Пока дышу, надеюсь

***

Кай часто вспоминал своё детство. Прошло так много времени, но его ненависть к отцу не притуплялась даже спустя года. Он презирал его всем сердцем и собирался унести эту ненависть с собой в могилу. Ты должен избавиться от неприязни к нему, часто повторяла мать, замазывая синяки на лице и пряча ушибы за мешковатой одеждой. Он ведь твой отец. Ты появился на свет благодаря ему. В такие моменты Кай едва сдерживал истеричный смех и ругательства. До чего некоторые женщины глупы. За что он должен благодарить этого тирана и пьяницу? За сломанные ребра? Выбитые зубы? Шрамы и синяки? Может, он должен благодарить его за уничтоженную самооценку? Чувство собственного достоинства? Мать по-прежнему просила бы его быть благодарным отцу, узнай она, что родной сын по ночам раздвигает ноги перед каждым встречным, чтобы не умереть с голоду? Лишь бы не унижаться и не просить денег у этого спившегося ублюдка. Впрочем, о каком унижении могла идти речь. Годы стерли всю его гордость в порошок. Каждый взгляд в зеркало вызывал у него тошноту, приступы паники и злость. В себе он видел отца. Его волосы, его нос, его скулы. Видел мать. Ее глаза и ее покладистый покорный характер. Всю свою жизнь Кай пытался выдворить из себя «наследие» матери. Пытался быть грозным, непокорным, самоуверенным! Однако, как любил поговаривать отец: как бы рыба ни хотела, ноги ей не отрастить. И тем не менее он не оставлял надежд перемениться, стать другим человеком. И однажды Авис такую возможность ему предоставил. Но лишь одно Кай не учел. Как бы силен он ни был, сила на характер никак не влияла. Может, по этой причине его тянуло к Осаму? По этой же причине он начал восхищаться Федором с первой же минуты знакомства? Эти двое не церемонясь уничтожили бы весь мир ради любимых, а Кай, в свою очередь, думал бы о том, как спасти сотни, пожертвовав одним человеком. Когда Натан прилюдно казнил Арату и Ясунори, он содрогнулся. Но секундная вспышка гнева быстро уступила рассудительности. И все же Кай злился, заметив с каким облегчением люди начали вздыхать, услышав, что Унгольд убивать их не собирается. Будь их воля, они сами связали бы всех троих и преподнесли бы ему на блюдечке. Человеческая натура не меняется ни при каких обстоятельствах. — Остался один, — произнес Натан, брезгливо смахивая кровь Ясу с желтой кожаной куртки. Ее голова лежала в луже, с широко распахнутыми глазами. Пепельные волосы выпачкались в грязи, лицо было искривлено в жуткой предсмертной гримасе. Голос Накахары сорвался от криков. Его руки мелко дрожали, с ободранных об асфальт пальцев капала кровь. Он смотрел на лицо сестры и, ополоумев, что-то бормотал под нос. Унгольд протер окровавленную ладонь о джинсы и спустился с поддона. Кай сгреб Чую за ворот рубашки и спрятал за свою спину. — Не глупи, Кай, — совершенный пренебрежительно махнул рукой. — Еще одна голова и все смогут вздохнуть с облегчением. — Ты его не получишь! Люди зашептались, и Кай затылком почувствовал их злость, направленную на него. Он посмотрел в сторону. Заложники глядели на них с пустыми безэмоциональными лицами. Кто-то стоял, сложив руки на груди, кто-то нетерпеливо топал ногой и громко вздыхал. Позади стояла толпа, готовая растерзать его, а спереди медленно наступал Натан, уговаривая его прислушаться к голосу разума. — Будь благоразумнее, малыш, — он улыбнулся. — Ты правда пожертвуешь сотнями жизнями ради одного человека? Отдай его мне и все закончится. — Отдай его! — крикнул кто-то и остальные подхватили клич. — Отдай его! Отдай его! — Скот… — выплюнула Рейко, пнув сапогом бордюр. Карма свесила голову, медленно теряя сознание. Молли, разъяренно расталкивая толпу, вышла вперед. — Что с вами такое?! — закричала она. — Вы отправляете этого юношу на верную смерть! Он же всего лишь… Хэнк закатил глаза. Он подошел к ней быстрыми крупными шагами и, замахнувшись, ударил кулаком в ухо. Молли упала на землю и больше не шевелилась. Чуя вздрогнул, его взгляд прояснился. Он вновь посмотрел на сестру, затем на тело Араты, вокруг которого уже собирались мухи. Не проронив ни слова, он, пошатываясь, обошел Кая и поковылял к Натану. — Чуя! — Эрскин схватил его за руку, но Накахара выдернул ее. — Делай, что должен, — проговорил он хриплым голосом, рухнул на колени, перед наковальней и положил на нее голову. — Не смей так поступать! — крикнула Рейко, придерживая обессилевшую Карму за талию. — Никто здесь не достоин того, чтобы ты жертвовал собой! Она вскрикнула на полуслове и подняла горящие яростью глаза. Камень, брошенный кем-то из заложников, попал Карме в висок. Девушка пошатнулась, но устояла на ногах. Натан тем временем разглядывал Накахару с кислой миной. Покорность Чуи разочаровала его. Как-никак о бойком характере этого парня он был наслышан. Неужели все слухи оказались вымыслом? Впрочем, убивать его одним ударом он не собирался. Топор ржавый и если рубить будет кто-то из его людей, то наверняка не отсечет голову с первого раза, подумал он, подзывая Куро. Тот с радостью схватил топор и поставил одну ногу на наковальню, мстительно разглядывая мрачные лица военных. Некоторых из них он хорошо помнил. Они проверяли тела после обвала и убивали выживших. Куро, зализывая раны в убежище, часто представлял, как рано или поздно отомстит им. Но больше всего он ненавидел Осаму. Этого чертового предателя, из-за которого под камнями погибли почти все его друзья и младший брат. И после всего Натана они называют чудовищем? Разве он отнял так много? — Скажешь чего напоследок? — спросил он, коснувшись холодным лезвием топора шеи Накахары. Чуя закрыл единственный глаз, чем разозлил Куро еще сильнее. — Аа-а, смелый, значит? Может, мне тогда сначала отрубить тебе ноги? Или вырвать язык, раз ты им не пользуешься? — Куро! — теряя остатки терпения гаркнул Натан, поняв, что сдерживать Кая больше не получится. И с каких пор его характер так переменился? — Долго еще возиться будешь?! Куро замахнулся и опустил топор.

***

Чуя охнул, когда костлявый хвост обхватил его поперек груди и отбросил в сторону. Раздался звук удара металла о металл и полетели искры. Все удивленно подняли головы, услышав рев. Химера перепрыгнула со стены на вышку, а с нее приземлилась на землю, размозжив огромной лапой череп Куро. Дазай спрыгнул со спины зверя и многие, увидев его глаза, ахнули в ужасе. В эту же минуту раздался скрип шин. Поднимая облако пыли, в убежище заехал грязный пикап и резко затормозил возле военных, чудом не придавив их. Сначала из машины вылез Федор, снимая зловонную жижу с волос, затем Аксель, с глубокими язвами на лице, под которыми при желании можно было разглядеть кости. — Вернулись… — сквозь слезы прошептала Рейко и медленно осела на землю из-за внезапной слабости в ногах. Она закрыла лицо ладонями и вдруг горько заплакала, испытав легкость на душе с появлением совершенных. Федор похлопал ее по макушке и прошел мимо. Дазай стоял неподвижно, глядя на тела отца и Ясунори. Люди не ликовали с возвращением лидера. Лагерь был все еще заминирован. Угроза висела над головой каждого из них. Надумай Натан нажать на кнопку, и даже тысяча совершенных не спасли бы им жизни. Митч и Цубаса бросились бежать, увидев зверя, однако химера настигла их в два прыжка. Одного она проглотила целиком, а второго разорвала и умчалась с туловищем в пасти. Всякий, желавший повторить побег этих двоих мигом передумал. Не испугались, пожалуй, только единицы, которым прежде доводилось видеть питомца совершенного возле лагеря. — Долго же вас пришлось ждать! — воскликнул Натан, высоко подняв руку со взрывателем. Достоевский, не обратив на него внимания, поравнялся с Осаму. Увидев тела на земле, он побледнел. Пожалуй, впервые за всю свою жизнь он не знал, что сказать. Аксель в глубоком замешательстве разглядывал обезглавленный труп Араты. Много лет назад они познакомились в Ависе. Аксель работал телохранителем Клауса и часто сталкивался с ним по работе. Арату он уважал и всегда был рад провести в его компании час-другой. В основном они обсуждали опыты, проводимые в закрытой лаборатории, новобранцев, Альбрехта и его больной фанатизм, связанный с мутациями. Бывало, Арата составлял Акселю компанию, пока Альбрехт, бурча себе под нос, пытался подлатать его тело. «Этот мелкий поганец совсем не контролирует свой язык! — бывало, жаловался старик на Федора. — Всего четырнадцать лет, а уже заноза в моей заднице! Не верю, что Клаус просто так отдаст тебя ему!». Арата закатывал глаза и все посматривал на часы, мечтая сбежать подальше из этой холодной, пахнущей спиртом и химикатами лаборатории. Однако, несмотря на всю свою неприязнь к этому месту, он безропотно сидел в кресле, периодически ловя на себе извиняющийся взгляд Акселя. Этот парень был немногословен, одинок и совсем не умел налаживать контакты с людьми. Много лет назад Альбрехт собрал его по частям, после того как бедолаге оторвало взрывом мины обе ноги и руку. Арату всегда съедало желание узнать, сколько в нем осталось от человека. Альбрехт полностью перекроил его, оправдываясь благими намерениями и желанием помочь. Он никогда не распространялся о своих методах лечения, но ответ всплыл наружу сам спустя несколько лет. Аксель не старел. Переменился настолько, что собственные родители отказались от него, перестав узнавать в этом юноше своего ребенка. Пожалуй, лишь Арата не пугался его вечно угрюмого вида. Они могли молчать часами, но не испытывали неловкости. Порой они играли в карты, временами в шахматы и судоку, а как-то Арате удалось заставить его улыбнуться. «Когда я сделаю это во второй раз, ты купишь мне пиво, сказал он тогда, довольный проделанной работой. Аксель пожал плечами и ответил: вам не обязательно ждать так долго. Я и так могу угостить вас пивом. «Ты так ничего и не понял…». На секунду взгляды совершенных встретились. Дазай развернулся и Унгольд поежился, увидев его лицо, подвергнувшееся мутации. На него смотрели несколько пар желтых глаз, источавшие лютую нечеловеческую злобу. Внезапно все трое сорвались с места. Натан в недоумении выше поднял руку со взрывателем. — Вы хоть знаете, что это такое?! — в бешенстве закричал он, не ожидая столь безрассудного поведения от них. Как они смели угрожать ему, когда в его руках были сотни жизней? Дазай пугающе быстро оказался рядом и крепко сжал его шею, впившись острыми когтями в кожу. Лицо Натана покраснело, вены вздулись на лбу и шее от недостатка кислорода, однако все его попытки вырваться были тщетны. Даже со всей своей силой он не мог разжать чужие пальцы даже на сантиметр. Вдруг кто-то схватил его за ноги и оторвал от земли. Хэнк стянул бейсболку и начал пятиться назад, увидев, как совершенные на глазах у сотни людей разорвали Унгольда. Ударившись о кого-то спиной, он испуганно обернулся и увидел Спенсера. Тот глупо улыбался, держась за сломанный нос. — Шепелявый болван! — он пнул его в живот и вытащил пистолет из кобуры. — Чего все застыли?! Стреляйте! Босса такой царапиной не убить! Поднялся шквал выстрелов, и все бросились врассыпную, более не обращая внимания на угрозы Хэнка. Все вокруг перемешалось. Кто-то успел убежать, кто-то поймал шальную пулю, а кто-то прятался за стенами и машинами, либо, перепугавшись, сидел на месте, зажав уши руками. Рен вытерла глаза и наконец поднялась. Хибаяши и Уинсли, рискуя жизнями, хватали раненых и заносили в ближайший дом. Кай куда-то исчез вместе с Ацуши и Чуей. Лишь заложники стояли на месте с нарастающей тревогой в глазах. Федор, однако, никому помогать не торопился. Какое-то время он разглядывал людей, которых Натан грозился взорвать, а затем поднял с земли оторванную руку Унгольда. Она все еще крепко держала взрыватель, из-за чего Достоевскому пришлось разжимать каждый палец. Дазай, не замечая летящих в него пуль, совершенно обезумев превращал лицо Натана в кровавое месиво. Он яростно колотил его до тех пор, пока в земле не образовалась дыра. Тело Унгольда дернулось, словно в конвульсиях и затем начало восстанавливаться, регенерируя оторванные части тела. Дазай отвел красные от крови волосы с лица, одарил Унгольда жуткой улыбкой и резко ударил его по губам. Тот захрипел и зашелся в кашле, подавившись собственными зубами. Аксель какое-то время с отвращением наблюдал, как Осаму, просунув пальцы Унгольду в рот, намеренно медленно тянет его челюсть в разные стороны. Докричаться до него было невозможно. Он ждал несколько секунд и как только начиналась регенерация, вновь и вновь принимался истязать его тело. Аксель спрыгнул с поддона и вытащил катану, решив помочь военным, пусть и без особого энтузиазма. — Может, все-таки освободишь нас?! Федор приподнял бровь и взглянул на заложников. Их лица были перекошены от страха и злости. Конечно, ведь развернувшая перед ними картина никого не могла оставить равнодушным. Он потер висок и начал разглядывать людей более пристально, не торопясь что-либо предпринимать. Нечитаемый взгляд падал то на одно лицо, то на другое, под нарастающее недовольство. — Есть еще один взрыватель! Найди человека, у которого он находится! — буркнул кто-то приказным тоном. Достоевский начал улыбаться, а затем разразился истеричным хохотом. Аксель, брезгливо отпихнув от себя труп Хэнка, в недоумении посмотрел на друга, затем на заложников. И причина его веселья стала очевидна. В прошлом Дрейк часто злился из-за заговоров в лагере и потратил немало времени, пытаясь развязать этот змеиный клубок. Однако стоило ему подумать, что он вышел на след заговорщиков, как те уже на следующий день меняли привычный маршрут и круг общения, а все найденные им улики и подслушанные разговоры казались настолько несущественными, что Федор на все его просьбы подключить к расследованию совершенных, давал отказ. Если я начну отлавливать всех, чье мнение не сходится с моим, то мне придется бросить за решетку половину лагеря, говорил он, лениво покачиваясь в своем кресле. Кима раздражал пофигизм Федора. То, с какой беспечностью он реагировал на ситуацию в лагере. Однако причина его спокойствия была отнюдь не в пофигизме. Достоевский здраво оценивал их силы и возможности. Если формирование мелких группировок, ночные споры и заговоры приносили им чувство удовлетворения, то нарушать их идиллию он не собирался. В конце концов, не воспользуйся Натан этими идиотами, возомнившими, что они владеют ситуацией, то наверняка натравил бы на лагерь монстра, которого в итоге припас для них. Развернись ситуация иначе потерь было бы гораздо больше. И все же стоило отдать Унгольду должное. Он собрал всех предателей вместе, выполнив черную работу за других. Федор, перестав смеяться, посмотрел на взрыватель в своих руках, а затем нажал на кнопку.

***

Когда мы заехали в лагерь, прогремел взрыв. Джейсон остановил грузовик, и все мы затаили дыхание, увидев разорванные на куски тела. Их было так много, что вся земля окрасилась в красный. Федор, залитый кровью с ног до головы, стоял в центре этого ада. Он не выглядел расстроенным, напротив, его лицо было безмятежно. Уинсли и Хибаяши, обливаясь потом, тащили раненных людей в лазарет на самодельных носилках. Военные сидели под тенью деревьев, глядя куда-то под ноги отсутствующим взглядом. Я вышел из грузовика и сразу споткнулся о чью-то оторванную ногу. Алек поймал меня одной рукой за военный жилет и, нахмурившись, прошел мимо. Я же какое-то время стоял на месте, не веря своим глазам. В нос бил сильный запах горелого мяса и дыма. Отовсюду доносились стоны, крики о помощи и топот ног. Аксель сидел на веранде, мрачно протирая подолом плаща лезвие катаны. Мимо меня прошли Хан и Дейзи с носилками, на которых лежал труп Кармы. На ней не было следов насилия. Никаких ран или порезов. Она выглядела так, словно немного устала и решила вздремнуть. Отрубленная нога спасла ее от заражения, но не уберегла от сепсиса. Джейсон, пошатнувшись, облокотился о колесо грузовика. Я же побрел дальше, с замиранием сердца разглядывая лица мертвых. Больше всего я боялся увидеть среди них Рейко. Федора тем временем окружили его люди. Он, стряхивая остатки паленой кожи с рубашки, отдавал какие-то распоряжения, время от времени взволнованно поглядывая куда-то в сторону. После случившего во вражеском лагере мне было стыдно показываться ему на глаза, и потому я прошмыгнул мимо, но замер на полпути, увидев Алека, склонившегося над Осаму. С его волос и лица капала кровь. Он был вымотан и едва держался на ногах, что было совсем не удивительно. Бой выдался не из легких и, признаться, пользы в ней от нас не было никакой. Осаму перебросил меня через ворота, и лишь благодаря ему я избежал страшной участи быть съеденным. Однако сам Дазай был вынужден подставиться добровольно, чтобы ранить эту бесформенную тварь, сметающую все живое на своем пути. Неоднократно слышал, что болевой порог у совершенных гораздо выше, но разве это как-то помогло ему, когда кислота разъела его заживо? С содроганием вспоминаю первые секунды, когда он продырявил живот этого чудовища и вывалился наружу. — Осаму… остановись. Услышав голос Александра, я подошел ближе, насколько мог, и тут же отшатнулся, увидев изуродованное тело. Голова незнакомца была вбита в землю, а грудная клетка раскрыта, словно крылья птицы. Осаму, казалось, впал в безумие, и я решил повременить с благодарностью, заметив, что труп начал шевелиться. — Юдай! Хватит прохлаждаться! Бери носилки!

***

— Осаму… остановись. Дазай оттолкнул Алека и вновь занес руку для удара, но Камински схватил его за запястье. — Отпусти! — Ты уже отомстил ему. Достаточно. — Я сказал — не лезь! — Дазай в гневе вырвал руку и замахнулся, но его кулак замер перед лицом Алека, а затем медленно опустился. Камински сел рядом, разглядывая тело Натана. Унгольда он знал много лет, и тот не понравился ему с самой первой минуты знакомства. В нем чувствовалась фальшь, зависть, угодливость и двуличие. Он всегда тенью ходил за Альбрехтом, мечтая однажды занять его должность, однако сам старик его таланты считал посредственными, а ум «запертым в страницах книг». Конечно, это сильно коробило гордость Унгольда, но он никогда не позволял злости просочиться наружу, так как был помешан на своей репутации. Однако однажды осечку он все-таки дал. Это было много лет назад, когда Федор позвал Алека в лабораторию, чтобы показать ему искусственно выведенный вид кроликов. В них не было ничего особенного, кроме необычного окраса, но Федору нужен был только повод, чтобы вытащить захандрившего Алека из больницы. В тот день они и столкнулись с Натаном. Альбрехт умом Федора восхищался и все не оставлял попыток вовлечь его в свои научные работы. И чем больше старик нахваливал его ум и таланты, тем темнее становилось лицо Натана. Весь разговор Алек наблюдал, как тот нервно щелкал ручкой, сжимал челюсти и приторно улыбался. Позже Камински поделился своими наблюдениями с Федором. Но для него слова Александра открытием не стали. О гнилой натуре Унгольда знали даже люди, с кем этот высокомерный тип никогда не контактировал в компании. Ассистент из него неплохой, часто повторял Альбрехт, но выше ему не подняться. Алек тяжело вздохнул и поднял глаза на Осаму. Покрытый кровью с ног до головы, он сидел неподвижно, сгорбившись, а затем поднялся, отыскал тело отца и обессилено упал на колени. Аксель не умел выражать сочувствие или подбадривать друзей, поэтому решил просто унести восстанавливающийся труп Натана, чтобы Осаму не набросился на него вновь. Федор, раздав указания, отпустил людей и подошёл к Камински. — Нет никаких мин, — сказал он тихо. — И второго взрывателя тоже. — Значит, все эти люди… — Да, — Достоевский приложил ладонь ко лбу и задрал голову вверх. Солнце стояло в самом зените, и из-за жары вокруг поднимался смрад. — Сами повесили на себя взрывчатку. Запасы в казармах никому не дают спокойно спать по ночам. — Интересно, что им все-таки пообещал Натан? — Все гораздо сложнее, — с грустью ответил он, глядя на Осаму. — Я поговорю с ним. Найди Кая и узнай, как там Чуя. А еще лучше отведи к Рен. Хан говорит, парень свихнулся. Но Хан не врач, а всего лишь бывший механик. Алек хотел возразить, но даже он знал, когда спорить с Федором не стоило.

День… уже не знаю какой. Хотя, есть ли разница? Сегодня наблюдал, как близнецы сражаются с мутированным. Это было нечто! В их компании мне почему-то уютно. Без обиняков, Ацуши, но в нашей старой компашке я каждый день был как на иголках. То Осаму повздорит с Чуей, то Ясу с тобой, то я с кем-то из вас. И весь следующий день играем в молчанку. С близнецами я словно… на своем месте? Хиде очень интересный собеседник. Мы можем говорить часами, не замечая, как пролетает время. Когда наступают вечера, мы разводим костер, готовим еду, а затем Хидеки берет какую-нибудь книгу и начинает ее читать вслух. У Риньи вошло в привычку постоянно ложиться на мои колени. Сначала меня это раздражало, а потом… я свыкся. Он словно кот. Их тоже невозможно прогнать с места, которое они облюбовали. Надеюсь, у тебя все хорошо. Насколько это может быть с твоими… Извини, мне все еще тяжело говорить об этом. По крайней мере теперь ты в безопасности. В убежище много совершенных. Вот бы еще люди не были такими подлыми интриганами. Держи ухо востро, дружище. Рюноске Акутагава.

Достоевский поднял с земли голову Араты, бережно положил ее возле трупа и сел рядом с Дазаем. Оба молчали. Лица Осаму Федор не видел за волосами, но заметил, как того шатает, словно он вот-вот свалится от истощения. Даже у совершенных был предел, а сегодня Осаму едва не достиг своего лимита. Зверь Натана каждого из них убил несколько раз, а регенерация отнимала много сил и усиливала голод. Федор протянул руку, осторожно отвел белые волосы в сторону и придирчиво взглянул на его лицо. От мутации не осталось и следа, тем не менее Достоевский переживал, что когда-нибудь он не сможет вернуться в прежнюю форму, если будет злоупотреблять своей жизнью. Вирусу нет разницы, как выглядит совершенный. Он словно компьютер, который фиксирует полученные травмы и делает все возможное, чтобы защитить носителя. Федор положил руку на колено, подобрал прутик, лежащий возле треснутого бордюра и начал водить им по земле. — Когда умер мой отец, я ничего не почувствовал. Была только грусть, да и та прошла со временем. Я долгое время винил себя за это, но потом начал думать, в какой момент все пошло не так. Отец никогда не относился ко мне плохо. Все время одаривал дорогими подарками, нахваливал, посвящал в детали своей работы и пророчил мне великое будущее. Я переворошил все свои воспоминания вверх дном, пока не вспомнил одну занимательную фразу: мы не ошиблись, выбрав тебя. Ни для кого не было секретом, что родители не могли иметь детей и взяли меня из приюта. И клянусь, я любил их. Любил вплоть до той роковой фразы. А потом… все мои чувства к ним исчезли, как по щелчку пальца. Я понял по выражению лица, что мой отец осознал, какую глупость произнес. Не исключаю, что он оговорился, а может, и вовсе имел в виду что-то другое. Но важно не то, как он это преподнес, важен был смысл этих слов. А смысл в том, что приемный ребенок никогда не заменит родного, — Федор сломал прутик и отшвырнул его. — Твой отец любил тебя, Осаму. Не знаю, как часто он говорил тебе эти слова при жизни и говорил ли вообще, но ты был очень дорог ему. Если бы ты знал, как часто он вспоминал тебя. Говорил о тебе… — совершенный вымученно улыбнулся. — Иногда я слушал его и думал, почему тебе достался он, а мне человек, радующийся удачному выбору ребенка. Ведь детей не должны любить за выдающийся ум или красивую внешность. Их должны любить просто за то, что они есть… По щекам Осаму скатились слезы. Он вытер их рукавом рубашки, размазав засохшую кровь по лицу. Но все было бесполезно. Сколько бы он ни тер глаза, слезы все капали и капали. Федор схватил его за руку и притянул к себе. — Не от того человека ты прячешь слезы, — произнес он, опустив ладонь на его макушку. Дазай уткнулся лицом в плечо совершенного и громко закричал. Птицы встрепенулись и взлетели. Федор вновь посмотрел на небо и на слепящее глаза солнце. Дождь сегодня не помешал бы.

***

Он прижал к груди небольшой букет из свежесобранных гортензий, тихо цокнул, пролив на себя немного воды из стеклянной банки, и толкнул ногой дверь. Та отъехала в сторону, издав тягучий громкий скрип, из-за чего он замер на секунду, зажмурив один глаз. Однако никто не отреагировал. Резкий порыв ветра приподнял прозрачный тюль, и песок на подоконнике посыпался на пол. В комнате стоял легкий полумрак, в нос бил резкий запах лекарств, табака и сушеных трав. Дазай положил гортензии на подоконник, вытащил из вазы увядшие розы, вылил старую воду через окно и взял банку, которую принес с собой. Замена цветов отняла у него не больше пяти минут. Закончив с делами, он прислонился к подоконнику, безразлично разглядывая прохожих, а затем полностью отодвинул шторы и тюль, впуская больше солнечного света. — Мы наконец-то почистили лагерь, — сказал он шепотом, стряхивая несуществующую пыль с ладоней. — Провели шланг через ту щель в стене, ну и… смыли все. А то вонь стояла невыносимая и мух развелось… Осаму повернулся, посмотрел на Накахару, лежащего на кровати лицом к стене и, нервно смахнув волосы с лица, начал расхаживать по комнате. Федор ей почти не пользовался, разве что порой пополнял книжную полку прочитанными книгами. Они всегда казались Дазаю слишком скучными, заумными и невероятно нудными. Тем не менее он около получаса разбирал их, разглядывал обложки и читал аннотации. Но вскоре это занятие ему наскучило. Он поднялся с пола, поднес стул к кровати и сел, поджав под себя одну ногу. На стоящий возле кровати штатив опустилась бабочка, а затем перепорхнула на плечо Дазая. Тот долго сидел неподвижно и вскоре начал клевать носом от безделья. Спустя еще полчаса он резко встрепенулся из-за собачьего лая и потер красные от недосыпа глаза. Тишина в комнате давила. — Ясу и отца похоронили вчера, — произнес он, снимая кошачью шерсть с брюк. — Мы хотели подождать еще немного, но уже неделя прошла. Разложение, запах, сам понимаешь… Правда, я так и не нашел в себе сил сходить. Трусливый поступок, я знаю. Но… я пока не готов проститься с ними. Может, потом сходим вместе? Я возьму с собой цветы. Ясу всегда любила розы. А отец… Если подумать, я вообще о нем ничего не знаю, — Осаму поправил ногой подвернутый угол ковра и откинулся на спинку стула. С лампочки свисала клейкая лента, с несколькими прилипшими к ней мухами, и Дазай сразу вспомнил мать. Она эти штуки на дух не переносила, так как они портили весь вид комнаты. — Если ты не хочешь, то все в порядке. Я не настаиваю… — в его голосе звучало отчаяние. — Просто… поговори со мной, Чуя. Скажи хоть одно слово… Из коридора стали доноситься голоса. Спустя несколько минут дверь открылась и на пороге появился Федор. На плече у него висело полотенце и с волос капала вода. Вот уже несколько дней не было дождя. В обед пекло так, что на асфальте можно было разбить яйца и приготовить омлет. Шланг в итоге так и оставили протянутый к главным воротам, и в течение дня туда приходило немало людей, чтобы просто поплескаться и побрызгаться водой. Федору не повезло в этот момент оказаться рядом. Воздыхательниц у него было много и одной из них хватило смелости окатить лидера холодной водой. Достоевский их веселья не разделял, но и портить настроения девушкам не хотел, особенно после пережитого недавно. Он проскочил мимо озорниц, под их звонкий смех и веселые крики. — Что ты здесь делаешь? — хмуро спросил он, увидев сидящего на стуле Осаму. — Разве я не сказал тебе отдохнуть? — Я не устал. Федор приподнял бровь. — Ты в курсе, что скоро копы будут останавливать тебя на улице и осматривать мешки у тебя под глазами? Дазай фыркнул. — Ты напрасно беспокоишься. Достоевский прислонился к стене и сложил руки на груди. Накахара со дня смерти Ясунори не произнес ни слова, и тем не менее Федор больше переживал за Осаму. Он не спал с того дня, как погибли Ясу и Арата. Часами напролет сидел возле кровати Чуи, разговаривая в пустоту, либо занимал себя другой работой. Взгляд у него был вымотанный, немного безумный, а в глазах стоял лихорадочный блеск. Достоевский всю неделю наблюдал, как он избегает разговоры об отце и Ясу, делает вид, что спокоен и собран, а в глазах черная ярость. Еще несколько дней в таком же темпе и он наверняка сорвется. Если не от переполнявшей его злости, то точно от голода. — Я так не думаю. Федор схватил удивленного Дазая за руку и поволок в другую комнату через весь коридор. Алек застыл возле лестницы и прижался спиной к стене вместе с подносом, на котором лежал горячий обед для Чуи. Накахара, конечно, к нему даже не прикоснулся бы, и все равно Александр на протяжении всей недели упрямо продолжал готовить для него. — Отпусти! — Осаму резко дернул рукой, но хватка Федора была сильнее. Он завел его в небольшую комнатушку, толкнул на диван и сел рядом. Дазай вновь принял попытку подняться, но совершенный пригвоздил его взглядом и подвернул черный рукав рубашки. — Ешь. — Что… — изумился Дазай. — Не бойся. Трахать я тебя не буду, — раздраженно съязвил он. И Осаму на несколько секунд лишился дара речи, вспомнив, в каких отношениях прежде пребывал с этим человеком. Он отчего-то покраснел и смутился, чем вызвал у соседа смешок. — Не думай, что я позволяю каждому встречному перекусывать собой. Но такими темпами ты можешь снова… потерять себя. — Федор прав. На пороге появился Александр. Он неловко прочистил горло и отвел взгляд в сторону. — Если ты не против, сегодня Федя посидит с Чуей. А тебе нужно поспать. — Я так не думаю! — резко ответил он, но увидев глаза Александра, сразу пожалел о своей грубости и поник. — Пожалуйста… — Камински взволнованно потер ладонь большим пальцем. — Сделай это ради меня.

***

Прошла неделя, а судьба Натана все еще не решена. Его хорошо охраняют, но от этого не легче. Как спать по ночам, зная, что этот убийца где-то рядом? Рейко.

Не было никаких мин, никакого дополнительного взрывателя. Эти люди повесили на себя взрывчатку и выдали себя за заложников. Молча смотрели, как Натан убивает наших людей и не выразили ни единого слова протеста. И все ради чего?! Ради просроченного шоколада? Банок тушенки и хлопьев? Ради того, чтобы сместить единственного человека, который знал, как о них позаботиться? Федор убил их всех:детей, женщин, стариков, мужчин. И немногие поддержали его решение и жестокость. Почему он не отнял хотя бы детей? В чем провинились они?! Федор сказал, что они знали, на что идут и чем рискуют. Сказал... что надо нести ответственность за свои решения, но не слишком ли это жестоко? Может, правду о них говорят. Совершенные обменяли душу на силу. Хан.

Федор поставил поднос с едой на прикроватную тумбу и встал в центре комнаты, опустив руки в карманы брюк. Больше всего на свете он ненавидел утешать людей, поддерживать скучные беседы и изображать заинтересованность. И как он должен разговорить парня с глубокой депрессией, если это не удалось даже его возлюбленному? Впрочем, он сам был виноват в своем положении, так как никогда не мог отказать Александру. Достоевский подошел к окну, вытащил из кармана сигареты и закурил. В комнате пахло гортензиями, травяным чаем, рыбой и немного картошкой. Запах рыбы он не переносил с детства и потому едва подавил соблазн выбросить тарелку через окно. В его воображении тут же возник образ Алека, стоящего возле плиты с ножом в одной руке и рыбой во второй. Страшно было представить, как долго он решался ее убить. Пожалуй, даже к людям он не бывал настолько жалостлив, как к животным. Федор почувствовал легкий укол совести. Он глубоко затянулся, стряхнул пепел с сигареты под окно и, подпрыгнув, сел на подоконник, наблюдая за необычным контрастом. На улице было тепло и солнечно. Кто-то нарисовал член на его пыльном пикапе, наверняка Пирожок и его шайка. Мимо прошел Хан, толкая тележку с кирпичами. Небо было чистым, за исключением крохотного облачка, которое ему захотелось стереть пальцем. Он выкурил одну сигарету, вторую, третью. Время тянулось тягуче медленно. Устав сидеть на одном месте, Федор спрыгнул с подоконника, повернул стул и сел, закинув руки на спинку. Он сидел не шевелясь больше часа, разглядывал рыжую макушку и курил. — Если тебе интересно, куда подевался Осаму, его увел Алек, — он сощурил фиалковые глаза и, зажав сигарету зубами, стянул рубашку, на рукавах которой остались едва заметные капли крови. По взмокшей от жары спине пошли мурашки от прикосновения ветра. — Он ведь тоже потерял отца... — раздался слабый голос. Достоевский изумленно застыл с вытянутой рукой. Это были первые слова Чуи за всю неделю. — А я снова бросил его, когда он во мне нуждался. Федор поднялся со стула и присел на край кровати. — Каждый переживает утрату по-своему. — Ты бы его не бросил… — Обо мне мало кто столь лестно отзывается, и все же я бы не делал поспешных выводов, — совершенный оперся коленом о матрас и положил ладонь на его плечо. Накахара повернулся на спину, и Федор едва не содрогнулся, увидев его исхудавшее бледное лицо, огромные фиолетовые синяки под глазами, потрескавшиеся губы и тусклый взгляд. — Нет. Я знаю. С тобой все было бы иначе. Мне не следовало обременять его своими чувствами. — Я сделаю вид, что этого разговора не было, — ответил Федор. — Ты потерял сестру и за тебя говорит горе. Чуя спрятал глаза за рукой, всхлипнул и поджал губы. — Не могу поверить, что ее больше нет… Теперь у меня совсем никого не осталось. — Неправда. У тебя есть Осаму. Есть друзья, которым ты не безразличен. Я понимаю, как тебе больно, но время лечит, как бы банально это не звучало. Боль не исчезнет, но… станет легче. Накахара вытер глаза краем одеяла и попытался подняться, однако сразу же упал обратно. Впервые за несколько лет знакомства Федор видел его таким слабым и сломленным. Сейчас он больше походил на тощего подростка, которого месяц продержали в подвале без еды и солнечного света. Он мазнул взглядом худые запястья, костлявые плечи и осунувшееся лицо. — Как вы вернулись так быстро? — бесцветным голосом спросил он, глядя на гортензии. — Поняли, что это была ловушка. Действовать пришлось… радикально. С твоего позволения подробности я пока пропущу, — Достоевский махнул рукой, отгоняя назойливую муху. Та сделала круг над их головами, села на вазу и расправила крылья. Совершенный выбросил бычок в окно и подпер голову рукой. Оставаться наедине с Чуей ему приходилось и прежде, однако сейчас он отчего-то чувствовал неловкость. — Раз тебе полегчало, я пойду. На подносе твой обед, обязательно поешь. Уверен, Алек сам ловил эту рыбу. — Спасибо… За все, — Накахара слегка приподнялся, опираясь на спинку кровати, и сжал ладонь Федора. — Не стоит благодарности. Чуя не был голоден, но он не мог позволить трудам Александра пропасть даром. Взяв поднос, он сел на подоконник и долго смотрел на улицу. На кирпичные стены, клумбы, деревья, дороги, машины и дома. Все эти места и предметы несли в себе неприятные болезненные воспоминания. Это убежище являло собой огромный склеп, в котором лежали его друзья и близкие. Он оторвал кусок рыбы и принялся его неохотно жевать. В течение всей недели у него назревал план, к осуществлению которого он наконец был готов.