Пока дышу, надеюсь

***

Всякий раз, когда встречаю очередную влюбленную девицу, твердящую, что человека добрее и милее Александра не сыскать на всем белом свете, я вспоминаю, как он разорвал Хонга пополам. Часто за этой мягкой улыбкой мне мерещится раздражение. Ясунори Н.

Казалось, солнечный свет никогда не проходит сквозь стены этого угрюмого здания. Внутри лазарета царила мрачная напряженная атмосфера. Вокруг всегда пахло сыростью, лекарствами и спиртом. Где-то со стен сыпалась штукатурка, где-то скрипели лестницы и покачивались тусклые пыльные лампочки. Ясунори часто скучающе наблюдала, как паук плетёт паутину на потолке. Сколько бы Хибаяши ни тратил сил на поддержание порядка и чистоты в этом здании, оно все равно выглядело так, словно через это место переправляют души в ад. Ясу открыла блокнот, задумчиво постучала по нему ручкой, затем принялась выводить узоры на полях. Время тянулось невыносимо медленно. На улице стояла прекрасная солнечная погода и ее взгляд каждые пять минут падал на окно. Утром, перед работой, ей хотелось немного пройтись в компании брата или Осаму. Однако, когда она постучала в дверь их спальни, на пороге появился красный запыхавшийся Дазай в криво застегнутой рубашке. Волосы у него были растрепанные, взгляд какой-то расфокусированный, а глубокие засосы и укусы исчезали прямо на глазах, но больше всего Ясунори смутили его влажные и слегка припухшие губы. Она сразу догадалась, чем эти двое занимались и, что-то смущенно пробормотав, поспешила ретироваться. На газоне, возле веранды, на двух черных шезлонгах лежали Кай и Ацуши. Из одежды на них были только пляжные шорты и на глазах красовались солнцезащитные очки. Эрскин, закинув ногу на ногу, попивал мутный бордовый коктейль, и Ясунори не хотела даже думать, из чего он был сделан. Ее взгляд против воли упал на плоский мускулистый живот, накаченные руки и красно-рыжие волосы, спадающие длинными локонами на веснушчатые плечи. Хоть скульптуру лепи. «Зачем тебе очки?», спросила она, поглядывая на Накаджиму. «Пусть я и лишился глаз, но моя душа все еще способна видеть свет», пафосно ответил он, дрыгая босой ногой. Они с Эрскином ударились кулаками и вновь схватились за коктейли. Как всегда на своей волне, подумала она. Порой ей не хватало такого же друга. Часто, когда выпадала свободная минута, она в полном одиночестве блуждала по лагерю. Поднималась на сторожевые вышки, перебрасывалась парой-тройкой фраз с Голди или Мейсоном, совсем как Рюноске когда-то. Навещала старика Джонни, наводила порядок в его хижине и, несмотря на протесты и ворчание, стирала провонявшие потом и грязью одежды. Временами она сталкивалась с Аратой, но разговор с ним всегда походил на допрос. Впрочем, Ясу не жаловалась. В его словах всегда чувствовалась отеческая любовь и забота. Ребенком она ужасно его боялась, однако с годами прониклась уважением. Каждая прогулка рано или поздно завершалась возвращением в лазарет. Ясунори, бывало, часто неподвижно стояла перед зданием казарм, набираясь сил распахнуть двери и шагнуть в темноту. Все в этом месте вызывало у нее тревогу, ночные кошмары и чувство безысходности. В лазарете каждый день кто-то умирал. И с каждым днем, проведенным в этих стенах, она все больше понимала, почему Рен, Хибаяши, Уинсли и Молли Грэм столь неприветливы и холодны со своими подопечными. Но ей их выдержки не хватало. Каждому больному она отдавала часть своей души, и она разбивалась с каждой смертью. — Мальком? Малыш? — Ясу? Ты пришла… — А разве я не обещала, что приду? — она села возле больничной койки и бегло прошлась глазами по тощему телу мальчишки. Малькому было всего восемь лет. Когда зараженные прорвались в лагерь, ему не повезло оказаться в числе укушенных. Стефани и Тайлер Брукс, родители Малькома, скончались от полученных ран. Бедняжку Стефани разорвали на куски, а в Тайлера попали обломки стены после взрыва. — Я просто подумал… — он внезапно замолчал и схватился рукой за правую сторону лица. Ясу тут же подорвалась со стула, взобралась на кровать и положила ладони на его костлявые плечи. — Мальком, борись. Эта зараза отступит! Только не впускай ее в свой разум. Двери широко распахнулись и на пороге появились Рен и Уинсли. Они о чем-то громко спорили. Уинсли активно жестикулировал руками и что-то быстро и возмущенно тараторил. В своем кругу они всегда говорили на английском и потому Ясунори не разобрала ничего, кроме имен. Рен резко остановилась. Уинсли ударился о ее спину и, тихо ойкнув, присел на корточки, схватившись за нос. — Ясу, отойди от него! — скомандовала она. — Но ему… — Немедленно! Едва она убрала руку с плеча мальчишки, как он бросился на нее, издавая нечленораздельные звуки. Один белесый глаз смотрел на нее с жаждой убийства и голодом, во втором, небесно-голубом глазе, стояли слезы. Ясу застыла, забыв, что должна сопротивляться. Удар рукой рассек ей щеку и кожу под глазом, однако она не почувствовала ничего, кроме жалости к этому ребенку. Он то рвал и царапал ногтями ее одежду и кожу, то рычал, словно зверь, то тянулся зубами к ее шее, истекая слюнями. Но в один миг все исчезло. Раздался холодящий душу хруст и тело Малькома замертво упало на пол. — Нет! — Ясу в ужасе отпрянула. — Он мог выкарабкаться! Зачем ты это сделала?! Еще бы немного… Звук звонкой пощечины разрезал воздух. Уинсли, забыв про кровоточащий нос, изумленно уставился на Рен. Ясу схватилась за горящую от удара щеку и неверяще подняла глаза. Рен, нахмурившись, взяла ее под локоть и грубо поволокла через всю палату к выходу. В коридоре было тихо и душно. В нос ударил резкий запах старой резины и сырости. Из открытых дверей люди поглядывали на них и перешептывались. Стук каблуков Рен эхом разносился по длинному коридору. Наконец она остановилась возле одной из многочисленных дверей, зашла внутрь и толкнула Ясу к дивану. Накахара молча села на самый край, вытирая мокрые от слез глаза воротом рубашки. Рен, раздражённо прикусив зубами ноготь, стала нервно расхаживать по кабинету кругами. — Чем ты только думала?! — гаркнула она, остановившись. — Ты правда будешь обвинять меня в этом? — разозлилась Ясу. — Это ты убила ребенка, не дав ему и шанса! — Я целый месяц оттягивала его заражение как могла! — Рен ударила кулаком по стене. Раздался громкий треск, а затем грохот. Несколько кирпичей и осколки бетона упали на пол, с потолка на их головы посыпалась пыль. — Он бы все равно превратился. Этот процесс был неизбежен! — В нем еще были остатки разума! — Они пропали в ту секунду, когда он бросился на тебя! — Ложь! Я видела его лицо! Видела мольбу в его глазах! Но тебе было проще прикончить его, чем пытаться спасти! — Спасать уже было нечего! — Если бы ты… — Замолчи! — Рен быстро подошла к ней и зло схватила за грудки. — Что, снова ударишь меня? — ухмыльнулась Ясу. — Нет, — равнодушно ответила Рен спустя мгновение и, выпустив ее, подошла к столу. Она прислонилась к нему спиной, вытащила сигареты из кармана белого халата, затянулась и сдула со лба волосы. Так прошло несколько минут. — Ты хотела от меня откровенности, так получай. Ты знала, что Мальком обречен. Знала, что зараженного не спасти. И целый месяц ты наблюдала за его мучениями, не позволяя никому из нас облегчить страдания мальчишки. Ты трусость скрываешь за наигранной смелостью, заботой и состраданием. А забота, Ясу, бывает разной. Порой приходится делать то, чего не хочешь. Например, брать на себя ответственность за чужую жизнь. Ясунори поежилась под пристальным взглядом совершенной. — Тебе здесь больше нечего делать. — Что?.. — Ты все прекрасно слышала, — отмахнулась Рен. — Мы обе прекрасно знаем, что это место тебе не по душе. И не смей лгать, что это не так. В лагере найдется много других интересных занятий для тебя. Поговори с Федором или Александром, они что-нибудь придумают. — Не решай такие вопросы за меня! — Уже решила, — безразлично ответила она, скомкав бычок. — Тогда я тоже буду откровенна, — Ясу поднялась с дивана и подошла к Рен вплотную, прижав ее к столу. В ярких зелёных глазах появились смешинки и новая волна раздражения. Она откинула голову назад и звонко засмеялась. Ясу покраснела, но тем не менее не отступила. — Ты ничем не лучше меня. Такая же лгунья и эгоистка. Стелешь так, словно все это сделано с заботой обо мне, а на самом деле ты просто пытаешься избавиться от проблемы. — Значит, ты признаешь, что ты — проблема? — спросила она, сощурив глаза. — Я признаю, что ты слишком труслива, чтобы оставить прошлое и начать жить настоящим. Я знаю, что у тебя была семья. Знаю о ребенке и муже. Но их больше нет, а ты по сей день убиваешься по ним и позволяешь этой скорби травить себя. На мгновение Ясу подумала, что живой ей отсюда не выйти. Она часто перегибала палку в разговоре с ней. Хоть Рен и была терпеливой, Хибаяши неоднократно предупреждал Ясунори, что она ходит по очень тонкому льду. Впрочем, советы Хибаяши были лишними. О дурном нраве совершенных знал каждый. Вопреки ее ожиданиям, Рен спокойно отодвинулась и, сложив руки за спиной, вновь начала ходить кругами по кабинету. Отколотые от стены мелкие куски бетона хрустели под ее каблуками. От резкого сквозняка сразу перелистнулись несколько страниц в раскрытой книге, и лампочка над головой стала лениво покачиваться и мигать. Рен была права. Это место давило. Запах сырости, постоянный недостаток света, старые кабинеты, пропахшие бумагой, свежей краской и плесенью. В самом лазарете, казалось, словно какой-то невидимый бог прилип к потолку и медленно тянет жизнь из больных. Порой эту ауру смерти она чувствовала спиной, либо затылком. Ей часто мерещилось, словно вот-вот кто-то схватит ее за плечо. Какая-нибудь костлявая рука или щупальце. Ясу часто делилась своими впечатлениями и мыслями с Осаму. Брату она редко рассказывала подобное, так как наперед знала, какой ответ он ей даст: «уходи, раз это место делает тебя несчастной». Осаму подобного не говорил, но и от советов воздерживался. Он всегда терпеливо выслушивал ее, а потом они просто говорили на отвлеченные темы. Однако по его глазам Ясу понимала, что он давно догадался, почему ей так тяжело. Лазарет напоминал ей место, в котором когда-то держал её Кессиди. Те же стены, тот же запах, тот же мрак. — И что будет, если я перестану думать о них? — спросила Рен. — Что-то изменится? — Да. Между нами. — Нет никаких нас, — она опустила руки в карманы халата и тяжело вздохнула. — И не было никогда. Я тоже наслышана о твоем прошлом. Ты боишься мужчин и поэтому вбила себе в голову, что я тебе нравлюсь. Время рано или поздно это исправит. А что касается меня… я больше любить никого не хочу. И ты меня не переубедишь, даже если океан перевернется. — Опять ты решаешь все за меня… — Ясу вцепилась пальцами в столешницу. Из ее глаз покатились слезы, но она быстро смахнула их и гордо вскинула голову. — Кто-то должен. А теперь иди. С Федором я поговорю.

***

Все постоянно порицали Федора за бездействие, но, когда он наконец отдал приказ, каждый попрятал голову в песок. Рано утром, после второго собрания, было решено схватить Натана и уничтожить лагерь. Споров, однако, было немерено. Кто-то предлагал не баламутить воду, кто-то же, напротив, яростно выступал за уничтожение не только лагеря, но и всех людей, находившихся внутри. Несколько высокопоставленных лиц, которых когда-то спас от смерти Достоевский, агрессивно призывали поймать Натана и использовать его в качестве лабораторной крысы. Раз он бессмертен, говорили они, можно дать волю фантазии. Федор всегда их недолюбливал. Эти люди были эгоистичны, нахальны и все делали только в угоду себе. На собрание их никто не приглашал, однако у них были свои люди, доносившие им о любом происшествии или событии в лагере. Достоевский относился к ним как к надоедливым мухам, но не трогал, пока их вмешательство было незначительным и не мешало его планам. Однако этим утром его раздражение достигло своего апогея и, после нескольких не самых приятных фраз все замолчали. Что-что, а опустить словами Федор умел. Впрочем, странные идеи выдвигали не только эти люди. Кто-то, прежде осуждавший Федора за скрытые мотивы, теперь активно протестовал против нападения на лагерь совершенного, оправдывая свое решение тем, что Унгольд не давал никаких поводов для столь варварской расправы. После этих слов не на шутку разозлился Осаму. Как человек, видевший весь ужас и хаос, который принес в лагерь Натан, мог сказать подобное? Некоторые люди по сей день умирали в лазарете, кого-то постигла участь похуже. Стены разлетелись в щепки от взрывов, людей поедали заживо, кто-то заразился, кого-то насмерть придавило, кто-то остался под руинами стен и там же умер, не дождавшись помощи. И это «не давал повода для столь варварской расправы?». Дазай, несмотря на протесты и возмущения, схватил наглеца за шкирку и выбросил из окна второго этажа. Окно ему услужливо приоткрыл Аксель. А Федор палец о палец не ударил, чтобы остановить эту небольшую расправу. Спустя еще два часа долгих споров и возражений было решено разделить людей на две группы. Одна должна была охранять лагерь, вторая отправиться за Натаном. Достоевский вел себя на удивление покладисто, соглашаясь почти со всеми предложениями. Однако совершенные и Арата знали, что под одним планом будет скрываться другой, настоящий. Федор долгое время отлавливал и искоренял подсадных уток, однако по сей день он не был уверен в том, что вышел на всех. Место одной быстро занимала другая и процесс был практически неконтролируемым. Внутренние группировки, о которых не говорили в открытую, плели интриги и заговоры против совершенных. А многие из них, вероятно, глаз не могли сомкнуть по ночам от мысли, что во главе лагеря стоит сильнейший из них. При жизни Дрейк часто злился из-за этого. Не понимаю я этого дерьма, говорил он. Ты создал лагерь с нуля. Спас сотни людей. Дал им кров. Обеспечил едой, защитой, крышей над головой, горячей водой и электричеством! Первые месяцы они в ноги тебе кланялись от благодарности, а теперь плетут заговоры, пытаясь сместить тебя. Чертовы людишки! Даже конец света их не исправит. Федор на возмущения друга только посмеивался. Такова человеческая сущность, отвечал он. Хорошее быстро забывается. А каждый человек стремится к личному комфорту, наплевав на всех остальных. Ким его спокойствию удивлялся, а Дазай лишь пожимал плечами. Он знал, что Достоевский безразличен к человеческим судьбам. Все, что он делал, было только для Александра. Власть его не интересовала, как и мелкие сошки, переоценивающие свою значимость. Он всего лишь хотел, чтобы самый дорогой ему человек жил в комфорте и не кочевал с места на место и в мороз, и в зной. И все же нельзя было отрицать глупость людей. Многих пугала и отталкивала жесткая и строгая политика Федора. Многие за это осуждали его и выражали недовольство. Однако именно его твердая рука и привела лагерь к процветанию. Безумцы, имевшие виды на его место, разбрасывались обещаниями направо и налево открыть склады с провиантом и отменить выдачу особо ценных товаров и редких лекарств за тяжелую и опасную работу. — Федь? Ты чего задумался? Дазай пнул ногой колесо грузовика. Достоевский посмотрел в сторону Александра и расстроенно вздохнул. — Не знаю, правильно ли я поступаю. Может, все-таки оставить его? Осаму проследил за взглядом Федора и улыбнулся. — Как ты еще с ума не сошел, беспокоясь о каждом его действии? Если где он и будет в безопасности, так это рядом с тобой. Но хоть иногда вспоминай, что он тоже совершенный и может за себя постоять. Достоевский взъерошил копну белых волос и прошел мимо. Дазай тем временем огляделся в поисках Чуи. На собрании было обговорено, что отряд выдвинется после полудня, но люди Федора собрались у главных ворот уже в четыре утра. Большая часть все еще посапывала в своих постелях, не подозревая о том, что совершенные тайком поменяли время отъезда. В лагере должны были остаться Рен, Кай и Арата. Брать Арату Федор наотрез отказался. Совершенных и так было достаточно для поимки Натана, а вот в лагере ему нужен был человек, который умел мгновенно сориентироваться в ситуации и взять на себя командование. Рен для этого была слишком неопытна, а Кай импульсивен. Дазай опустился на корточки и полез в карман за сигаретами. Обнаружив в нем пустую пачку, он тихо выругался и посмотрел на небо. Оно было фиолетовым, немного голубым и самую малость отдавало оранжевым. Прямо как перед тайфуном, подумал он, поглядывая на Арату, беседующего с Акселем. Внезапно ему вспомнилось, как много лет назад отец успокаивал его во время землетрясения. Все началось рано утром, примерно в пять-шесть утра. Сначала мелко потряхивало, а потом все вокруг пошло ходуном. Падала мебель, билась посуда, где-то через дорогу кричали соседи и грохот стоял ужасный. Арата, одетый кое-как, ворвался в комнату, поднял его с постели и крепко прижал к груди. Дазай по сей день помнил запах его недорогого одеколона, геля для волос и песню, которая играла по радио «The flower of carnage» Meiko Kaji. «Мы умрем?» спросил он тогда, на что Арата только посмеялся и ответил, что никому не позволит причинить ему вред. Даже самой природе. Осаму поднялся и неуверенно переступил с ноги на ногу. После возвращения в лагерь он много раз разговаривал с отцом и тем не менее всякий раз испытывал неловкость в его присутствии. Махнув на все сомнения, он подошел к Акселю и похлопал его по плечу. Совершенный резко замолк, перевел взгляд с Араты на Осаму и, поняв все без слов, удалился, кивнув обоим. — Я как раз собирался подойти, — произнес Арата и направился в сторону пустых поддонов. Осаму молча пошел за ним, все не оставляя попыток отыскать взглядом Накахару. Он еще спал, когда совершенный выскользнул из теплой постели. И Осаму не позволил себе даже поцелуя, боясь разбудить его. С одной стороны, он страстно желал увидеть его, а с другой надеялся, что он не проснется до момента отъезда. Накахара со вчерашнего дня выглядел расстроенным, хоть и пытался не подавать виду. Но Осаму и без расспросов понимал в чем причина его хандры. Из-за своих увечий он был вынужден постоянно находиться в лагере, практически став его пленником. Арата присел на поддон. Осаму опустился рядом, закинув одну руку на колено. Оба молчали, глядя на беготню вокруг грузовиков. — Сигарету? — Не откажусь. Облако дыма поднялось над их головами. Дазай угрюмо ковырял берцами землю, раздумывая о предстоящей вылазке. Снова это дурное ноющее чувство поселилось в груди. И больше всего его злило, что он не мог предсказать с какой именно стороны нависла угроза. В убежище давно стояла странная напряженная атмосфера и Осаму боялся, что отсутствие Федора многим развяжет руки. С другой стороны, Натан наверняка догадывался, что рано или поздно за ним придут и, скорее всего, подготовил для них сюрприз. Из двух зол Осаму не раздумывая выбрал бы второе. Что бы ни придумал Унгольд, он готов был встретиться с любыми трудностями лицом к лицу, лишь бы Чуя и его друзья были в безопасности. Дазай исподлобья посмотрел на Достоевского. Лидер с самого начала что-то недоговаривал. Знал больше, чем остальные. Иначе, что мешало ему просто отправить Рен и Кая, а самому остаться в лагере? Неужели четырех совершенных недостаточно, чтобы схватить одного безумца? Осаму вздрогнул, когда Арата внезапно развернул его и положил ладони на его плечи. Взгляд у него был строгий и серьезный, но в голосе звучали забота и беспокойство. — Береги себя. — И ты, пап. Я давно хотел сказать, что… — он замолчал, увидев Накахару, ковылявшего в их сторону. Арата слегка похлопал сына по бедру и поднялся. «…что люблю тебя»

***

Дрейк обожал машины. Он садился в каждую дорогую тачку и восхищенно, словно ребенок дорвавшийся до сладостей, изучал ее салон: руль, сидения, бардачок, панель приборов, переключатель, зеркала. От его восторженных визгов Камински постоянно закатывал глаза, а Федор терпеливо ждал, пока Ким вдоволь насмотрится. Некоторые они угоняли, а некоторые проходилось оставлять из-за труднопроходимых мест. Впрочем, любовь Дрейка распространялась на все машины. И потому почетное место водителя всегда было закреплено за ним. Когда настало время выезжать из лагеря, все заняли свои места в грузовиках. В кузов запрыгнули Конноли, Джейсон, Александр, Осаму, Аксель, Юдай и Хито. Во втором грузовике ехали военные и Хаякава. Федор, не отрывая глаз от карты, открыл дверь и сел напротив водителя. — Дрейк, трогай, — произнес он, погруженный в раздумья. Голоса в кузове резко стихли. Достоевский повернул голову и, увидев пустое сидение, сконфуженно поджал губы. — Я поведу, — тихо произнес Аксель. Он выпрыгнул из кузова, обошел грузовик и сел за руль. Дазай облокотился рукой о невысокую перегородку, положил голову на плечо Федора и посмотрел на карту в его руках. — Думаешь, он еще не перебрался в свой основной лагерь? — Уверен, что нет. Натан хочет сравниться с нами по величине и эффективности. Вряд ли кто-то примкнет к нему, зная, что у них под боком он скармливает людей своей ручной зверушке и ставит на них опыты. Грузовик плавно тронулся с места. Кацу, Мэса, Бо Бин и Мана долго смотрели им вслед, а затем закрыли ворота и сонно потянулись. Вот-вот должны были подойти Голди, Мейсон и Уэно, чтобы принять у них смену. Бенджамин слег с ветрянкой, а Эрик все еще лежал в лазарете после происшествия с мутированным.

Ринья где-то нашел фургон и мы загрузили его всем необходимым. И вот, спустя почти два дня, мы в горах. Признаться, здесь гораздо лучше, чем я представлял. Свежий прохладный воздух, тишина, небывалая красота и непривычное чувство… свободы? Рюноске Акутагава

Конноли нервно дрыгал ногой, уставившись в одну точку. Джейсон, опустив на глаза бейсболку, посапывал, сложив на груди руки. Юдай думал о Рейко и о предстоящем свидании. Ему все-таки удалось ее уговорить поужинать с ним на пруду. Весь путь он то краснел, то бледнел, то улыбался, как влюблённый идиот. Дазай задался целью вывести Акселя из себя. Алек, забившись в угол, увлечённо читал тоненькую потрепанную книжку. Федор, подперев голову рукой, безразлично смотрел в окно. Все за пределами лагеря вызывало уныние. Заброшенные дома, машины, магазины, кафетерии, торговые центры, потрескавшиеся дороги, растения, поглотившие каменные заборы. Всем не хватало почти забытого шума города, звука пробок на дороге, какофонии голосов, стука каблуков, скрипа шин, запаха утреннего кофе, светофоров, жизни… Да, мир раньше жил. А теперь они наблюдали как медленно увядают остатки цивилизации. Что станет с миром через сто лет? А через двести? Будут ли дети нового поколения знать, как жили раньше люди? Нередко Федор задумывался, а стоило ли вообще спасать всех этих людей? Не лучше ли выбрать смерть, чем существовать, каждый день опасаясь за свою жизнь? Зараженные, в отличие от людей, эволюционируют, и кто знает, какие твари будут населять планету через несколько сотен лет. А может, и намного меньше. Впрочем, совершенные рано или поздно застанут этот момент. Аксель сбавил скорость. — Мы почти на месте, — сухо произнес он, натягивая перчатки на руки. Отряхнув от пыли подол черного пончо, он посмотрел на лидера, ожидая дальнейших распоряжений. Достоевский взглянул на небо. Светало. Странное место выбрал Унгольд для лагеря. Старый заброшенный театр. Огромный купол проглядывал сквозь деревья и высокие витражные окна отображали первые солнечные лучи. Ухабистая дорога, ведущая к театру, была изношенной, вся в промоинах после недавнего ливня. Федор вышел из грузовика и хмуро уставился на глубокие следы шин. Осаму выпрыгнул следом, попутно поправляя рукава футболки. Поскользнувшись на грязи, он едва не свалился, но Достоевский поймал его под локоть. Совершенный облокотился о бетонный столб и начал трясти ногой, пытаясь смахнуть с подошвы берцев комки грязи. Из грузовика вылезли Джейсон, за ним Хито и Александр. Услышав блеяние козла, все пятеро в замешательстве начали оглядываться по сторонам. Звук повторился. Дазай изумленно пихнул Федора в плечо. Тот не менее удивленно уставился на козла, стоящего под деревом. Он медленно жевал траву и смотрел прямо на них. Его ноги, от копыт до живота, были в грязи и навозе, на бороде и порванных ушах сидели мухи, и мелкая мошкара летала над головой. — Посмотри на его рога… Их шесть! — Дазай впился пальцами в ладонь Федора. — Шесть, блять! — Я не слепой! Прекрати дырявить мою ладонь! — Прикончим мутанта, делов-то, — произнес Аксель, выдвинув катану из ножен большим пальцем за цубу. Козел резко перестал жевать и все напряглись. — Ты убиваешь всех живых существ, немного отличающихся от своего вида? — рассерженно спросил Алек. Аксель покраснел и задвинул катану обратно. — Довольно разговоров. Дальше действуем по плану, — ответил Федор, подвернув рукава черной рубашки. Просунув пальцы под наплечную кобуру, он обвел всех взглядом. Дазай, заметив в ней один из револьверов Дрейка, неосознанно положил ладонь на второй револьвер, который остался у него. После похорон Кима он лично вручил Федору Мэриан. Тот долго отказывался брать посмертный подарок, но Дазай на своем настоял. Дрейк наверняка хотел бы, чтобы Мэриан осталась у его лучшего друга. — Мои люди готовы. Дайте знать, как будете на месте, — произнес Хаякава, настраивая рацию. Достоевский кивнул и пошел в другом направлении. За ним потянулись совершенные, Конноли, Джейсон и Юдай. Хито ушел вместе с Хаякавой. Накануне Осаму составил подробный план лагеря, со всеми тайными входами и выходами. Он помнил каждый закоулок, каждый коридор, каждую комнату в театре, количество сторожевых вышек и время смены караула. Однако он не понимал, зачем Федору эта информация. Один Аксель мог в одиночку зачистить весь лагерь, а они тем временем схватили бы Натана. Разве что, он ожидал от Унгольда неприятный сюрприз и потому хотел подстраховаться. Как бы то ни было, Осаму с нетерпением ждал встречи с этим ублюдком, чтобы лично поквитаться с ним за Ацуши. И жалеть его он не собирался. Дазай много раз представлял, как в отместку выдавливает ему глаза. Медленно отрывает руки, а затем ноги, раскрывает его грудную клетку и вырывает сердце. Он собирался делать это раз за разом, пока Унгольд не потеряет счет времени, не сойдет с ума и не начнет молить его о настоящей смерти. Дазай прислонил ладонь ко лбу и взглянул на высокую колючую проволоку. За ней возвышались две сторожевые вышки и еще две должны были находиться на другой стороне. Как ни странно, он не чувствовал внутри человеческого присутствия. Мельком взглянув на Федора, он нахмурился. Тот тоже выглядел озадаченным. По этой же причине они все еще шли не скрываясь, прямо по протоптанной дороге. Хаякава, наблюдающий за ними из бинокля, забеспокоился. «Парни, было бы неплохо, если бы вы хоть немного пытались скрываться». Федор убрал рацию в подсумок и ускорил шаг, не удостоив Хаякаву ответом. Инструктаж совершенным не требовался. Все догадались, что идут в ловушку. Конечно, они могли просто развернуться и уехать, но Унгольд без сомнений оставил для них подарок «с таймером». Не важно откроют они его или нет, рано или поздно рванет так, что последствия против воли заденут всех. Конечно, оставалась призрачная надежда, что Натан просто покинул лагерь, узнав, что Достоевский подослал к нему своих людей для шпионажа. Но с последним из них Федор потерял связь около пяти дней назад и веры в то, что они еще живы не было. Унгольд предателей не прощал и смерть для них придумывал самую мучительную и жестокую. В одном Достоевский не сомневался, Натан непременно использует все свои козыри, а именно — сделает все возможное, чтобы люди узнали в каких экспериментах был замешан их лидер. Да, Федор знал о делах Натана. Не поощрял их, но и не осаждал совершенного, равнодушно наблюдая за результатами со стороны. Дазай, заметив шипастый хвост за деревьями, махнул рукой, веля зверю держаться подальше. Аксель сверлил спину Федора мрачным взглядом. Он с самого начала предупреждал его, что он играет с огнем. Губит людей чужими руками. А все его чертово любопытство и страстное желание воссоздать вирус Альбрехта. С одной стороны, Аксель злился на друга, но с другой понимал, что уж таков Федор. Не раздумывая убьет тысячи, чтобы спасти миллионы. Зараженные меняются, мутируют и люди ничего не могут противопоставить им. Но с вакциной… если у каждого будет сила совершенных, появится хоть какой-то баланс. Он нахмурился еще сильнее, вспомнив, что упустил одну немаловажную деталь. Альбрехт погубил сотни бездомных в поисках идеального носителя для вируса. Такая же судьба ждала многих смельчаков, решивших рискнуть. — Ворота закрыты, — произнес Дазай, вырвав его из раздумий. Джейсон и Юдай уставились на колючую проволоку. Конноли потеснил их в сторону, положил рюкзак на землю и вытащил мультитул. Когда сетка была разрезана, первым перешагнул через нее Аксель, затем Дазай. Алек замер на полпути, словно что-то услышав. Федор слегка коснулся его плеча и тот, что-то быстро пробормотав, перебрался на другую сторону. — Они словно в спешке собирались, — Аксель, поглаживая гладкие ножны, решительно пошел вперед. Юдай потопал за ним, намертво впившись пальцами в оружие. Дазай стоял на месте, оглядываясь вокруг. Лагерь выглядел пустым и заброшенным. Прежде здесь стояли палатки, провиант, накрытый брезентом, машины, люди небольшими группами разводили костры и целый день не стихали голоса. Вдруг его внимание привлекла огромная пристройка, которой не было прежде. Высотой она была не менее пятидесяти метров и чуть меньше в ширину. Когда-то на этом месте Натан держал зараженных и ставил на них опыты. Однако раньше это был простой загон из колючей проволоки и железных балок. А вот и сюрприз, пронеслось у него в голове. В тот же миг прозвучал жуткий грохот. Доски разлетелись в щепки и звякнули цепи. Раздался оглушительный громогласный рев. Аксель оттолкнул Юдая в сторону, но сам увернуться не успел. Он отлетел на несколько метров и застыл, нанизанный всем телом на железные арматуры. Юдай поднялся на дрожащих ногах и упал снова. Страх сковал его целиком. Никогда он видел ничего подобного. Ни одна тварь из ныне живущих на земле не сравнилась бы с этой. Натан точно нашел двери в ад и призвал это существо на землю. — Юдай! Кто-то прокричал его имя. Начался хаос. Вокруг мелькали знакомые лица, кто-то стрелял, кто-то бегал, над ним нависла огромная тень и здание театра загромыхало. Что-то ударилось о его голову и кровь потекла по лбу. Мир вокруг окрасился в красный. Ад, это ад. — Приди, мать твою, в себя! Кто-то схватил его за шкирку, быстро поволок к воротам по грязи и резко перебросил на другую сторону, словно мешок с мусором. Вскользь Юдай заметил белые волосы, а затем наступила тьма.

***

Я разрушаюсь изнутри. Иногда мне хочется снова стать семилетним ребенком, чтобы сесть на колени миссис Олдридж, крепко обнять ее и заснуть вечным сном. Федор Достоевский.

Мана никогда не задавал лишние вопросы. Кому-то нравилась эта черта его характера, а кто-то называл его безразличным куском дерьма. Чаще всего это бывал Мейсон. Ману он на дух не переносил и всякий раз отвешивал колкие насмешливые комментарии в его адрес. Бо Бин приятеля постоянно одергивал и говорил ему, что тот перегибает палку со своей неприязнью, на что Мейсон и для него находил пару-тройку фраз. Когда Голди поднялась на сторожевую башню и объявила, что его смена окончена, Мана равнодушно пожал плечами и поднялся со стула. Он не спросил, почему Голди одна, ведь заступали они в дежурство по три человека. Мэса ушел пораньше на полчаса, так как всю ночь мучался от боли в желудке, после того, как съел просроченные рыбные консервы. Бо Бин ушел вместе с ним, чтобы тот не свалился на полпути. Кацу сменил Мейсон. Как только смена была передана и дозорные ушли, Голди села на любимый стул Маны, взяла бинокль и начала нервно дрыгать ногой. За последние пять минут она посмотрела в него шестнадцать раз. Солнце еще не взошло, однако майка на ней взмокла и лоб покрылся испариной. В лагере было тихо. Утренний свежий ветер обдал ее лицо приятной прохладой. Она любила эти моменты. Сонную тишину, первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву деревьев и пение птиц. Она просидела на месте чуть больше десяти минут, затем посмотрела на часы и поднялась. Мейсон, курящий на соседней вышке, приложил автомат к перегородке и облокотился о нее. — Уэно задерживается, — произнес он, взглянув на бычок. — Он хотел с утра наведаться к Эрику, — возбужденно ответила Голди, натянуто улыбнувшись. Мейсон приподнял густую бровь. — С тобой все хорошо? Ты какая-то бледная. — Немного нездоровится, — ответила она, почесывая затылок. — Аа-а, — протянул Мейсон и отвернулся. Бросив окурок вниз, он облокотился о перегородку обеими руками, наблюдая за восходом солнца. — Сходи к Рен, как Уэно вернется. Не тяни. — Хорошо, — не своим голосом ответила Голди, тяжело сглотнув и снова посмотрела на часы. Мейсон, услышав гул мотора, нахмурился и потянулся было за биноклем, но застыл от звука затвора позади. — Голди?.. — Так надо, Мейс… — произнесла она, крепче обхватив оружие взмокшими от пота ладонями. Машины стремительно приближались, оставляя за собой облако пыли. — Осаму поплатится за то, что сделал с Джиро. И Федор… Все они. Мейсон зло смотрел вперед, впившись в холодный металл под руками. Два грузовика остановились возле главных ворот, и один черный пикап. Дверь открылась и из салона машины вышел Натан. Он огляделся, поднял голову и с самодовольной ухмылкой помахал им рукой . — И все-таки эта жизнь еще способна меня удивить. — Мейс… — взмолилась Голди. — Натан обещал пощадить тебя и Уэно. Вам всего лишь нужно.. — Мейсом меня зовут только друзья, — с презрением ответил он и поднял голову, подставляя лицо под первые и последние лучи солнца. — Стреляй, Голди. Не бойся. Скоро мы все равно встретимся в аду.