Пока дышу, надеюсь

Каждую минуту моей жизни занимали угрюмые мысли. Я думал о том, что от меня пахнет, но слишком холодно, чтобы мыться. Думал о том, что в последний раз ел несколько дней назад. Часто на полном серьезе раздумывал о способах самоубийства. Считал, что лучше уйти самому, по своим правилам, чем быть съеденным. И вот однажды, разгуливая поздней ночью по темным дворам в поисках ночлега, я поднял голову и увидел снег. Это был далеко не первый снег в моей жизни, но впервые я заметил, как он прекрасен. В отличие от меня он никуда не торопился. Медленно падал с небес и ложился на землю. Я остановился и долго смотрел перед собой. Снег сверкал и переливался под ярким светом луны. Впервые я задумался, как прекрасна природа. Жаль, что не каждый видит эту красоту, ослепленный обыденной пеленой. Тадо.

— Бросай! Я ведь сказал, что поймаю! Иногда Кай Эрскин по-настоящему не понимал, что движет этим парнем. Упрямство? Глупость? Несгибаемая воля? Оптимизм? Страх? Самообман? Что творится у него в голове? Ближе к вечеру туман исчез и заметно потеплело. Кай не любил мрачную погоду. Серость нагоняла на него тоску. Ему по нраву была весна, когда все вокруг зеленело и от свежей листвы тянуло приятным ароматом. Возле пруда находилась небольшая поляна, куда он приходил поваляться в свободное время, когда Осаму молча кивал ему, давая понять, что возьмет Ацуши на себя. Когда Рюноске увлекал его долгими разговорами, когда Ясунори тянула его за руку и тащила бедолагу по всей округе, рассказывая, как выглядят дома вокруг, во что одеты люди и чем занимаются. Когда Чуя в шутку боролся с ним в гостиной, либо пытался играть в шахматы мысленно. Впрочем, оба сбивались спустя несколько ходов. Либо кто-то намеренно отвлекал их. Как правило, это бывал Осаму, который тут же начинал хохотать, не обращая внимания на летящие в него подушки и возмущенные возгласы. Порой Ацуши развлекал себя сам. На пятый день после появления Накаджимы в лагере Александр подарил ему черного кота. Ацуши не раздумывая назвал его Салемом. Салем любил поспать у него на груди, а Накаджима, души не чаявший в котах, смиренно терпел, пока тот проснется. — Эй, ты еще здесь? Кай посмотрел на мяч, лежащий в траве и тяжело вздохнул. — Здесь. — Так бросай мяч! Совершенный бесшумно подошел к Накаджиме, поднял мяч с земли, отошел на несколько метров и слегка подбросил его. — Лови. Ацуши неловко замахал руками, затем скорчил кислую мину. — Ты либо не бросаешь, либо бросаешь мимо! — Да, подача у меня, вероятно, хромает, — с сарказмом ответил он. Накаджима, уставший стоять на одном месте, громко цокнул, затем плюхнулся на траву. Солнце приятно припекало, вокруг пахло цветами и деревом. Старик Джонни взялся за починку моста над прудом и все утро пилил доски под дождем. Ацуши несколько раз порывался задать ему вопрос, почему он работает в такую погоду. Однако в глубине души он понимал, что за грубостью и пофигизмом старика прячется беспросветное одиночество. Может, он устал сидеть в своей полуразвалившейся хижине, устал натирать костлявой задницей облезлое кресло и курить траву. Может, он хотел чувствовать себя полезным и быть ближе к людям? Почему-то свое будущее Накаджима видел именно таким. Пожалуй, однажды ему предстояло во всем переплюнуть Джонни. Да, оптимист Ацуши Накаджима часто задумывался о своем будущем. И если бы кто-то мог хоть на секунду заглянуть в его душу, он бы поразился тому, как много в ней печали, беспокойства и страха. Ацуши боялся времени, боялся перемен, боялся взросления. Но больше всего его ужасало одиночество. У Чуи Накахары есть сестра. У Осаму любящий отец. У Ясунори брат. А кто есть у него? Кай Эрскин? Парень, который всегда рядом. Парень, который заботится о нем, но всегда держит на расстоянии вытянутой руки. Порой Накаджиме казалось, словно совершенного окружает прочный невидимый барьер, который невозможно сломать, а они оба топчутся вокруг него. Один снаружи, другой изнутри. О, как много раз Ацуши хотел поговорить с Эрскином. Копнуть глубже. Узнать о его прошлом, о родителях, взрослении, старых друзьях и о жизненном пути, который толкнул его к Авису. Однако Кай тут же закрывался. Прятался от него, словно черепаха в панцире. Он умело отшучивался, либо менял тему так ловко, что Накаджима не сразу замечал, как его в очередной раз обвели вокруг пальца. И даже бесцеремонный и прямолинейный Ацуши задавался вопросом, имеет ли он право стучать в дверь, которую не хотят открывать. Может, Кай Эрскин в прошлом был плохим человеком, думал он, потому и стеснялся говорить с ним. Ей-богу, кто станет скрывать банальную правду наподобие: моя мать владела небольшой пекарней, а отец работал шахтером. Здесь было что-то другое. Ацуши сжал пальцами рыхлую землю. Длинные волосы Эрскина щекотали нос. Он громко чихнул и провел рукой по лицу, пытаясь схватить огненно-красный локон. — Прости, я сейчас их соберу. — Почему ты никогда не рассказываешь о себе? Вопрос Накаджимы ввел его в ступор. Совершенный замер с резинкой в зубах. Какое-то время он сидел молча, придерживая волосы обеими руками высоко на затылке, а затем нахмурился и начал нервно собирать их в кривой пучок. Ацуши беспокойно поерзал на месте. Земля под ним была сырой. Когда он нервничал, то неосознанно принимался поправлять повязку на глазах. Что-то поползло по его ноге. То ли муравей, то ли паук. Он занес палец над насекомым, но затем передумал. Пусть идет своей дорогой — Джонни закончил с мостом? — снова спросил он, пытаясь скрыть неловкость в голосе и напряжение. Кай все молчал. Он сидел в полуметрах и сверлил Накаджиму нечитаемым взглядом. — Почему ты постоянно пытаешься узнать о моем прошлом? Так тяжело умерить свое любопытство? — Это не любопытство… — тихо проговорил он, с обидой в голосе. Это одиночество. Как человек, поклявшийся всю жизнь провести возле него, может быть таким скрытным? Каждая отмашка Эрскина больно ранила его. Совершенный словно оставлял за собой право уйти в любой момент. Ведь секреты, сказанные вслух, способствовали сближению. А Кай, вероятно, этого не хотел. Однако больше Ацуши злился на себя. Разве он имел права чего-то от него требовать? Взваливать на его плечи свою неуверенность и страхи? — Знаешь, я тут подумал… — Не продолжай, — Кай тяжело вздохнул и потер виски. — Эта фраза никогда не заканчивается ничем хорошим. — Нет. Я все-таки продолжу, — он откинулся назад и высоко задрал голову, пытаясь вспомнить, когда видел небо в последний раз. Кажется, это было в конце зимы. Небо было пасмурное и шел легкий снег. Словно кто-то вытряхнул его остатки со дна мешка. Он помнил слякоть, грязевые лужи и гнилые доски, брошенные сверху. Он смотрел на них через пыльное окно, пока Натан не зашел в комнату, неестественно улыбаясь. — Ты волен остаться, если того желаешь. А когда наскучит… просто уходи. Только не говори мне об этом. Совершенный потер переносицу, и прежде чем он успел ответить, Накаджима вновь заговорил. — Я так больше не могу, Кай. Это подвешенное состояние… — Ацуши! — грозно позвал он. — Я сказал, не перебивай! — он поднялся, сделал несколько быстрых необдуманных шагов, а затем застыл, сжав кулаки. Было бы очень неловко, упади он сейчас, споткнувшись обо что-нибудь. — Дело не в том, что я жажду узнать о твоем прошлом! Дело, блять, в доверии. Ты все обо мне знаешь. Кем была моя мать, что она любила, что ненавидела. Знаешь о моем отце, моих друзьях, моем прошлом. Ты о моем нижнем белье знаешь больше, чем я! Потому что я понятия не имею, какого цвета на мне сейчас трусы! А что я могу сказать о тебе?.. Тебя хоть Кай зовут? Может, и это выдуманное имя? Ты не подпускаешь меня к себе, постоянно отталкиваешь. И как бы я ни пытался с тобой сблизиться, все это такое, мать его… поверхностное! Я так не могу, — Ацуши покачал головой. — Поначалу я думал, что ты со мной из-за чувства вины, но тебе удалось меня переубедить. Однако сейчас я снова вернулся к тому, с чего начал. Поэтому… давай все закончим? Я знаю, что беспомощен без тебя. Но рано или поздно я приноровлюсь. Встану на ноги. Уж лучше мучаться от физической боли, чем от душевной. Потому что я начинаю привыкать к тебе. В повисшей тишине раздался стук молотка. Утки захлопали крыльями и поплыли на другой конец пруда. Ацуши мечтал их увидеть своими глазами. Не так давно Чуя описывал ему их. У одной иссиня-чёрное брюшко, белая шея, словно кто-то повязал на нее ленточку, зеленая голова и серое туловище. Вторую утку старик Джонни называл Герцогиней, и никто понятия не имел почему. Ведь Герцогиня ничем не отличалась от своих «подруг». Любимчиком Рюноске был Синеклювик. Он всегда стоял на одной ноге возле камыша и мог не двигаться часами. И Ацуши как-то совершил роковую ошибку, справившись об этом у Акутагавы. Тот полчаса увлеченно рассказывал ему об особенностях птичьих ног и терморегуляции в них. А вот Осаму был большим поклонником Грозного Джо. У него был отломан кусок клюва, не было одного глаза и где-то имелись небольшие залысины. Он был тем еще отшельником и, в отличие от своих собратьев, никогда не прибегал на зов Юй Лань, которая частенько приходила на пруд, чтобы покормить их. — Что я должен сделать, чтобы ты поверил мне? — спросил Кай, встав за его спиной. — Ты ничего мне не должен, — ответил Накаджима. — Я со всем справлюсь сам. — Не справишься. — Справлюсь! — Да что ты за человек такой! — раздраженно выплюнул Кай. — Упрямый идиот! Какая разница, чем я занимался в прошлом? Почему для тебя это так важно?! — Потому что у меня больше никого нет! — крикнул он, резко повернувшись. Эрскин вздрогнул. — Что в плохого в том, что я пытаюсь узнать тебя? Что плохого в том, что я пытаюсь заглянуть в прошлое человека, который твердит, что останется рядом до моего последнего вздоха? Кай протянул руку, затем сжал пальцы в кулак и опустил ее. Они снова молчали. Накаджима часто проклинал себя за свой длинный язык. Однако сейчас ему почему-то казалось, что он сделал все правильно. По крайней мере, он больше не чувствовал привычную тяжесть на сердце. — Что, если мое прошлое тебе не понравится? Может, я был плохим человеком? Ты ведь по-прежнему все делишь на белое и черное. — Ты не прав. Случай с Осаму многому меня научил, — ответил он, постукивая носком ботинка по земле. — Люди не рождаются плохими, Кай. Такими их делает общество. Я, знаешь, многое переосмыслил за этот год. Ослеп, но и в какой-то степени прозрел. — Даже так… — Эрскин невесело усмехнулся. Осаму был единственным человеком, перед которым он открылся. Позволил себе впервые за много лет выплеснуть все, что душило его годами. Дазай умел слушать. От него всегда веяло необъяснимым спокойствием и сдержанностью. Эрскин часто сравнивал его с горами. Повзрослев, он, бывало, нередко покидал город и коротал дни вдали от цивилизации. Брал с собой спальный мешок, еду, снаряжение и часами напролет лежал на земле, вдыхая прохладный свежий воздух, разглядывая небо и пики гор. Ему нравилась тишина и спокойствие природы. Горы вокруг казались молчаливыми свидетелями его трусливого побега от реальности. Однако Ацуши не Осаму… Этот парень порой не умел держать язык за зубами и в порыве гнева мог выкрикнуть что-то ужасно обидное, колкое и нелицеприятное. И Кай, готовясь поведать о прошлом, собирался добровольно вложить нож в его протянутую ладонь. Но если Накаджима не лгал, даже спустя года оружие покроется лишь толстым слоем пыли. — Присаживайся поудобнее, — нехотя произнес он, поглаживая пальцами рыжие корни волос.

***

Г-голодны! Орландо.

Мейсон, сидящий на деревянном раскладном стуле, с прижатым к груди автоматом, лениво повернул голову. На секунду ему померещился знакомый гул мотора. За воротами четвертый час не было ни души. Уэно и Голди стояли с арбалетами на самом краю вышки, высматривая в тени деревьев блуждающие фигуры зараженных. Уэно вел счет с небольшим отрывом. Ему удалось попасть в голову инфицированным семь раз подряд, в отличие от своей подруги, которая промахнулась дважды на несколько сантиметров. Мейсон зараженных убивать не любил, он ждал, когда к воротам подойдут люди. Чаще это бывали небольшие изголодавшиеся и раненые семьи, ищущие безопасное место. Порой небольшие группировки подсылали своих людей, чтобы те разведали обстановку внутри стен. Иногда попадались одиночки. Странные, неразговорчивые и чрезмерно подозрительные. Таких Мейсон допрашивал с особой тщательностью. Как правило, восемь из десяти уже проходили стадию заражения. Да-а, Мейсон это дерьмо обожал. Любил сажать «жертву» на стул и кружить вокруг нее коршуном. Смотреть угрюмо, с подозрением, тяжело вздыхать и качать головой, всем своим видом показывая, что он знает гораздо больше, чем говорит. Кто-то сдавался почти без боя, а наиболее стойких Мейсон осматривал насильно. Укусы они находили в самых разных местах: на боках, ягодицах, спине, запястьях и шее. На вопрос дозорных, зачем они это делают, те презрительно отвечали: «Чтобы унести с собой побольше людей». На них Мейсон жалел даже самые плохие патроны. Он либо сбрасывал их с вышки, либо избивал до полусмерти, а затем выпускал наружу, едва державшихся на ногах. Стул он подносил к самому краю вышки, брал бутылку теплого как моча пива, и наблюдал, как избитый им бедолага медленно плетется вдоль дороги, с испугом озираясь по сторонам. — Кто-то едет! — Голди приложила ладонь ко лбу. Солнце светило прямо в глаза. Мейсон поерзал на стуле, затем нехотя поднялся. Уэно опустил оружие. Бо Бин и Мана, стоящие на другой вышке, бросились открывать ворота. — Наши вернулись. — Почему только два грузовика? — озадаченно спросил Уэно. На лице Голди мелькнула тень беспокойства. Железные ворота медленно отъезжали в сторону, издавая противный громкий скрежет. Первой в убежище заехала серебристая Тойота, за рулем которой сидел Юдай, а спустя минуту подъехали военные грузовики. Моторы громко ревели, вновь заскрипели ворота, закрывая вход в убежище. Дазай выпрыгнул из кузова, следом за ним Джейсон и Коннолли. Картер держал Карму на руках, Тадо вымученно озирался по сторонам огромными глазами, прижимая раненую руку к груди. Голди, заподозрив неладное, подбежала к лестнице. Тем временем из второго грузовика начали неторопливо вылезать военные. Уставшие, раненные, покрытые кровью и пылью. Эрик, держась за вывихнутое плечо, присел на бордюр и свесил голову. Кровь на его лице засохла, правый глаз практически ничего не видел. — Эрик? Эрик?! — крикнула Голди. Она опустилась перед ним на колени и, положив руки на его плечи, слегка встряхнула. — Что произошло?! Где наши? Джиро? Араки? Эрик поморщился от боли. — Мертвы. Она резко отпрянула. — Что?.. — Не самое подходящее время для допроса, милочка, — Голди, увидев нависшую над ней Рен, что-то пробормотала и отошла в сторону. — Эй, этого тоже на носилки! Ясу, не стой столбом! — Да! — Ясу потерянно огляделась по сторонам и куда-то убежала. Хибаяши и Уинсли уже были на месте и отдавали распоряжения своим помощникам. Доктор Молли Грэм осматривала Карму, каждые полминуты браня Джейсона, потому что тот загораживал ей свет. Дазай о чем-то угрюмо переговаривался с Акселем. Оба с ног до головы были покрыты засохшей кровью. Ясунори собиралась было подойти к совершенным, чтобы справиться об их самочувствии, но вовремя одёрнула себя. Вокруг было слишком много людей, которые нуждались в ее помощи, а удовлетворить свое любопытство она могла и дома, после того, как все утихнет и Осаму вернется. Увидев Федора, приближающегося к раненым, Дазай поджал губы и нахмурился. Аксель похлопал его по плечу и, что-то прошептав, отошел. Совершенный бросил взгляд на грузовик, в котором находилось тело Дрейка и слегка пошатнулся, почувствовав слабость в теле. Достоевский остановился напротив него. — Дрейк, он… — Дазай сглотнул ком в горле и отошел в сторону. Федор прошел мимо, приподнял пыльный тент и заглянул внутрь. Его лицо не выражало ничего. Он стоял неподвижно, глядя перед собой остекленевшими глазами. Прошла минута, две, пять. Никто не шелохнулся. Аксель, сложив на груди руки, наблюдал за пустым выражением лица лидера. Казалось, смерть старого друга нисколько его не тронула. Он опустил тент, повернулся и бросил равнодушно: — Похороните тела. Ясу удивлённо выдохнула и, забывшись на секунду, сжала изувеченную руку Тадо. Тот скривился и вытянул лицо, пытаясь сдержать слезы, выступавшие на глазах. Коннолли неловко переступил с ноги на ногу и потупил взгляд. Джейсон зло поставил аптечку на землю и собирался было подняться, но Молли Грэм схватила его за рукав, усадила обратно и тихо пробурчала: не надо, юноша. — И это все? — укоризненно спросил Дазай. Федор остановился. Аксель заметил, как рука лидера на секунду дернулась. — Все, что он заслужил за столько лет преданной службы?! — Все в этом грузовике положили свои жизни за других. Почему я должен выделять кого-то одного? — спросил он, не обращая внимания на прикованные к нему взгляды. — Но он… — Осаму, — Александр, неожиданно появившийся рядом, прикоснулся теплыми пальцами к его ладони и натянуто улыбнулся. — Не надо. Оставь его.

Каждое утро я открываю глаза и смотрю в потолок. Мне не хочется вставать. Не хочется двигаться. Не хочется есть. У меня нет цели, нет амбиций и нет желания к чему-то стремиться. Моя депрессия сковала меня по рукам и ногам. Она точно огромный изголодавшийся питон, обвившийся вокруг моего тела. И даже если однажды мои кости начнут ломаться, я продолжу делать вид, что у меня все хорошо. Юдай.

— …это не самая хорошая идея. Осаму! Дазай резко остановился, из-за чего Камински едва не влетел в него. — Я позволил ему уйти, чтобы он сохранил лицо перед остальными! Но сейчас я хочу посмотреть ему в глаза и спросить — почему?! Почему он так повел себя?! Алек? Дрейк никогда не давал повода в себе усомниться. Он столько лет был рядом с ним. Столько… — голос совершенного дрогнул от бессилия. — Неужели он не заслужил хотя бы одного доброго слова? — Осаму, послушай… — Нет! — Дазай нетерпеливо махнул рукой. Камински нахмурился, заметив лихорадочный блеск в его глазах. — Не надо меня успокаивать! Не в этот раз. Он прошел мимо, оставив Александра на какое-то время позади. Тот тяжело выдохнул и потерянно огляделся по сторонам. Люди наблюдали за ними из окон своих домов, но как только совершенный поднял голову, кто-то мигом отпрянул, а кто-то задернул шторы. Алек ласково улыбнулся, увидев Юко Такаду, покачивающуюся в деревянном кресле-качалке на веранде. Несмотря на жару, она была одета в серое шерстяное платье, черные плотные колготки и зеленые носочки с небольшой дыркой на правом большом пальце, а ее покатые плечи покрывала выцветшая бордовая шаль с бахромой. Юко было далеко за восемьдесят, но никто не знал ее истинного возраста. Старушка была нема и изъяснялась жестами, которые понимал только Камински. Она улыбнулась ему беззубым ртом в ответ и дрожащим пальцем показала на отдаляющуюся фигуру Дазая. Алек знал, что должен догнать его. Схватить за руку и развернуть, пока не поздно. Ведь в отличие от Осаму, он Федора знал с детства. Многие люди кричат в гневе, ругаются, плачут, впадают в истерику. Но не Достоевский. Он покрывался ледяной корочкой и огораживался от всего мира. Уходил в себя, становится груб и саркастичен. Алек всегда чувствовал вину за это. Ведь именно он когда-то сделал его таким. Много лет назад, когда поддался на уговоры этого сорванца и сбежал с ним из больницы. Ничем хорошим их тайная прогулка не закончилась. Он поранился и врачи хлопотали над ним полночи. Камински посмотрел на Юко, но увидел отнюдь не ее. Он вспомнил стерильно чистую палату, с белыми стенами, распахнутые окна, лениво врывающийся теплый ветер и полузавядшие ландыши на подоконнике. Федор сидел на маленьком неудобном стульчике, прикрыв лицо руками. То ли спал, то ли утомился от долгого сидения. Когда Алек шелохнулся, тот мигом открыл глаза. Они долго и молча смотрели друг на друга, а затем внутри Федора что-то сломалось. «Я все исправлю», — тихо произнес он, странно глядя на белые ландыши. «Эти цветы олицетворяют чистоту, нежность, верность и любовь» — как-то сказал старик Джонни, стряхивая с них дождевую воду. — «Почему ты улыбаешься, сынок? Тебе кажется странным, что кто-то вроде меня посадил столь нежный цветок? У меня тоже есть… были чувства, парень. И эти цветы напоминают мне о том, что даже такого человека как я, кто-то очень давно любил». — Осаму! Александр побежал следом, но совершенный уже скрылся из виду. Нельзя позволить им увидеться, подумал он. Оба сейчас были эмоционально нестабильны и, если они не поладят… Он завернул за угол, пытаясь сократить дорогу и едва не сбил Юй Лань, несущую коробки. Девушка смущенно заулыбалась и принялась нервно поправлять очки, пытаясь скрыть волнение за этим жестом. Алек что-то торопливо пробормотал, о чем забыл уже через секунду. В узком переулке пахло паленой резиной и мусором, откуда-то доносился детский смех. Совершенный сразу узнал голос Пирожка. Самый звучный и высокий. Опять он кого-то разводил на еду. Пробежав несколько мрачноватых улиц, он выскочил на широкий тротуар и застыл. Дазай стоял на веранде, хмуро смотрел на дверь, но почему-то не стучал и не пытался зайти внутрь. Его кулаки то сжимались, то разжимались, на скулах играли желваки. Алек, едва поставив ногу на деревянную ступень, затаил дыхание. Из дома раздался звук бьющегося стекла, странный треск, а после наступила тягучая тишина. Камински посмотрел на Дазая, затем на окно. Прежде с улицы был виден высокий каламондин в синем горшке, и гибискус, который никогда не цвел, теперь подоконник пустовал. Александр поднялся на веранду и взял Дазая за руку. — Иди за мной, — сказал он очень тихо.

После того случая, кажется, между нами промелькнула искра. Я никогда не смотрела на него, как на мужчину или потенциального партнера. Буду честна, он казался мне трусом и подлецом, но Юдай сумел доказать, что все в нем ошибались. Рейко.

Камински открыл дверь и отошел в сторону, пропуская Дазая. Тот, однако, заходить внутрь не торопился. Он стоял на пороге, со странным выражением на лице и разглядывал винтовую лестницу, ведущую наверх. Алек проследил его взгляд и печально вздохнул. Когда-то на втором этаже жил Рюноске. Правда, не долго, но именно там состоялся их последний разговор. — Тебе нужно помыться, — мягко произнёс он, комкая в руках черную бейсболку. Осаму с виноватым видом отвел глаза в сторону и сбросил обувь. Вокруг царила стерильная чистота. Александр убирался постоянно: когда ему было грустно или скучно. Когда на улице стояла плохая погода или Федор в очередной раз снимал его с задания без объяснений. Тот часто злоупотреблял бесконфликтностью лучшего друга. В гостиной пахло бумагой, хвоей и клеем. На столе лежали еловые ветки, несколько шишек и маленький складной ножик. В углу стоял деревянный мольберт, несколько холстов и краски с кистями в выдвижном ящике. Рисовал Александр по-прежнему «странно», поскольку содержание его картин не понимал даже Федор, восхваляющий его работы при каждом удобном случае. Дазай, подталкиваемый в спину, молчаливо встал возле дивана, ожидая следующих распоряжений. — Я принесу тебе сменную одежду. Где ванная комната ты знаешь. Осаму? Камински встал напротив совершенного и повел ладонью перед его лицом. Даже под коркой крови в глаза бросалась его бледнота, усталый и измученный взгляд. В каждом его движении присутствовала заторможенность и вялость. Он словно смотрел сквозь Александра и не слышал ничего из сказанного им. Нет врага сильнее, чем внутренние демоны, подумал Камински, схватив его за запястье. Дазай покорно проследовал за ним в ванную комнату и не выразил ни слова протеста, когда тот принялся его раздевать. Камински схватил края окровавленной футболки, потянул ее наверх и бросил на белый кафель. Следом полетели ремень, брюки и нижнее белье. Он завел его под душ и включил теплую воду. Дазай поежился и обхватил себя руками. Так не должно быть, снова подумал Александр, сняв лейку с железного держателя. Одной рукой он мылил слипшиеся волосы, второй регулировал струю воды. Этот мир покалечил всех. Здоровым сломал психику, у больных отнял шансы на выживание. Он любил Дрейка, как друга, как родного брата и как родственную душу. Они много времени коротали вместе и, при разговорах наедине, Ким всегда открывался ему с другой стороны. Все считали его бабником, весельчаком и душой компании, но Дрейк отнюдь таким не был. По ночам, сидя возле костра, обернувшись в плед, он рассказывал им о родителях, своем детстве и о сестре, скорбь по которой не отпускала его по сей день. Это чувство никогда не пройдет, отвечал Федор, надо просто научиться с ним жить. Впустить его в свое сердце и сожительствовать. Иного не дано. — Я стану сильнее, — вдруг прошептал Дазай. Алек вздрогнул и покрылся мурашками. Казалось, словно повторяется его история с Федором. — Ты и так сильный, — ответил он, схватив мочалку с полки. Осаму внимательно следил, как она скользит по его груди, смывая остатки крови и мыльной воды. — Если бы я был сильнее, то Дрейк… — Ты не мог находиться в нескольких местах одновременно! Ты не всемогущ! — крикнул Алек и тут же пожалел об этом. Дазай удивленно поднял голову, а затем, крепко обхватив его запястья, начал пристально всматриваться в его лицо. Это длилось не больше пяти секунд. Камински высвободил руку, отключил воду и стянул полотенце с крючка. — Почему ты не зашел? Ты ведь все слышал?.. — Он вряд ли будет рад меня видеть. — Он всегда тебе рад. — Не в этот раз. Вместе они прошли на кухню. Алек набросил полотенце на его голову и принялся заботливо протирать волосы. Дазай лениво подворачивал рукава синей фланелевой рубашки и сквозь отражение в железной сахарнице незаметно разглядывал лицо друга. — Что между вами случилось? — Это так важно? — Нам обоим нужно отвлечься от Дрейка, не так ли? Чайник, стоящий на сухом спирте, громко засвистел. Камински оставил полотенце и подошел к плите. Дазай тем временем начал осматриваться. Он не был здесь какое-то время. Впрочем, кухня не претерпела колоссальных изменений. Последний раз они вместе сидели за этим столом, когда Чуя подхватил ангину. Он не мог нормально говорить и морщился от боли, даже когда просто пил воду. Молли Грэм велела несколько раз в день полоскать горло, однако раствор, который она выписала, был настолько омерзителен на вкус, что Чуя долгие два часа не поддавался на уговоры совершенных и воротил нос. Дазай решил схитрить и надавить на мужественность Накахары. Однако тот лишь фыркнул и ответил, что скорее запрет себя в комнате с десятками зараженных, чем возьмет эту дрянь в рот. Услышав тихое мяуканье на окне, он повернулся на стуле. На подоконнике потягивался черный кот. — Салем, — улыбнулся Дазай. — И часто он к тебе бегает? — Чаще, чем хотелось бы, — ответил Алек, поставив перед ним чашку с чаем. — Тут еще его приятель где-то поблизости ошивается. Каждую ночь подкидывают мне мертвых грызунов под дверь, — он сел напротив, закинул ногу на ногу и начал водить пальцем по каёмке стакана. — Полегчало? — Немного, — он отхлебнул чай и прикрыл глаза. — Но я бы все равно не хотел показываться сейчас перед Чуей. — Дурак, — беззлобно ответил Александр. — Это тоже неотъемлемая часть отношений. — Я знаю. — Знаешь, но не понимаешь. — Лучше расскажи, что у вас случилось, — совершенный утомленно потер висок. — Как же вы похожи, черт возьми, — он покачал головой и уставился на Салема. Кот улегся на спину и задрал лапки, наблюдая одним открытым глазом за мухой, кружащей над ним. Люстра тихо покачивалась, бумажные салфетки трепыхались от ветра, белый тюль задевал ухо спящего кота и сползал по подоконнику. По кухне разносился аромат мяты и смородины. Дазай наклонился над стаканом и зажмурил глаза, вдыхая горячий пар. Александр по привычке запустил пальцы в его волосы и начал говорить. Дазай слушал не перебивая. Время от времени он открывал глаза, смотрел на Салема и отпивал чай. Голос Камински всегда звучал так успокаивающе и ласково, что Осаму всякий раз хотелось растянуть эти моменты до бесконечности. Обвернуться его голосом и вздремнуть, совсем как Салем сейчас. — И что ты ему ответил? — Что… он может делать со мной все, что захочет, — он залился краской и зажал руки между колен. Дазай поперхнулся чаем и несколько минут бил себя по груди, пытаясь откашляться. — Скажи, что ты пошутил?! — Я растерялся! — он резко поднялся со стула и начал нервно мотать круги по кухне. — Не подумал, как мерзко звучат мои слова! Я никогда не… Дазай приподнял бровь, заметив, что тот покраснел еще пуще. — Никогда не? — повторил он. — Договаривай. — Не был… с кем-либо. — Ты девственник? — поразился Осаму. — Почему быть девственником в наше время что-то настолько постыдное? Я никогда не испытывал желания быть с кем-либо. Никогда не влюблялся и не чувствовал возбуждения при виде обнаженных частей тела. Эта человеческая сторона мне нисколько не интересна. Я люблю Федора, Осаму. Клянусь, люблю его всем сердцем. Но не могу дать ему того, чего он так жаждет. — Я не считаю это чем-то постыдным, — ответил совершенный, накрыв стакан ладонью. — Но зачем ты начал это? Зачем дал ему надежду? — Я хотел облегчить его страдания. Хотел помочь. Думал, если он проведет со мной ночь, то, возможно, остынет ко мне. Потеряет былой интерес. — Твое понимание мира и человеческих отношений не укладываются у меня в голове. Подумай о масштабе всех его действий и скажи… Внезапный стук в дверь отвлек их. Салем спрыгнул с подоконника и помчался к входной двери. Алек и Дазай, переглянувшись, последовали за ним. Стук повторился. На этот раз громче и настойчивее. Камински открыл дверь и, увидев человека, стоящего на пороге, тихо присвистнул и отошел в сторону. Чуя прислонил костыль к деревянной арке и, холодно улыбнувшись, ударил Дазая в скулу. — Вот про эту часть отношений я тебе и говорил, — поучительно произнес Алек, распахнув дверь шире. — Я ненадолго, — ответил Накахара. Схватив Дазая за рукав рубашки, он торопливо спустился с крыльца, прошел несколько метров и остановился на полпути. — Почему ты не пришёл сразу ко мне? Если скажешь, что не хотел меня расстраивать, я тебе снова врежу. — Я не хотел тебя расстраивать, — виновато признался Дазай. Чуя открыл рот, но совершенный приложил палец к его губам. — Не хотел, чтобы ты знал, как сильно я облажался. Они долго стояли на перекрестке и смотрели друг другу в глаза. Камински, сложив на груди руки, наблюдал за ними, прислонившись плечом к дверному косяку. — Идем домой. Там мне все расскажешь, — наконец проворчал он, бросив взгляд на его уставшее лицо. Конечно, допрашивать возлюбленного он не собирался. Да и злиться на него подолгу не мог. Как бы много раз они ни договаривались обо всем рассказывать друг другу, оба пускались на всевозможные ухищрения, пытаясь держать в секрете все дурное. Нет, Чуя Накахара на подобное больше не обижался и не сердился, так как прекрасно понимал, что это тоже проявление любви. Дазай вдруг сжал его пальцы, остановился и бросил взгляд через плечо. Алек подбоченился. — Поговори с ним, — прошептал он. И Камински разобрал каждое слово.