Пока дышу, надеюсь

Мы были очень близки с самого детства. Наверное, причина крылась в том, что мы всегда цеплялись друг за друга. Когда мне стукнуло восемь лет, родители привезли нас в деревню и уехали на следующий день. Они навещали нас один раз в год, а иногда, если повезет, аж дважды. И каждый год моя сестра, заливаясь слезами, бежала за матерью вдоль дороги и громко звала ее. Однако каждая неудачная попытка заканчивалась затяжной депрессией, бессонными ночами и тоской. Мать никогда не поворачивалась на ее голос. Только ускоряла шаг. Я наблюдал со стороны, как медленно фигуры моих родителей исчезают за поворотом, как встает солнце и светлеет небо. Привыкший к подобному, я давно перестал что-то чувствовать к этим людям, в отличие от моей маленькой ранимой Мэриан, которой еще предстояло пройти этот нелегкий путь от любви до полного равнодушия. С тех пор я прошел не малый путь. От нерешаемых подростковых проблем, до осознания простой, но горькой истины. Что бы ни случилось в твоей жизни, это никак не повлияет на ход времени. День все равно сменится ночью, а закат рассветом. Кто-то придет в этот мир, а кто-то уйдет. И я однажды уйду. С огромным багажом своих проблем и неизмеримым чувством вины. Надеюсь, смерть — это перезапуск. Начало чего-то нового. Продолжение пути. Надеюсь, в одной из неизведанных вселенных наши души переродятся словно феникс из пепла! Иначе в чем смысл существования? В чем смысл жизни и смерти? Д. Ким.

***

Что, если все плохие люди перерождаются огурцами?.. — Это тоже записывать? — Записывай все, что я говорю! Ацуши Накаджима/Кай Эрскин

Дождь моросил всю ночь и наутро взошло солнце. Рюноске не мог сомкнуть глаз. Он смотрел в окно, лениво сжимая пружинный эспандер в руке. Зараженные то бесцельно сновали по двору, то часами стояли неподвижно в одной позе, пока звук откуда-то из подворотни не подталкивал их к очередному бессмысленному хождению кругами. Рюноске они напоминали заводных кукол. Страшных и зловонных. Когда-то они пугали его до дрожи в коленях, но с появлением мутированных, Акутагаве хотелось пустить слезу счастья и обнять этих ребят. Он приподнялся, открыл форточку и вновь сел на подоконник, свесив одну ногу. Он всегда любил запах сырости, дождя и мокрой земли. Он впитывал ее жадно, не переставая чему-то блаженно улыбаться. Казалось, словно его легкие увеличиваются в размерах, а запахи вокруг становятся сильнее. Дело было отнюдь не в крови совершенного, нет. Впервые за много лет Рюноске Акутагава почувствовал себя свободным, не обременённым безответной любовью, страхом и тревогой, пропитавшей его насквозь. Он сбросил невидимые оковы, которые сковывали его так много лет. Избавился от демонов, о которых постоянно твердила его покойная бабка. Он больше не чувствовал их вес на своих плечах. Он думал весь день и всю ночь. Вернуться ли ему в прошлое или распахнуть двери и широко шагнуть в неизвестность. Оо-о, Рюноске всегда во всем сомневался. В каждом принятом решении. Однако смерть преподала ему важный урок. Жизнь слишком коротка для сомнений. На пороге кухни появился сонный Сугавара. Он открыл рот, собираясь широко зевнуть, но, увидев Рюноске, застыл в глупой позе. Акутагава обвел его странным взглядом. — Спишь в пижаме? Самоуверенности тебе не занимать. — Я ведь не дикарь какой-то, — нашелся Ринья. — И давно ты тут? — Всю ночь, — ответил он, рассеянно разглядывая свою руку. Он возвращался к этому занятию каждые полчаса, словно все еще не мог поверить в правдивость происходящего. — Думал о всяком. Переосмысливал прошлое. — Да? И до чего в итоге допереосмыслился? — справился он, согнув пальцы. Губы Рюноске дернулись в слабой улыбке. — Одним предложением такое не расскажешь, — он спустил ногу, повернулся всем корпусом и сложил руки на груди. — Давай сначала поговорим? Сугавара знал, что, едва проснувшись, этот парень потребует от него объяснений. И его немало удивило, что столько часов он смиренно просидел на кухне, терпеливо ожидая его пробуждения. Прошлой ночью он был сам не свой. Долго не мог прийти в себя и все повторял, что на «другой стороне» ничего нет. Ничего, кроме темноты, холода и пугающей тишины. Там бесконечный коридор, говорил он, которому нет ни конца ни края. Он шел, бежал, бросался из одной стороны в другую, пытаясь отыскать опору, но хватал лишь воздух. Больше всего пугала его тишина. Непривычная и жуткая. Он слышал биение своего сердца и как кровь течет в его венах. Это была не смерть, а что-то похуже и гораздо страшнее. Может, ад? Тогда он совсем не такой, каким его описывают. — Почему ты вернул меня? — Сразу к делу? — спросил Ринья, вытягивая стул. Рюноске спрыгнул с окна, взял небольшую турку и пачку сухого спирта. — Как же, черт возьми, удобно! — не удержался он, с радостью взглянув на свою руку. — Ну? Ринья поерзал на стуле. Несколько минут он тяжело раздумывал, в какое русло увести разговор. Выбор у него был невелик. Признаться в симпатии, либо все вывернуть так, словно он решил поэкспериментировать с кровью совершенных. Однако Акутагава глуп не был, и на очевидный ответ мог задать очевидный вопрос: зачем нужно было рисковать и выкрадывать его труп из лагеря, где столько совершенных, когда можно было взять любое другое тело? В городе их было вдоволь и искать не нужно. — В тебе что-то изменилось, — задумчиво произнес Ринья, глядя на ровную спину Рюноске. Тот бросил на него быстрый взгляд через плечо. — Ты прав, — согласился он, разливая кофе по железным стаканам. — Решил воспользоваться вторым шансом и не растрачивать жизнь впустую. Всю ночь не мог сомкнуть глаз. Долго думал… — он поставил стакан перед Сугаварой и прислонился спиной к столешнице, — на что я потратил больше двадцати лет своей жизни, но так и не смог придумать ответ, который удовлетворил бы меня. Вся моя жизнь прошла в сомнениях и в череде неправильных выборов. В неумении вовремя отступиться и нежелании заглянуть правде в глаза. Сейчас… все чувства остались при мне, но теперь я вижу их и понимаю. Могу посмотреть на себя со стороны и вовремя дать по тормозам. — Значит, ты не жалеешь о своем выборе? — О каком именно? — справился Рюноске, присаживаясь рядом. — Что дадут сожаления? Судьба подарила мне второй шанс и я намерен им воспользоваться. И ты ведь не думаешь, что я забыл о своем вопросе? Почему ты вернул именно меня? — Потому что ты ему нравишься, — раздался знакомый голос за их спинами. Ринья и Рюноске обернулись. Хиде стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к арке. В отличие от брата, который постоянно зевал, потягивался и клевал носом, он выглядел бодрым. С ранними подъемами у Риньи не ладилось с самого детства, а вот Хидеки любил порядок и четкое разграничение времени во всем. — Выглядишь получше, чем вчера. — Брат! — громко возмутился Ринья. Рюноске смущенно опустил голову, делая вид, что перемешивает кофе. Вчера он действительно был перевозбужден. То плакал, то бился в истерике, то собирался уйти неизвестно куда, но от внезапной слабости в ногах свалился у самого порога. А ведь очнувшись поначалу он и не думал, что спустя какое-то время полноценно осознает, что его вернули с того света. Наверняка, выглядел он очень глупо. — Что? — спросил он, неторопливо подворачивая рукава полосатой рубашки. — Ты бы вечность ходил вокруг да около. Но мне интересно, что на это ответит наш новый друг? — Хидеки приподнял бровь. — Ты ведь нам… друг? Ринья прикусил пирсинг на губе и медленно поднял зеленые глаза. Кошачьи зрачки всегда добавляли хитринку его взгляду, что многих сбивало с толку и вызывало недоверие. Первое время и Акутагава никак не мог привыкнуть к этим странным пронизывающим глазам, однако вскоре он научился считывать эмоции близнецов иначе: по мимике, жестам, выражению лица. Раздался тихий звон, чайная ложка ударилась о кромку стакана. Хиде вытянул стул и сел напротив брата, водрузив подбородок на сцепленные в замок пальцы. Акутагава собирался было ответить на вопрос, но Ринья вдруг нервно сдул светлую прядь с лица и резко поднялся. — Сперва я должен кое-что сказать, — произнес он, вцепившись пальцами в край стола. Сначала он посмотрел на брата и ненадолго задержал на нем взгляд. Разница в их возрасте была всего пять минут, но это не мешало Хидеки вести себя как старший брат. Они отличались, как небо и земля, как вода и огонь, как Кайн и Авель. Хиде всегда был собранным и спокойным, в отличие от своего взбалмошного и вспыльчивого брата, который часто шел на поводу у эмоций. Сугавара припал губами к стакану и посмотрел в окно. Теплые солнечные лучи проникали на кухню и отражались на потолке и стенах цветастыми бликами через люстру. Зараженные ходили снаружи, но на совершенных не обращали внимания. Даже Акутагава больше не был им интересен, после того, как один из близнецов «осквернил» его кровь. — Прежде чем ты ответишь… — тихо произнес Ринья, повернувшись к Рюноске, — в общем… знакомство у нас с самого начала не задалось. Я считал тебя трусом, предателем и завистливым крысенышем. — Боже… — вздохнул Хидеки, прикрыв лицо ладонью. — В следующий раз сначала репетируй речь на мне. — Хиде, помолчи, — быстро отмахнулся Сугавара и вновь посмотрел на оторопевшего Акутагаву. — Я так думал до того момента, пока не узнал тебя получше. Я понял, что ты неплохой человек. Знаю, что любовь порой толкает нас на необдуманные и жестокие поступки. И, как ты выразился, дать по тормозам всегда тяжело. Я понимаю тебя, Рю, и признаю, что тоже поступил подло. Ты имеешь полное право злиться на меня. Ненавидеть нас… — полушепотом произнес он, царапая ногтем столешницу. — Но… если ты… — Соберись, ей-богу. — Хиде! — буркнул Ринья. — Впрочем, мой брат прав. Ты мне нравишься. Пока это не любовь, всего лишь симпатия. Но, если ты дашь мне шанс, если закроешь глаза на прошлое, я докажу тебе, что не только Осаму Дазай достоин твоего внимания. Я буду беречь тебя. Любить и защищать. Буду всегда рядом, что бы ни случилось. Рюноске вытянул стул и упал на него, удивленно выпучив глаза. Какое-то время он настороженно переводил взгляд с одного близнеца на другого. Одинаковые, но такие разные, подумал он. Хиде всегда выглядел элегантно и изящно, даже не прикладывая для этого никаких усилий. Он по-особенному держал стакан, своими тонкими длинными пальцами, всегда сидел ровно, с идеально прямой спиной и даже говорил медленно, с легкой ленцой в голосе и едва заметным высокомерием. Сказать то же самое о Ринье у Акутагавы язык не повернулся бы. У этого парня был пирсинг на губе, огромная тату на всю спину, всегда взлохмаченные волосы, сонный вид и одежда больше него самого на несколько размеров. Он много язвил, обладал издевательской манерой речи и выводящей порой из себя наглостью. Но чего только стоили его глаза. Особенно, когда он улыбался. Будь он в своей речи откровенен даже на все сто процентов, любой заподозрил бы обман в его словах при виде этой жуткой улыбки. Тем не менее Рюноске подумал, что все равно предпочёл бы компанию Риньи. Со старшим Сугаварой он порой чувствовал себя неловко. — Я к тебе ничего не испытываю, — ответил Акутагава. — Вероятно, как и ты ко мне. Считаю, что это чувство вины. Хотя, до этого дня я был уверен, что оно совершенным не присуще. — Судишь обо всех совершенных по одному несчастному опыту? Я могу отличить чувство вины от влюблённости, Рю. А что касается взаимности, я ничего от тебя не требую. Лишь ставлю в известность. А остальное предоставь мне. Рано или поздно, — он мягко ткнул его пальцем в грудь, — я сюда проникну. На миг их глаза встретились. Никто и никогда не говорил ему подобных слов. Никто не признавался в симпатии и не говорил столь откровенно о своих намерениях. И потому Рюноске долго не мог найтись с ответом. Хиде попивал кофе, делая вид, что его на кухне нет. Впрочем, его присутствие никого не смущало. Напротив, Акутагава впервые за долгое время испытал чувство уюта в компании этих парней. — И куда мы направимся? — спросил он, пытаясь увильнуть от признания. Сугавары переглянулись. — А куда хочешь? — спросил Ринья, приняв правила игры. — Куда хочу? — задумчиво переспросил он, поскребывая подбородок. — Как насчет… гор? Хочу пожить в горах. Говорят, там красиво. — Мама всегда их любила. Каждый год возила нас на пикники, — с мечтательной улыбкой проговорил Хиде. Однако спустя мгновение улыбка сошла с его лица. — Сначала ответь мне на один вопрос. Ты думаешь о возвращении к своим? Рюноске поднялся со стула, подошел к окну, распахнул его и наполовину высунулся наружу. Свежий воздух обласкал его лицо и взъерошил отросшие черные волосы. О каком возвращении могла быть речь? Куда он должен был вернуться? Эти люди давно стали для него чужими. Много лет назад их связала нужда и потребность друг в друге, но теперь от нее не осталось и следа. Не было больше никакой дружбы, ни любви, ни привязанности. И Рюноске был последним, кто понял это. Все выбрали свой путь и теперь настал его черед. Рано или поздно он избавится и от горького осадка, который оставил Осаму на его сердце, вместе с огромным рубцом. — Никогда, — прошептал он, глядя в белесые глаза инфицированного, остановившегося напротив него. — Этот период моей жизни пройден.

Федор по-прежнему бездействует и позволяет Натану безнаказанно создавать монстров внутри стен своего убежища. К чему пришло собрание совершенных? Почему все молчат? Впрочем, кое-чему жизнь меня научила. Например, не совать нос в чужие дела. Ясунори.

Ему было грустно покидать этот дом. Здесь когда-то он познакомился с братьями. Сюда сбегал по ночам и в этой маленькой уютной гостиной, бывало, рефлексируя сидел до самого рассвета, глядя на свечу. Здесь же его вернули к жизни и тут же начался его новый путь. Рюноске накрыл свечу крышкой, поднялся из-за стола и схватил рюкзак, прислоненный к коричневым седзи. Близнецы уже ждали его снаружи. Зараженные, сновавшие по двору, пропали. То ли совершенные приложили руку, то ли они сами ушли по доброй воле. Солнце пекло голову и светило прямо в глаза. На небе не было ни облачка. Он стянул худи Риньи и обвязал его вокруг пояса, оставшись в одной тонкой футболке, коротких шортах и кедах. Его волосы Сугавара заботливо собрал в пучок и обмотал розовой резинкой с надписью «Hello Kitty». Акутагава пересек двор, вышел на улицу и встал под тенью дерева. Улица была длинной, узкой и шла резким наклоном вниз. Из закрытых дворов и огородов раздавался громкий стрекот цикад. Ринья неожиданно появился за спиной, нахлобучил на его голову бейсболку и слегка потянул за козырек. — Не отставай, — произнес он, похлопав его по плечу. Хиде повернул за угол, о чем-то тихо разглагольствуя. Ринья брел позади, закатывая глаза после каждого поучительного слова брата. Рюноске держался рядом, пока не увидел покрытую слоем пыли ржавую машину, стоявшую перед двухэтажным домом. Он остановился, затем быстро пересек дорогу, подошел к зеленой Тойоте и, воровато оглядевшись, положил ладони под капот и попытался поднять ее. От напряжения на его лбу и шее выступили вены, однако машина едва ли сдвинулась с места. — Что ты делаешь? — спросил Хиде, внезапно появившийся рядом. Акутагава отпрянул. Сначала он спрятал пыльные руки за спину, а затем схватился за поясницу и поморщился от стрельнувшей боли. — Думал… она рабочая, — прокряхтел он. — Это развалюха-то? — справился Ринья, бросив на машину придирчивый взгляд. — Даже будь она на ходу, в такую жару в нее сел бы только идиот или самоубийца. И на будущее. Не отходи от нас далеко. Ринья ни о чем не догадался, а вот Хиде, казалось, едва сдерживал смех. В его глазах стояли смешинки и слегка подрагивали губы. Рюноске зарделся и торопливо прошел мимо, низко опустив голову. Он хотел проверить свои силы. Как-никак, теперь в нем текла кровь совершенного. Впрочем, секундное расстройство быстро покинуло его. Отныне он мог не заботиться о своей безопасности, ведь эту ношу добровольно взяли на себя близнецы.

***

Александр долго набирался смелости, чтобы вернуться в этот дом. После ухода Осаму прошло несколько часов и все это время он сидел на крыльце, наблюдая, как солнце медленно скрывается за горизонтом. Загорелись уличные фонари, свет в окнах домов. Мертвый днем город всегда оживал по ночам. Люди, закончив с работой, большими шумными компаниями ходили отдыхать в беседки, к пруду, либо собирались на крыльце и тихо шептались. Впрочем, как бы тихо они ни говорили, Александр против воли слышал каждое их слово. Маринетт казалось, что Аки недобросовестно выполняет свою работу и постоянно отлынивает. Жина уверяла всех собравшихся, что Юй Лань едва умеет считать и рано или поздно эта безграмотная простофиля пустит под откос всю работу Нэнси на складе. Безответно влюбленная Мегуми каждый вечер сокрушалась о Федоре и подруги неохотно подбадривали ее. Юдай вел очень неловкую беседу с Рейко, Ясу удерживала Рен за косу и что-то быстро лепетала, заикаясь через слово. Голоса становились громче и сильнее. Отчетливее и ближе. Пожалуй, из всех совершенных именно у Камински был самый совершенный слух. Жаль, что отключить он его не мог по собственному желанию. Ведь нередко не прекращаемый гул в голове перерастал в раздражение, которое он прекрасно скрывал за добродушной улыбкой. Александр спустился с крыльца и остановился на перекрестке. Пыльный фонарный столб слабо замигал, отключился и включился вновь спустя секунду. Над клумбами цветов, посаженных вдоль дороги, летала мелкая мошкара, а над головой жужжали комары. Камински отогнал их рукой и повернул налево. От цветов исходил прекрасный сладкий аромат. Жина была той еще сплетницей, но стоило отдать ей должное, в уходе за цветами ей не было равных. В шумные вечера, подобные этому, Алек либо уходил в поле, где мог пролежать в траве до самого утра, наблюдая за звездами, либо коротал часы в компании Федора. Тот всегда умел увлечь его разговором и последнего ему нынче очень не хватало. Достоевский был неотъемлемой частью его жизни. Они вместе росли, вместе взрослели, вместе преодолевали все тягости судьбы и нуждались друг в друге, как в воздухе. Федор был ураганом, огнем, бушующим ветром, неустанно толкающим его вперед. А Камински был для него тихой гладью и голосом разума. Эти двое не умели существовать поодиночке. Жить друг без друга. Однако любовь одного из них вскоре приняла иной облик. Александр больше получаса топтался на месте, борясь с соблазном перенести тяжелый разговор на завтра. На послезавтра. На год или два. Он нехотя поднялся на веранду и прислонился головой к двери. Тело наполнила тяжесть, словно кто-то выкачал из него все силы. Он боялся предстоящего разговора. Боялся, что неминуемый диалог положит конец их дружбе. Он потянул дверь и шагнул в темноту. Несколько секунд разноцветные глаза «осваивались» в гостиной, а затем все приобрело четкие очертания. Вокруг царила разруха. Под ногами захрустели осколки битого стекла. Повсюду валялись поломанные и треснутые горшки от цветов, мебель, посуда. Земля под ногами была все еще рыхлой. Огромные и столь редкие цветы, над которыми Достоевский корпел каждый день, валялись на полу, медленно умирая, словно выброшенные на берег рыбы. Сам виновник хаоса сидел на диване, свесив голову. Длинные растрепанные волосы закрывали его лицо. Обеими руками он крепко сжимал пустой стакан и даже не шелохнулся, почувствовав чужое присутствие. Александр перешагнул через пустой горшок, поднял с ковра полузавядшую гардению и, оглядевшись по сторонам, не придумал ничего другого, кроме как положить ее на журнальный столик. — Тело Дрейка подготовили к похоронам. Все ждут… только тебя. Алек мазнул взглядом полупустую бутылку коньяка и встал напротив стола, опустив руки в карманы брюк. Федор с громким стуком поставил стакан на стол и едко усмехнулся. — Без меня даже такую мелочь сделать неспособны? На лбу Камински пролегла морщинка. Он на секунду закрыл глаза и потер переносицу. — Ты должен попрощаться с ним лично. Не сделаешь этого сейчас, будешь жалеть всю оставшуюся жизнь. — И давно ты в психологи заделался? — издевательски спросил Федор. Его голос сочился ядом, сарказмом и высокомерием. Однако за каждым обидным словом Александр чувствовал боль. Тяжело вздохнув, он обогнул стол и присел на диван. Оба молчали, слушая легкое завывание ветра. — Ты всегда был таким и ничего с годами не меняется, — прошептал Камински, медленно потирая ладони. — Когда я находился в плохом расположении духа или из-за чего-то грустил, ты заставлял меня выговориться. Не отставал, пока все не выложу. Но, когда мы менялись местами, тебя даже под пытками бывало невозможно разговорить. Это всегда задевало меня. В подобные моменты я чувствовал себя никчемным другом, потому что не мог помочь тебе. Любую помощь… ты отталкивал. И продолжаешь делать то же самое сейчас. Федь, — Александр протянул руки и отвел волосы с его лица. Достоевский поднял фиалковые глаза. Уставшие, замученные, молящие об утешении. — Не надо… — в его голосе звучала самая настоящая мольба. Он перехватил бледные запястья и отвел их в сторону. — Не смотри на меня так. Избавь меня от этой чертовой заботы! — Но почему? — вознегодовал он. — Почему мне запрещено заботиться о тебе?! — Потому что твоя забота пытка для меня! Камински крупно вздрогнул. Сколько бы он ни пытался свыкнуться с мыслью, что друг питает к нему иные чувства, каждое их проявление вгоняло его в ступор и вносило смуту в сознание. Нахмурившись, он поднялся, подошел к окну и сложил руки за спину. Густые светлые волосы слабо ерошил ветер. Засохший песок сыпался с подоконника, под ногами хрустели осколки битой вазы. Бейсбольная бита, прислоненная к стене, соскользнула на пару сантиметров вниз, а затем рухнула на пол под натиском ветра. Александр, поджав губы, рассеянно смотрел на улицу. Ради Федора он, не задумываясь ни секунды, отдал бы жизнь, продал бы душу дьяволу, спустился бы в ад, исполнил бы любую его просьбу, любую прихоть. Однако Федор завел его в огромный лабиринт, выхода из которого не существовало. Каждый раз, когда Достоевский грустил, Алек любил обнимать его. Тот постоянно краснел, сопротивлялся, смущался так, что пар валил из ушей. «У нас в семье обниматься не принято» высокомерно отвечал он, пытаясь расцепить пальцы на своем животе, на что Камински лишь сильнее льнул к нему, весело улыбаясь. Спустя почти целый год Достоевский сдался. Он привык, что Александр как в воздухе нуждался в тепле и объятиях. Уж слишком он был тактильным и очаровательным, чтобы отказывать ему в такой мелочи. Впрочем, об истинной причине подобной вседозволенности Федор предпочитал не думать. Так продолжалось несколько лет, пока Достоевский не стал замечать в себе проявления характерных черт своего семейства. Его гнев, раздражительность и язвительная манера речи отталкивала и пугала многих. Но больше всего доставалось Камински. В подростковом возрасте Федор часто бывал с ним грубоват и резок. Александр все списывал на стресс и давление в кругу семьи, даже не догадываясь, что именно он являлся причиной столь странного поведения. Федор всю сознательную жизнь искал способ исцелить друга. Сначала это был дружеский жест, братская привязанность, которая со временем переросла в мучительную любовь. И Камински, любящий абсолютно каждого человека в своем окружении, не понимал, почему взгляд друга тяжелеет, стоит ему кому-то улыбнуться или обнять. Однако и этот необычный период жизни они благополучно пережили. Федор снова изменился. Стал спокоен, сдержан и серьезен. Он приходил редко, оправдываясь неотложными делами в компании, а когда все же находил время навестить Александра в больнице, часами сидел в одной позе, погруженный в раздумья. Александр отошел от окна и сел возле дивана, опустив голову на колени Федора. Теплая ладонь тут же зарылась в его волосы. Достоевский больше минуты смотрел на него сверху вниз. Камински тихо выдохнул, когда его потянули наверх и заключили в объятия. Он неловко расставил ноги поперек его колен и уперся одной рукой в спинку дивана. — Если ты скажешь, что у меня есть хоть один процент из тысячи, я буду ждать. Буду ждать тебя, как верный пёс, пока ты однажды не поманишь меня пальцем. — Федь, я… — Да или нет? — спросил он бесцветным голосом, словно уже был приговорен к казни. — Нет... Александр услышал, как тихо он вздохнул, а затем бережно взял его ладонь в свою и нежно прикоснулся к ней губами. — Тебе пора. — Ты прогоняешь меня во второй раз, — Камински улыбнулся сквозь слезы. — Я бы так хотел ответить тебе взаимностью. Клянусь. — Я знаю, — Федор потерся щекой о его ладонь и снова поцеловал ее. — Иди. Не беспокойся обо мне. Завтра я буду прежним.

*** Прощание

Интересно, люди все еще помнят о Танабате? Или смерть Дрейка у всех отбила желание веселиться? Юй Лань.

Бо Бин с детства не переносил жару. Всякий раз, когда он потел, все его тело покрывалось красными пятнами, которые ужасно чесались и кровоточили. Полгода он расхаживал в широченной одежде, чтобы ткань не натирала кожу и ветер проветривал и остужал его тело. Безветренные дни, как этот, были для него сущим испытанием. Он стоял под палящим солнцем и не помогал даже пыльный бледно-зеленый зонтик, с несколькими изогнутыми наконечниками. Он незаметно почесывался и умоляюще глядел на небо. Конечно, он мог уйти в любой момент, однако подобная мысль даже не приходила ему в голову. Конноли и Джейсон, облаченные в военную форму, стояли поодаль, возле кирпичной стены. Оба угрюмые, с нахмуренными бровями и поджатыми губами. Карма поглядывала на них исподлобья, время от времени нервно царапая деревянный костыль отросшими ногтями. Рейко держалась рядом, чтобы оказать ей помощь на случай внезапного падения или плохого самочувствия. После столь варварской ампутации ноги, она едва оправилась и пришла в себя только спустя полдня. Хибаяши долго протестовал против ее затеи прийти на похороны и отговорить ее не удалось даже Молли Грэм. Юдай топтался возле клумбы, не зная куда деть руки. Он то прятал их в карманы, то складывал на груди, то принимался теребить пальцами потрепанные карманы брюк. Каждые полминуты влюбленный взгляд падал на Рейко, но та, краснея, делала вид, что ничего не замечает. Юджин и Мана о чем-то тихо переговаривались. Аксель, облаченный во все черное, стоял под тенью дерева, с непроницаемым лицом. Рен, Молли Грэм, Уинсли и Ясунори с грустью смотрели на деревянный гроб, в котором лежало тело Дрейка. Молли Дрейк был как сын. Каждый раз, когда он приходил к ней с очередной раной, огнестрелом или порезом, она качала головой и грозилась выставить его прочь, если он продолжит так же безрассудно рисковать своей жизнью. Ким все время отшучивался или ловко менял тему. А Молли делала вид, что купилась на его уловку. Она всегда знала, что рано или поздно этот день наступит. За беззаботной улыбкой, хитрой гримасой и пошлыми шутками всегда скрывался другой Дрейк. Одинокий и сломленный. Мэриан, умирая, забрала душу брата с собой в могилу. Арата подошел к Картеру и Конноли. Вскоре к ним присоединился Хаякава. Они обменялись угрюмыми кивками. Ацуши, поджав губы, переминался с ноги на ногу. За его спиной возвышался Кай. Накаджима порой что-то тихо говорил и Эрскин так же тихо отвечал. — Дрейк Ким был удивительным человеком с непростой судьбой! — раздался громкий старческий голос. Гул вокруг стих. Все подняли головы и принялись внимательно слушать старика Джонни. Дазай, стоящий ближе всех к могиле, сжал руку Чуи и тяжело сглотнул. Накахара смотрел прямо, успокаивающе водя пальцем по внутренней стороне его ладони. Всю прошлую ночь Осаму пролежал на его коленях. Он рассказывал Чуе о Дрейке, о проведенном вместе времени, об опасных передрягах, из которых они чудом выбирались, и просто забавные истории, зачинщиком которых всегда являлся Дрейк. Иногда он замолкал и прятал лицо в изгибе локтя. «Ты не виноват» снова и снова повторял Чуя, вытирая его слезы растянутыми рукавами кофты. «Ты не всемогущ. И чем быстрее ты это поймешь, тем легче тебе будет в будущем». — … всех нас оглушило это страшное событие. И нам всем будет не хватать его светлой… — Джонни резко замолк. Он перевернул лист, прошёлся по тексту глазами и громко фыркнул. — Какой кретин это написал? Был великодушным? Дрейк-то?! Да хуй там плавал! — Просто читайте текст, — прошипела Юй Лань. — А ты мне, милочка, не указывай, что делать! — возмутился Джонни. Федор, стоящий рядом с Осаму, прыснул. — Вы сами просили меня толкнуть речь. Так я ее толкну. А ты своей бесталанной писулькой можешь подтереться! — рявкнул он и, скомкав лист, бросил его Юй Лань. Она раздраженно сдула прядь волос лица и покосилась на Достоевского. Дрейка Юй практически не знала и потому долгих два часа измывалась над собственной фантазией, пытаясь написать прощальную речь по приказу совершенного. — Дрейк не был добродушным, а святым тем более! Он был самодовольным засранцем и эгоистом! — Джонни поскреб бороду, затем поправил ворот дырявого выцветшего костюма. Алек не сводил встревоженного взгляда с Федора. Голди с опухшими заплаканными глазами отрешенно смотрела себе под ноги. Уэно и Юджин прикрывали головы ладонью. От яркого солнечного света не спасал даже козырек бейсболки. — Дрейк Ким был словно ананас. Нет. Словно… кокос. Твердый снаружи, но… — Федор приподнял бровь. Кто-то засмеялся, но тут же поспешил скрыть смех за неловким кашлем. Ацуши пихнул Кая локтем. — Джонни, ты уже всех заебал! Завязывай! — А ты вообще пошел нахуй, Мейсон! Косоглазый мудила! — Да скоро сам Дрейк себя закопает, лишь бы не слушать твою речь! — Джонни, серьезно! Мы скоро здесь запечёмся, словно пирожки в духовке. — А это еще что за хрен с горы?! — гаркнул старик, показав кривым пальцем на Юджина. — Такую тушу и запечь не грех. Половину лагеря прокормишь своей жирной задницей! — О Боги… — Карма закрыла лицо ладонью. Федор схватил горсть земли и вышел вперед. Мелкий песок посыпался на деревянный гроб. Когда совершенный заговорил все замолкли, внимательно впитывая каждое его слово. Миссис Олдридж была права. С фантазией у ее воспитанника всегда было плохо. Достоевский имел привычку говорить мало, но всегда по делу и предельно ясно. Этот случай не стал исключением. После речи лидера толпа стала расходиться. Первыми ушли врачи, затем дозорные и военные. Юй Лань и Джонни долго препирались, пока их голоса не стихли где-то за поворотом. Джейсон, после недолгого спора, унес Карму на руках. Жара все-таки сразила ее. Арата сочувствующе похлопал сына по плечу и покинул похороны вместе с Хибаяши. Никто не видел, как появился Аксель и как он ушел. Спустя полчаса остались только Федор, Дазай и Чуя. Они долго и отрешенно смотрели на неумело сделанный надгробный камень. Поднялся небольшой ветер и небо накрыло тучами. Первые капли дождя упали на их лица. Дазай взглянул на ногу Накахары. Ему наверняка приходилось очень тяжело, но из-за упрямства он не проронил ни слова. Осаму сжал плечо Федора, что-то прошептал ему на ухо и ушел, бережно придерживая Чую за талию. Мелкий дождь вскоре превратился в ливень. Вода капала с волос и одежд совершенного. Он стоял не шевелясь, словно каменное изваяние. Александр отвел мокрые волосы с лица и незаметно выглянул из-за дерева, впившись пальцами в грубую шершавую кору. Достоевский не просил его держать дистанцию и тем не менее Камински понимал, что своим присутствием только разбередит совсем свежую рану. Он прижался спиной к дереву и закрыл глаза, слушая, как слезы текут по щекам лучшего друга. И все-таки он ненавидел всем сердцем свой идеальный слух.