем. Он был ужасным человеком. Высокомерным, самовлюбленным и наглым. Несмотря на дерьмовый характер, внешность у него была что надо. Голубые глаза, светлые волосы, ровные черты лица и крепкое телосложение. Впрочем, каждый, кто считал его симпатичным, менял мнение о нем спустя всего лишь неделю знакомства. — Бывало, — спокойно ответил Юдай, пропустив сарказм мимо ушей. — Моя мама тоже много чего отцу подмешивала в спиртное, но не с целью что-то ему доказать. — Убить мужика надумала? — справился Картер. Его слова, скорее, звучали как утверждение, а не вопрос. — Нет, просто усыпить. — Буянил, да? — понимающе спросила Рейко. Юдай кивнул. — Выпив, он превращался в другого человека. Находил любую причину, чтобы поколотить мать. Пинал ее ногами, таскал за волосы, ломал ребра несколько раз, бил в живот, грудь… А когда она грозилась подать на развод, он угрожал ей. Говорил, что спалит ее посреди ночи вместе с нами. Однажды она все-таки не выдержала и пожаловалась родителям. А те ответили, что она сама виновата в том, что он ее бьет. Сказали… никому она с детьми не нужна и велели терпеть. Это и была вся их помощь. Какое-то время все сидели в тишине. Рейко напряженно кусала губы, водя ногой по жухлому листу. Карма постукивала пальцами по колену, отбивая странный ритм. Осаму смотрел на дорогу, пытаясь в тумане разглядеть серебристую Тойоту. Туман становился гуще. Если погода не переменится, подумал он, задание придется оставить и вернуться в лагерь. Либо переждать какое-то время в безопасном месте. — Хорошо хоть вас этот урод не трогал, — наконец нашлась Карма. Поймав взгляд Юдая, она нахмурилась. — Не трогал… ведь? Юдай неосознанно коснулся старого рубца на щеке и натянуто улыбнулся. — Это уже не имеет значения. Я просто хотел сказать, что некоторым мужчинам противопоказано заводить семью. — Хорошо сказано, — подковырнул Джейсон. — В следующий раз, прежде чем трахнуть бабу, обязательно проконсультируюсь у тебя. Вдруг сучка залетит, а мне, выяснится, противопоказано заводить мелкого ублюдка. Карма зло сощурила глаза. — Жаль, что таким отбросам как ты, не проводят принудительную вазэктомию. Картер захохотал. — Полгода назад ты так не думала, когда скакала на моем толстом члене и умоляла спустить в тебя. — Довольно! — ледяным голосом приказал Дазай и все разом замолчали. Ким наехал колесом на рытвину и грузовик слегка подпрыгнул. Карма и Рейко схватились за перегородку, а остальных в кузове нехило тряхнуло. — Тут хоть у кого-то был нормальный отец… — прошептал Джиро, но тут же прикусил язык, встретившись с дикими желтыми глазами.

***

Несколько часов Накахара наблюдал с вышки, как старик Джонни строит собственный острог вокруг небольшого сада. Он тащил на спине бревна, строгал их топором, а затем принимался вколачивать в землю, обрушая на них тяжелые удары кувалдой. Голди, Мейсон и Уэно, стоящие рядом с Чуей, подтрунивали над стариком. При людях-то он ходил едва ли не пополам согнувшись, а тут с такой силой бревна вколачивал, хоть с мутированным один на один выпускай. Джонни, конечно, не был приятным типом и душой компании, но Накахаре он нравился. В отличие от других, он был прямолинеен, говорил в лицо все, что думает, и не церемонился с теми, к кому питал неприязнь. Однако его искренность многие считали хамством и невоспитанностью. Опять-таки Чуя и с этим охотно согласился бы. Но сам старик Джонни, едва услыхав подобное замечание в свой адрес, всегда показывал средний палец и кричал: хуй я клал на ваше мнение и недовольство, пидоры сраные. Пару раз отхватывал даже Федор, оказавшийся в не в том месте и не в то время. Так и не поняв, за что его покрыли нецензурной бранью, он уходил в полном замешательстве. Чую выражение его лица в подобные моменты всегда смешило до слез. — Что, уже уходишь? — спросил Мейсон, когда Накахара принялся отряхивать куртку на которой сидел. — Без обид, друг, но такая работа не для меня. — Скучновато, да? — догадалась Голди, держась руками за короткие тонкие косички. — К убежищу зараженные редко подходят. А если и подберутся к стенам, их Уэно снимает из арбалета. Так что не постреляешь. Вот и стоим часами… ковыряем в носу. — Ничего мы не ковыряем, — оскорбился Мейсон. — Благодаря нам люди спят спокойно и работают, ни о чем не заботясь. Чем не благородная работа? Голди поскребла голову и пожала плечами. Накахара кивнул им напоследок и спустился по деревянной лестнице. На подъёмник он намеренно не смотрел, боясь соблазниться. Несмотря на диагноз Хибаяши, он продолжал верить, что нога рано или поздно восстановится. Почти час он слонялся по улицам, думая, куда податься. Когда Осаму покидал его, казалось, словно весь мир замирал в ожидании его возвращения. Конечно, подобное сравнение Чую стыдило и злило самую малость и тем не менее он не мог отрицать того факта, что для него жизнь останавливалась, когда совершенного не было рядом. Все вокруг теряло краски, становилось серым и скучным. Дел у него было невпроворот, однако Чуя не хотел браться ни за одно из них. Несколько дней его не отпускала хандра из-за Рюноске, а с отъездом Осаму добавилось и одиночество. Он сел на скамейку, вытянул больную ногу и подвернул штанину. Уродливые шрамы от капкана тянулись от лодыжки до колена. Он провел пальцем по розовым рубцам и скривился от злости. Когда Осаму покидал лагерь по поручениям Достоевского, ему всегда хотелось отправиться с ним. И, конечно, Дазай, не переменившись в лице, согласился бы на его просьбу, но охранял бы словно трехголовый цербер царство Аида. Что могло сильнее задеть его гордость? Неужели столь незначительные раны превратили его в беспомощного калеку? — Незначительные… — усмехнулся он, коснувшись пустой глазницы. Гнев на секунду снова захлестнул его, но он быстро управился с ним, громко выдохнул и резко поднялся. Осаму был прав. Ему нельзя оставаться наедине со своими мыслями. В них и правда прячется дьявол. Оглядевшись вокруг, он решил скоротать время в компании человека, с которым вряд ли заскучает.

Сегодня я сорок минут смотрел перед собой и ни разу не моргнул. Ха! Кто еще таким похвастает? Ацуши Накаджима.

Юй Лань сидела за столом, нервно сминая уголок исписанного журнала. На складе было прохладно и одна из лампочек постоянно мигала, напоминая ей о просмотренных ужастиках, в которых призрак резко появлялся за спиной жертвы и убивал ее. Впрочем, сейчас она больше боялась совершенного, который вот уже пять минут смотрел куда-то сквозь нее, водрузив подбородок на сцепленные в замок пальцы. После смерти Нэнси, старой кладовщицы, ее место заняла робкая и стеснительная Юй Лань, однако девушка так боялась Федора, что краснела, заикалась, а порой забывала даже собственное имя. С Достоевским она никогда не говорила, не видела его вблизи, и о его характере и поступках знала только из общих сплетен. А сплетни, как правило, хорошими не бывают. — … соль и пятьдесят пачек риса, — договорила она, перелистнув исписанную аккуратным мелким почерком страницу. — Босс? Федор откинулся на спинку стула. Юй бросила взгляд на его грудь, которую стягивала тонкая ткань синей рубашки, кадык, жилистые руки, подумала о чем-то неприличном и тут же вспыхнула. Достоевский, наблюдавший за ее метаморфозами из-под опущенных ресниц, тихо вздохнул. Работать с Нэнси было удобнее. Журнал ей требовался в крайних случаях. Склад она знала, как свои пять пальцев и не краснела при виде совершенного. Напротив, Нэнси никогда не упускала возможности поворчать на него, либо отчитать, словно ребенка за расточительство. Вдруг входная дверь скрипнула и помещение на несколько секунд озарилось естественным дневным светом. Накахара осмотрелся по сторонам, присвистнул и подошел к столу. Склад был огромен. Неудивительно, что он поместил в себя половину провианта из восемнадцатого блока. Военные до сих пор привозили его по ночам и разгружали до самого рассвета. Огромное количество железных стеллажей тянулись далеко вниз. Между рядами стояли подписанные деревянные паллеты, коробы и тележки для перевозки грузов. — Я не помешал? — спросил Чуя. Федор кивком указал на свободный стул рядом. Накахара сел, положив костыль между ног и посмотрел на девушку. — А вы… — Юй Лань, — представилась она, с нескрываемым облегчением в голосе. — А ты Чуя Накахара. Я тебя знаю. Ну конечно, раздраженно подумал Чуя. Как только стало известно о его отношениях с совершенным, о нем принялся судачить весь городок. — Что ж, это облегчает задачу, — он натянуто улыбнулся. — Готовитесь к Танабате? — Что? Аа-а, да… — утомленно протянула Юй, мельком посмотрев на лидера. Чуя тоже покосился на совершенного и приподнял бровь. — К Танабате готовитесь? — спросил он. Юй Лань растерялась. Разве он не спрашивал об этом минуту назад? — Да-а, — ответила она, проклиная Бо Бина, который порекомендовал ее на это место. — Это книга складского учета? — Накахара ткнул пальцем в журнал. Девушка едва не вцепилась в него обеими руками. Нэн на смертном одре пригрозилась вернуться с того света, если она отдаст его в чужие руки, и даже «этому самодуру Достоевскому». — Да-а, — снова ответила она, на мгновение представив себя попугаем, который на все вопросы отвечает заученными фразами. — Всего пятьдесят пачек риса? — переспросил Чуя, взглянув на пожелтевшую страницу со старым кофейным пятном посередине. — Почему не пятьсот? — Это слишком… — Хотя, постойте-ка. Людей в лагере много. Тут надо не меньше тысячи пачек. — Я не думаю, что это… — Или, — Накахара нетерпеливо пнул Федора под столом. Тот вздрогнул, словно очнулся ото сна и резко вскинул голову. — Две тысячи пачек риса на праздник. Как вам идея? — справился он, сердито глядя в фиалковые глаза. Достоевский посмотрел на журнал, поёрзал на стуле и утомленно потер переносицу. — Юй Лань, оставь нас, пожалуйста, — непривычно тихо попросил он. Девушка поднялась вместе с журналом, но, едва сделав шаг, замерла, нехотя положила его на край стола и вышла, постукивая маленькими каблучками. Чуя откинулся на спинку стула и широко раздвинул ноги. Чертовы джинсы слишком давили в паху. — Ну? — Что, ну? — спросил Достоевский. — Я думал, ты сегодня с дозорными на вышках. Сам, вроде как, добровольцем вызвался. — А ты взял и согласился, зная, что я не продержусь там и дня от скуки. Федор усмехнулся. — А ты, небось, с Осаму хотел отправиться, но подумал, что будешь для него балластом? Чуя закинул руки за голову и уставился на потолок. Тусклый свет давил на глаза. Над лампочками летали мушки, с проводов свисали целые фестоны паутины, а от стен пахло плесенью, вперемешку со свежей краской. Не самое комфортное место для длительного времяпрепровождения. — Твоя правда. — И все? — разочарованно спросил Федор. — А как же — заткнись? Или… не твоего ума дело? Повзрослел что ли? — Как же меня порой бесит твоя сучья манера речи, — Чуя расстегнул спортивную куртку и взъерошил влажные от пота волосы. На складе было прохладно, но его все равно бросало в жар. Он сложил руки на груди и принялся лениво разглядывать стоящие вблизи стеллажи. Над одним из них летала жирная муха, раздражая их беспрерывным жужжанием. — Я задам тебе всего один вопрос. И хочу услышать на него «да» или «нет». Без выебонов и сарказма. Федор поднял голову и хмуро посмотрел в единственный глаз Накахары. — У вас с Алеком все хорошо? — И почему я должен тебе отвечать? Ты мой личный психолог? Чуя, как и многие другие, настороженно относился к резким сменам настроения Федора. Пожалуй, говорить с ним на равных и понимать его с полуслова мог только Осаму, но его рядом не было, а Накахара не любил быть у кого-то в долгу. — Нет, но я единственный у кого есть яйца, чтобы задать тебе этот вопрос в лицо. Достоевский открыл рот, но Чуя перебил его. — Я знаю, что ты не привык к такому, — он наклонился, поднял с пола куски треснутого цемента и принялся швырять их в муху. Цемент звонко бился о стеллажи и отскакивал назад, так и не попав в цель. — Но держать все это в себе не самая хорошая идея. Ты совершенный, но только снаружи, Федь. Душа-то у тебя человеческая. Может, ты не замечаешь, но другие видят, что ты не в порядке. Это может вызвать… волнения в городке. Достоевский вытащил стилет из–за голенища сапога и швырнул его вперед. Лезвие пролетело прямо над головой Чуи, срезав несколько рыжих прядей. Накахара повернулся и увидел муху, прибитую к коробу на поддоне. — Выпендрежник. — Я думал, она тебе мешает. — Федор… — грозно позвал Чуя и совершенный, как-то изможденно выдохнув, сгорбился на стуле. — Я привык к тому, что в моей голове всегда идеальный порядок, Чуя. А сейчас… Черт возьми, что дадут эти пустые разговоры? — Может… порядок? — осторожно предположил он. — Слушай, я прошел через это дерьмо и необязательно нам всем по очереди вариться в одном и том же котле. Были времена, когда я творил и говорил такую херню, о которой сейчас люто жалею. Я позволял ревности, предрассудкам и воспитанию отталкивать все хорошее, что меня окружало. Ждал, когда другие изменятся ради меня, но не хотел делать того же взамен. Будь то любовь или дружба, она обречена на провал, если над ней работает только один, а второй беззаботно пожинает плоды. И знаешь, что самое забавное? Тебе не нужно нести кольцо в Мордор через все Средиземье. Надо просто сесть… и поговорить. Федор улыбнулся как-то грустно и начал тереть лицо руками. — Знаешь ведь, что мне проще кольцо отнести, чем поговорить по душам. В моем случае все… не так просто. Я… кажется… — он облизал губы и нахмурился. — Больше не хочу быть тем, кто я есть. Если бы я только мог взять нож и вырезать из себя все неугодное. Целиком перекроить себя. Стать другим человеком. — Это не что иное, как побег. Почему разговор с Александром так страшит тебя? Федор резко поднял голову. В его глазах стоял испуг. — Потому что… этот разговор даст четкое обозначение нашим отношениям.