Пока дышу, надеюсь

Всю неделю я чувствовал себя виноватым. Раз за разом вспоминал тот роковой день и проклинал себя. Если бы я только вовремя раскусил его ложь… Ацуши неоднократно пытался утешить меня, но какие слова могут снять груз такой вины? Я не достоин ни доверия, ни дружбы, ни любви. Может, отец был прав? Кай Эрскин.

Сегодня я впервые сел за стол и взял в руки дневник. Обычно записи за меня вносит Кай, но на этот раз мне захотелось все сделать самому. Наверное, никто не разберется в этом тексте, даже я сам, если бы внезапно прозрел. И тем не менее мне хочется написать все своей рукой. Что ж… Эта неделя потрясла всех нас. Хотя, чего врать? Меня она уничтожила, разбила и опустошила. Сначала Рю, мой дорогой Рю… теперь Ясу. Их смерти заставили меня задуматься, насколько непостоянна и хрупка человеческая жизнь. Я помню, как делил комнату с Рюноске, как мы сидели на окне, смеялись и курили. Помню, как часто спорил с Ясу. Как подтрунивал над ней, из-за ее чувств к Рен. Помню, как мы колесили по улицам, все вместе, в одной машине. Грабили торговые центры, надевали шмотки, которые нам совсем не подходили, танцевали с манекенами, разбивали витрины, крали вещи и крутые тачки. Чуя почти всегда сидел за рулем, а я, как его верный штурман, указывал ему на зараженных. Осаму, Ясу и Рюноске, эти три зануды, постоянно ворчали и возмущались, когда мы сбивали их и начинали хохотать. Да-а… были времена. Времена, когда мы все были вместе. Здоровые, веселые, еще не подозревавшие, через какие испытания вскоре пройдет каждый из нас. И я бы все отдал, чтобы вернуться в те дни хотя бы на час… Хотя бы на десять минут. Я бы всех обнял. Сказал бы, как сильно люблю каждого из них и как горд быть их другом. Но время неумолимо. Оно движется вперед, оставляя за собой лишь облако пыли и тяжелые воспоминания. Ацуши Накаджима.

Я спросила у Осаму, как бы он поступил, если бы Натан поставил его перед выбором. Он не раздумывал ни секунды. Я бы выбрал дорогих мне людей, ответил он. А если бы решалась судьба тысячи невинных людей, в свою очередь спросила я. На что он ответил: Неважно, Рен. Тысячи, миллионы, какая разница? Я всегда буду спасать тех, кого люблю. Судьба миллионов меня не волнует, как и их жизни. Ты, наверное, ждала другой ответ? Думала, он тебя утешит? Поможет свыкнуться с мыслью, что ты сделала правильный выбор? Мой отец умер из-за твоего решения. Ты считаешь, что спасла миллионы, а я считаю тебя убийцей. Ты отняла у меня единственного родного человека. Правильного выбора в такой ситуации нет. Рен.

Из нашей четвёрки остались только мы с Федором. Сначала ушел Дрейк, а за ним последовала Карма. Когда-то мне казалось, что мы бессмертны. Что ни одна пуля и никакая хворь нас не возьмет. Но человеческая жизнь так хрупка. Кто бы мог подумать, что однажды я буду плакать в одиночестве, вспоминая ушедших друзей? Мне не хватает Дрейка. Его смеха, его оптимизма и глупых шуток. Его молчаливого присутствия и тихих ночных бесед. Часто, сидя возле костра или где-нибудь на веранде, я по привычке поворачиваю голову в надежде увидеть его. Как он лежит, мечтательно закинув руки за голову или сосредоточенно чистит свои револьверы. Федор иногда зовет его и не замечает, а мы делаем вид, что ничего не произошло. Говорить о Карме у меня пока нет сил… Я едва свыклась с одной смертью. Рейко.

***

— Здесь очень уютно. — Правда? Федору эта комната не нравится. — Он всегда найдет повод поворчать. Осаму встал на пороге, разглядывая скромный интерьер комнаты. Камински протиснулся мимо, стянул коричневое покрывало с кровати и бросил его на спинку стула. Из распахнутых окон потянуло запахом бензина, горелым луком и розами, которые когда-то посадил старик Джонни вдоль дороги. Осаму подошел к окну и выглянул наружу. Пирожок и его шайка носились вокруг скамейки с самодельными деревянными мечами. На веранде спал Салем, растянувшись на любимом кресле Алека. Ему нравилось сидеть на нем по вечерам и читать. Правда, порой этого удовольствия его лишали комары и надоедливые мухи. Осаму, Федор и Чуя временами присоединялись к Камински. Приносили с собой книги, садились кто куда и приступали к чтению. Идиллия, однако, никогда не длилась долго. Они начинали переглядываться, беспричинно посмеиваться, пихать друг друга и хихикать, из-за чего Алек выходил из себя и прогонял всех троих. Салем перевернулся на спину и приоткрыл один глаз, словно почувствовав слежку. У лестницы на веранде лежали две мертвые мыши, саранча и кузнечик. Он всегда что-то приносил Алеку. А бывало, мог бросить добычу возле его ног и осторожно подтолкнуть вперед лапкой. Всех это умиляло, кроме Ацуши. Тот постоянно возмущался, что хозяин Салема он, и ни в какую не внимал словам друзей, что коты существа свободолюбивые. Накаджима бедолагу все время тискал, прижимал к груди и целовал по тысячу раз в день, несмотря на грозное шипение и попытки вырваться. Алек же, напротив, Салема почти не трогал. Только когда кот сам приходил к нему за лаской. Осаму улыбнулся и отошел от окна. Когда-то он тоже мечтал о кошке, а затем внезапно захотел собаку. Большую, слюнявую и тяжелую. Эти существа любят бескорыстно, каким бы грешным ублюдком ты ни был. Однако, едва набравшись смелости попросить у матери щенка, он внезапно передумал, подумав о том, что рано или поздно лучший друг умрет у него на руках. — Тебе нужно поспать, — напомнил Александр, присев на край кровати. Осаму валился с ног от усталости и недосыпа, но почему-то боялся заснуть. Тревога и паранойя не отпускали его всю неделю. Он беспокоился за Чую и боялся надолго отходить от него. Постоянно думал о Натане и способах раз и навсегда обезвредить его. Он переживал об Ацуши и неустанно думал об отце. Ноющая боль в груди не уходила. Она была с ним и днем, и ночью. Иногда ему хотелось плакать. Спрятаться где-нибудь в чаще леса и кричать. Кричать до тех пор, пока не охрипнет, пока не потеряет голос, пока не вырвет с корнями эту боль из сердца. Чувство сожаления медленно убивало его. Он думал о том дне, когда впервые в жизни решился сказать отцу, что любит его. Если бы ему только хватило смелости… Осаму повернулся к книжной полке, сделав вид, что его внезапно заинтересовала книга и быстро вытер глаза. Алек печально вздохнул. Если бы он только мог забрать хотя бы часть его боли, он бы сделал это не задумываясь. — Госпожа Ким Чжи Ен, рожденная в 1982 году? — вдруг удивленно спросил Дазай. — Где-то я уже видел эту книгу. — Да… у Рюноске. Он читал её когда-то, — неуверенно ответил Алек, наблюдая за его реакцией. Осаму упорно делал вид, что пережил смерть Акутагавы, но глаза, полные горечи, говорили об обратном. Он поджал губы и провел пальцем по пыльному корешку. — И про что она? Может, тоже почитаю когда-нибудь. — Про тяжелую женскую долю, — Камински забрал у него книгу и положил на край стола. Дазай тяжело сглотнул и принялся нервно разглядывать остальные книги. Он читал названия, но не запоминал их, бессознательно разглядывал цвета, страницы и потертые рваные корешки. Вся его выдержка, казалось, вот-вот рухнет, словно дамба, полная воды, и смоет его лживое спокойствие. Он медленно сходил с ума, считая себя виновником каждой смерти. Что бы он потерял, уделив когда-то Рюноске чуть больше времени? Акутагава протянул ему руку помощи, когда он в ней нуждался, но когда помощь потребовалась ему, он ушел, оставив его умирать в одиночестве. Если бы он был немного быстрее, Дрейк Ким не кормил бы сейчас червей своим телом. Если бы он взял Ацуши с собой в тот роковой день. Если бы он не ушел после ссоры с Чуей. Если бы он вернулся вовремя в лагерь… — Мне больно… — он прислонился плечом к книжной полке и безвольно свесил руки. — Я знаю, — Алек обхватил его лицо ладонями. — Но никто тебе не поможет, пока ты сам себя не простишь. Я могу бесконечно повторять, что твоей вины здесь нет. Мы не способны видеть будущее и предугадывать мысли. Смерть Рюноске — это его выбор. Ацуши и Чуя живы. Дрейк и Ясунори знали, чем рискуют. А твой отец… — Он пожертвовал собой ради этих неблагодарных выродков! Если бы он только знал, ради кого… Его смерть была напрасной! И как я должен смириться с этой мыслью?! Я не знаю, куда деть этот гнев! Как от него избавиться?! Алек не знал, что ответить. Осаму был прав. Все эти люди равнодушно наблюдали, как он поднимается на плаху и палец о палец не ударили, чтобы предотвратить бессмысленную смерть. — Твой отец знал, что делает. — Откуда тебе знать?! — Я в этом уверен. Да, эти люди поступили подло. Но если бы не жертва твоего отца, Натан бы убивал одного за другим, просто ради удовольствия. Если бы не твой отец… ты не успел бы спасти Чую. Он знал, что мы вернемся и выиграл для вас достаточно времени. Поэтому не смей говорить, что его смерть была напрасной. Осаму прильнул к Алеку всем телом и горько заплакал. — Я так и не сказал ему, что люблю… его, — произнес он, громко всхлипывая. — И уже никогда… не скажу. — Он и так это знал, — ответил Камински, мягко похлопывая его по спине. Лучи вечернего солнца, проникавшие сквозь открытое окно, согревали их, отражались бликами сквозь стеклянную люстру, создавая уютное цветастое свечение. Теплый ветер лениво врывался в комнату, переворачивал страницы раскрытой книги и ерошил их волосы. Алек молча разглядывал светло-розовые обои, выцветшие узоры на них и старые следы от ручки, оставленные когда-то Дрейком. Осаму все всхлипывал, уткнувшись носом в его шею, и обнимал так крепко, словно боялся, что он уйдет, оставив его наедине со своими демонами. Он никогда не плакал так сильно, захлебываясь собственными слезами, съедаемый болью и сожалениями. Однако с каждой минутой тиски, сжимавшие его сердце, становились слабее, и вскоре ему ужасно захотелось спать. Алек мягко отстранился, вытер рукавом его слезы и, щелкнув по покрасневшему носу, потянул его к кровати. — Ты ведь не уйдешь? — обеспокоенно спросил Осаму, робко схватив его запястье. — Чтобы я упустил возможность поспать? Он прилег рядом, но Дазаю все равно было неспокойно. Ему казалось, что Камински уйдет сразу, как только он заснет, и потому он повернулся набок и вновь крепко прижался к нему. Прежде им часто приходилось спать в одной постели, и потому они не испытывали смущения друг перед другом. Напротив, Осаму постоянно придумывал разные причины остаться с ним на ночь, и Алек никогда не возражал. Ему нравились их ночные беседы, нравилось, как Александр поворачивался к нему лицом, подпирал рукой голову и внимательно слушал его, кивая временами. Осаму любил его всей душой и боялся даже на секунду допустить мысль, что однажды его не станет. Они с Фёдором были обречены нести одно бремя. — Никак не заснешь? — раздался ласковый голос. Дазай зажмурился, почувствовав теплую ладонь на макушке. — Я знаю один действенный способ. Расскажи что-нибудь о прошлом. — Например? — спросил он удручённо. — Неважно. Любую историю. Наверняка тебе есть что вспомнить? Осаму переплел их пальцы и какое-то время молчал, мысленно вернувшись на несколько лет назад. Он вспомнил вечер жаркого лета, прекрасный закат, свою комнату и Чую Накахару, раскинувшегося на полу с самодельным веером. Двумя днями ранее они ходили рыбачить на озеро и сильно обгорели. Чуя шипел каждый раз, когда ложился на спину или снимал одежду. И в такие мгновения Осаму чувствовал легкий укол совести из-за того, что большую часть дня прятался в тени дерева, пока его лучший друг, съедаемый азартом, бегал от одной удочки к другой. — Да, есть кое-что, — он улыбнулся и закрыл глаза, пытаясь полностью воссоздать обстановку комнаты. — Летом у нас дома бывало очень жарко, а кондиционер все время ломался. В моей комнате его вообще не было, только слабенький вентилятор на полу. Бесполезный, пока не сядешь к нему вплотную. Чуя часто приходил ко мне с ночевкой, когда ссорились его родители. Я всегда возился со своим телескопом, а он лежал на полу и лениво листал журналы с девицами. Помню каждую деталь, каждую вещь в комнате, словно был в ней только вчера… — он перевернулся на спину и вытянул руку. — На прикроватной тумбе стоит небольшой проектор звездного неба. Кровать не заправлена, подушка валяется где-то на полу. Стула почти не видно за сваленной на нее одеждой, под окнами стрекочут сверчки, на подоконнике лежит электрическая ракетка, и время от времени раздается треск, когда комары садятся на нее. На потолке в углу небольшая паутина, а муха громко жужжит, пытаясь выбраться из нее. Я бы ей помог, но не хотел отбирать еду у мистера Бенетнаша. — Мистера Бенетнаша? — Так я назвал паука, который жил там, — ответил он. Алек улыбнулся. Дазай зажал одеяло между ног и снова повернулся. Его глаза медленно закрывались от усталости. — Чуя раздраженный лежит на полу… подставив лицо под теплый поток ветра. Помню, на нем были грубые бледно-зеленые шорты с огромными карманами и длинная белая футболка, волосы собраны на затылке, а выбившиеся рыжие пряди прилипли к шее. Он бросает мне один из своих журналов и говорит: эй, задрот, оторвись от своего телескопа и посмотри на что-то нормальное. Тебя совсем девки не интересуют? Тогда и сейчас меня интересовал только он… — Осаму молчал несколько минут, и когда Александр подумал, что он уснул, тот с трудом приоткрыл глаза. — Если бы я только мог уйти с ним в один день…

***

Впервые за всю неделю он почувствовал бодрость. Александр, как и обещал, никуда не ушел. Он лежал рядом, подложив ладонь под голову, и спал. Осаму потер глаза и огляделся. В комнате стоял полумрак, за окном тихо щебетали птицы. Стрелка на часах едва перевалила за пять. Утром в лагере всегда бывало тихо. Иногда он намеренно вставал в самую рань, чтобы пройтись в тишине и подышать еще прохладным свежим воздухом. Он широко зевнул, поправил одеяло на Алеке и осторожно свесил ногу, стараясь не разбудить его. Кровать скрипнула и совершенный замер, зажмурив один глаз. К счастью, Александр не проснулся, и он осторожно ступил на мягкий ворсовый ковер. Идею выйти через дверь он отмел сразу. Она скрипела так, что могла и мертвеца разбудить. На цыпочках он подошел к окну, приподнял тюль, взобрался на подоконник и спрыгнул вниз. Голуби, сидящие на дереве, перепорхнули на провода и расправили крылья. Стараясь не топтать цветочные клумбы и траву, Осаму подобрался к низкой калитке и перепрыгнул через нее. На вышке менялась смена. Юко Такада уже сидела на веранде в своем кресле-качалке. Дазай поприветствовал старуху, и та улыбнулась ему в ответ беззубым ртом. Салем пробежал мимо, гордо держа в пасти мертвую крысу. Совершенный проводил кота удивленным взглядом, представляя лицо Алека, когда он увидит подарок под дверью. Эта мысль его позабавила. Спустя десять минут он уже стоял перед домом Федора, и всю бодрость как рукой сняло. Он приоткрыл дверь и зашел в гостиную, раздумывая о том, как приободрить Чую. Он чувствовал себя ужасно виноватым за то, что оставил его на несколько часов. Тем не менее, разговор с Александром и хороший сон пошли ему на пользу. Впервые за долгое время его сознание прояснилось. Он быстро взобрался вверх по лестнице, собирая ладонью пыль с гладких деревянных перил, ненароком споткнулся о длинный красный ковер в коридоре и подошел к двери, проклиная уродливую бахрому на полу. Едва он успел занести руку для стука, как дверь кто-то приоткрыл с другой стороны. — Чуя?.. — Дазай на целую минуту потерял дар речи, а затем резко переступил через порог комнаты и обхватил его худые плечи руками. Вскоре он отстранился и начал взволнованно ощупывать его лицо, впалые щеки, скулы и тощие запястья. Выражение его лица менялось каждую секунду. — Как ты себя чувствуешь? Давно ты встал? Где Федор? Он должен был находиться здесь с тобой! — Осаму… — Чуя вяло улыбнулся. — Ты, наверное, голоден! Я сбегаю на склад и попрошу Юй Лань… — Осаму, — снова позвал он и сжал его щеки пальцами, из-за чего они смешно вытянулись трубочкой. — Я в полном порядке. Федор уже позаботился обо мне. Накахара кивком головы указал на поднос с пустыми тарелками. — Тогда почему он… — Ты спал. И я попросил тебя не будить. Это меньшее, что я мог сделать, — он ласково погладил его по щеке и подошел к окну. — Прости, что меня не было рядом. — У тебя был повод. — Как и у тебя! — крикнул Чуя. Увидев потерянное лицо возлюбленного, он тут же пожалел, что вспылил. Но как он мог оправдывать его? Неужели он совсем не злился? — Давай не будем об этом? Каждый реагирует на потерю родного человека по-разному. Сравнивать просто глупо. Кто-то впадает в депрессию, кто-то плачет сутками напролет, а кто-то уходит с головой в работу, пытаясь сбежать от реальности. Он обнял его со спины и положил голову на плечо. Чуя кусал губы, разглядывая голубые гортензии в вазе. Вроде, все было хорошо и тем не менее Осаму не отпускало тревожное чувство. — Ты прав. Ты и Ясу были смыслом моей жизни. Причиной просыпаться каждое утро и продолжать борьбу за жизнь. А теперь у меня остался только ты, — он повернулся и долго разглядывал его лицо. Такое родное и любимое. Он думал, каким бы оно стало через десять лет? А через двадцать? Каким будет он сам спустя столько же лет? С каждой минутой молчания беспокойство в глазах Осаму нарастало, что не осталось незамеченным. — Нам нужно поговорить, — сказал он, оглядевшись в поисках костыля. — Давай сходим на пруд? Это место мне осточертело.

***

С того дня она сильно изменилась. Стала груба и раздражительна. Она дает нам указания и на целый день запирается в своем кабинете. Рен никогда не умела плакать. Она не проронила ни слезинки, когда умерли ее муж и ребенок. Многие считают ее бездушной, но один Бог знает, что происходит за закрытой дверью. Хибаяши.

Джонни был крутым мужиком, только вот общение ему давалось плохо. Как-то я пытался помочь ему оттащить тела зараженных подальше от лагеря, а он дал мне гроздь винограда и велел убираться с его участка. Сказал, что я выгляжу как антилопа геренук, стоящая на задних ногах, и что пахнет от меня мамочкиным молоком. Как вообще выглядит антилопа геренук? Коннолли.

Я много раздумывал, зачем Осаму потребовался Орландо. Но однажды ворон спутал маршрут и принес записку предназначенную Накахаре Федору. Он прочитал ее с невозмутимым лицом, аккуратно сложил и с той же невозмутимостью попросил выколоть ему глаза. Я не всегда понимаю, когда он шутит, а когда нет… Аксель.

Ацуши как-то спросил у меня: Что потом ты делаешь с человеком, которого затащил в постель? Съедаешь его? Ну, как самка богомола после спаривания. Почему я все еще дружу с этим парнем? Кай Эрскин

На пруду было тихо в столь ранний час. Птицы сидели на ветках огромного старого клена и чистили перья мокрыми клювами. Вдоль всего берега лежали старые, покрытые мхом камни, а прямо над ними рос папоротник, длинные кусты которого свисали вниз, касаясь воды. Над разноцветными кувшинками и хвощем кружило темное облако мошкары. Чуя и Осаму стояли на деревянном мостике, глядя на свое отражение в зеленоватой воде. Кто-то оставил маленькие гладкие камушки на перилах, и Дазай взял один. Встав левым плечом к воде, он слегка наклонился, пытаясь бросить камень параллельно водной глади. Когда-то с Ацуши они соревновались в метании «блинчиков» и Накаджима был чертовски хорош. Обыграть его не удавалось никому. Брошенный камень отскочил от воды два раза и пошел ко дну. Чуя прыснул. — Просто делай, как Ацуши. Не думай. Осаму приподнял бровь. — Пожалуй, я воспользуюсь твоим излюбленным методом. Он махнул рукой и сбросил все камни в воду. — Эй! Когда это я поступал подобным образом? Он замолк, вспомнив все случаи, когда на грани проигрыша сбивал шахматы с доски. Да-а, он терпеть не мог, когда Дазай в чем-то его обыгрывал, а признавать поражение ненавидел еще больше. Впрочем, подобного почти не происходило. Он всегда и во всем бывал первый. Осаму из-за проигрышей не сердился, лишь смущенно улыбался и поздравлял его с очередным триумфом. И чем больше Чуя над этим размышлял, тем больше убеждался, что этот засранец часто ему поддавался. Он облокотился о перила и внимательно посмотрел на него. Все время, когда они оставались наедине, его съедало любопытство. Он хотел расспросить его о прошлом. О его кошмарах, из-за которых он почти каждое утро просыпался с криком и полдня приходил в себя. Однако Чуе хотелось, чтобы Осаму сам поделился с ним этой историей, без просьб и принуждения. — О чем ты хотел поговорить? В голосе Дазая стоял испуг. Накахара задумчиво крутил между пальцами лист клена, а затем бросил его в воду. — Давай уйдем? — Что?.. — Это место… Причиняет мне много боли, Осаму. Все здесь напоминает о них. Этот пруд, эти дома, улицы, беседки, все! Рано или поздно я сойду с ума, думая о каждой смерти, которую не смог… — Хорошо. Чуя резко повернулся. — Х-хорошо? — изумленно переспросил он, подумав, что ослышался. — Вот так просто? — Да, — Дазай перекрыл муравью дорогу пальцем и улыбнулся. — Знаешь… я ведь думал, что ты хочешь меня бросить. Всю дорогу сюда думал об этом, — он отпустил перила, шатаясь прошел весь мост, упал в траву и захохотал. Накахара разинул рот от удивления. — С чего бы мне тебя бросать? — С того, что причин у тебя достаточно, — ответил он, поджав под себя ноги. Что-то защекотало его ладонь, и он увидел муравейник, на который случайно положил руку. Муравьи бегали вокруг разрушенного дома, а некоторые уже ползли вверх по его запястью, покусывая кожу. Дазай тряхнул рукой и подвинулся в сторону. — И не лги мне, что не думал об этом. — Ты прав. Конечно, я думал об этом. А кто не стал бы? Я ведь постарею, Осаму… — Не начинай, прошу тебя. Чуя опустился перед Дазаем на колени и тоскливо улыбнулся. — Ты не понимаешь всей серьезности этой ситуации. Действуешь необдуманно. Говоришь необдуманно. Для тебя время застыло навечно, а вот я за ним угнаться не смогу. Лицо, которое ты видишь сейчас, рано или поздно изменится. Однажды я стану дряхлым седым стариком, а ты будешь все так же юн, все так же… — он обхватил его лицо пальцами и судорожно вздохнул, — прекрасен. Лицо Дазая потемнело. Он резко схватил его за запястье, и Чуя поморщился от легкой боли. — Откуда тебе знать о моих чувствах, чтобы судить о них? Я по пальцам могу пересчитать моменты, когда действовал необдуманно, и наш случай в этот список не входит. Я могу понять твою зацикленность на внешности. Честно, могу. Но и ты пойми, что для меня она не имеет никакого значения. Я буду любить тебя даже сгорбленным седым стариком. Мне без разницы, как ты будешь выглядеть через тридцать или пятьдесят лет. Я люблю тебя. Всего тебя люблю. Что я должен сделать, чтобы ты поверил и доверился мне? Ведь мне тоже… страшно. Я хочу прожить полноценную жизнь. Состариться и уйти вместе с тобой. И я не буду лгать о том, что все у нас будет прекрасно. Эти отношения принесут нам много боли и пропустят наши сердца через мясорубку, но даже так… я хочу броситься в этот омут с головой. Если ты согласен. Если ты позволишь… я буду любить тебя всю твою, нет, всю свою жизнь. Чуя взял его руки в свои и медленно поднес к губам. — Тогда решено. — Какая трогательная сцена! — Федор, все это время стоявший, прислонившись к дереву, захлопал в ладони. На его лице не было привычной надменной усмешки. Выглядел совершенный уставшим и подавленным. После недавнего разговора с Накахарой, он уже догадывался, о чем думал этот парень и оказался прав. Уход был вопросом времени. — Надеюсь, вы не будете против, если я испорчу момент. Он опустил руку в карман брюк, вытащил маленький стеклянный пузырек и бросил его Чуе. Накахара поймал его и озадаченно уставился на вязкую зеленую жидкость в нем. Сердце Дазая пропустило удар. Он вскинул голову в немом вопросе. Достоевский, глядя куда-то в сторону, поднес дрожащей рукой сигарету к губам. — Я предложил ему снова. В последний раз. — И он отказал, — догадался Дазай. — Федь… — Не нужно меня утешать. Это было очевидно с самого начала. Чуя оторвал взгляд от пузырька, с волнением осознавая, какой дар только что преподнес ему Достоевский. Он никак не мог подобрать слова, все они разом вылетели у него из головы. Выглядел он, наверное, тоже глупо. Всего минуту назад они с Осаму обсуждали будущее. Раздумывали о том, как уйдут из лагеря и найдут тихое спокойное местечко. Чуя бы солгал сказав, что сам никогда не думал об этом. Ему хотелось найти заброшенную хижину, где-нибудь на краю света, и провести в ней остаток своей жизни рядом с Осаму. Однако его все время удручала мысль, что однажды он останется там один, погребенный под холодной сырой землей. Почему он был в этом так уверен? Потому что сам поступил бы именно так. Ушел бы на следующий же день после похорон, потому что рано или поздно сошел бы с ума, каждое утро просыпаясь в пустой постели, в которой когда-то чувствовал его тепло, ласковые прикосновения и объятия. Впрочем, чем больше Осаму говорил ему о своих чувствах, тем больше он склонялся к выводу, что Дазай, в отличие от него, остался бы. Несмотря на всю ту боль, которую приносили бы ему воспоминания. Он каждый день приходил бы к нему на могилу, продолжал бы говорить с ним, делать вид, что ничего страшного не случилось. И этого Чуя боялся больше всего. И тем не менее… Осаму оттолкнуть он не смог. Как бы сильно ему ни хотелось оградить возлюбленного от боли и одиночества в будущем, он пошел на поводу у своего эгоизма и любви. Он хотел быть с ним. Хотя бы этот короткий отрывок его жизни. Разве они этого не заслужили? Но тут появился Федор и в один миг изменил их судьбу. Он чувствовал огромную, неописуемую радость, но вместе с тем вину и опустошение. Достоевский склеил его сердце, а свое теперь был вынужден собирать по осколкам. — Я даже не знаю, что сказать. Это… — Не нужно ничего говорить. Надеюсь, хотя бы вы будете счастливы. Только имей в виду, эта штука очень болючая. Он бросил окурок, придавил его ногой и собирался уйти, но Дазай и Чуя одновременно схватили его. Один за запястье, другой за край рубашки. — Не уходи, — прошептал Накахара. Федор натянуто улыбнулся и попытался высвободить руку, но он сжал его запястье еще крепче. — Я уже сказал, благодарить меня не нужно. А утешать тем более. — По-моему, сейчас утешение тебе нужно как никогда, — ответил Чуя. — И дело тут не в благодарности. Еще год назад Чуя Накахара ни за что не поверил бы, что полюбит этого человека. Да, именно полюбит. Его отношение складывалось из мелочей, которые накладывались друг на друга одно за другим. Их знакомство началось с неприязни. По крайней мере со стороны Чуи. О чем думал Федор тогда и сейчас он понятия не имел. Достоевский был закрытой книгой для него. Вскоре неприязнь переросла в ревность и ненависть, которая на протяжении двух лет травила его разум. Однако и с этими чувствами он со временем управился. Принял свои ошибки и отбросил гордость. В ту ночь, перед отъездом в Йокогаму, они впервые поговорили по душам, и Федор открылся ему с другой стороны. — Чуя прав. Просто посиди рядом с нами. Можешь не разговаривать, если не хочешь, — Осаму боялся, что он уйдет и весь остаток дня проведет в одиночестве. Что могло быть ужаснее? Собственные демоны съедят его заживо или сведут с ума. Самый большой его страх воплотился в реальность и Дазай понятия не имел, как ему помочь. Он любил Александра, понимал и уважал его выбор, и все равно не мог унять злость в сердце. Подул резкий ветер и деревья вокруг зашелестели. Несколько листьев клена упали в воду. Лягушки сидели на кувшинках, где-то под кустами папоротника громко квакали жабы. С мостом, который построил над прудом старик Джонни, это место походило на маленький островок, отделенный от всего мира. — Его ведь однажды не станет… — Федор закрыл лицо руками и заплакал. Осаму увидел, как слезы текут по его запястьям и волосы у него на затылке встали дыбом. Он никогда не видел, как плачет Федор. Какой бы ужасной и безвыходной ситуация ни была, он никогда не позволял себе быть слабым. Но то, что он видел сейчас, не на шутку потрясло его. Чуя подсел поближе и начал успокаивающе гладить его по спине. Дазай сидел по другую сторону, прислонившись головой к его плечу. Если бы на месте Александра был кто-то другой, все было бы проще. Но Камински… У этого человека был упрямый и несгибаемый характер. Если он что-то решал, переубедить его было невозможно. Если бы у Осаму был выбор, он тоже не задумываясь выбрал бы жизнь простого смертного. К чему бессмертие в таком мире? Бежать некуда. Скрываться тоже негде. На секунду он представил себя на месте Алека. Что бы сделал он, попроси его Чуя принять бессмертие? Остаться с ним в этом разрушающемся обреченном мире? Он не раздумывая сказал бы — да. Тысячу раз — да. Любовь Алека не была настолько же безумной, страстной и безудержной. А если и соглашаться на подобную авантюру, то только так. Объятый любовью и страстью к своему партнеру. — Я не мастер толкать красивые речи и подбадривать людей, но послушай, что я скажу, — произнес Чуя. — В сложившейся ситуации у тебя есть два выхода. Ты можешь каждый день до конца его жизни убиваться из-за того, что не в силах изменить. И тогда ты не заметишь, что отведенное вам время уйдет, как песок сквозь пальцы. А можешь прямо здесь и сейчас наплакаться вдоволь, а потом вытереть слезы и принять его решение. Оставаться всё тем же близким другом, оберегать его, как делал это всегда, и набрать столько счастливых воспоминаний, чтобы они грели тебя спустя сто и даже двести лет. Выбор за тобой. Федор поднял голову и посмотрел на Накахару красными заплаканными глазами. — Когда все… закончится, — осторожно продолжил Чуя, — обязательно отыщи нас. Неважно сколько времени пройдет. Мы с Осаму будем тебя ждать. Достоевский вытер глаза рукавом и неуверенно кивнул. Дазай нахмурился и взял его за руку. — Пообещай. Федор, пообещай, что отыщешь нас. — Обещаю.

***

Они стояли возле двух могил, взявшись за руки. Деревья тихо шелестели, на заросших клумбах сидели птицы и что-то клевали в рыхлой земле. На небе не было ни единого облачка и дул теплый ветер. Арата всегда говорил, что это к дождю. Осаму приложил ладонь ко лбу и поднял голову, морщась от яркого света. Чуя стоял неподвижно, разглядывая букеты красных маков. Надгробия были сделаны неумело. Чувствовалась рука того же мастера, что работал над надгробием для Дрейка. Он мягко высвободил руку и опустился на корточки. Мог ли он подумать много лет назад, что однажды будет стоять напротив могилы сестры? Он жалел о каждом моменте, когда был с ней груб, когда отталкивал ее, повышал голос, выставлял из своей комнаты и демонстративно игнорировал в школе. Как много драгоценного времени он пропустил по своей глупости и какой-то детской обиде. Ясунори не была виновата в неудачном браке родителей, в их отстранённости и неприязни к нему. Каким же он был дураком. Осаму, словно прочитав его мысли, сел рядом. Такова уж человеческая природа. Раскаиваться в поступках прошлого, когда уже не в силах что-либо исправить. Он прочистил горло и негромко заговорил: — Я знаю, что ты когда-то побаивалась моего отца. И, признаться, было за что. Ему стоило бы улыбаться почаще, — Дазай смешно поморщил нос. — Но мой старик неплохой человек, Ясу. Поэтому у меня к тебе небольшая просьба. Если там… на той стороне, что-то есть, что угодно, будь рядом с ним. Ему наверняка будет одиноко одному, но он никогда в этом не признается. Такой уж он человек. Держи его за руку и не отпускай. А я в свою очередь, буду крепко держать за руку твоего брата. Чуя улыбнулся, поцеловал его в щеку и нехотя поднялся. Дазай же горько вздохнул и провел ладонью по пыльному надгробию, затем коснулся пальцами криво вырезанного имени на нем. — Я люблю тебя, пап. Прости, что не говорил этих слов при жизни. Он медленно отнял руку, встал на ноги и посмотрел на Кая, терпеливо ждущего их. — Все уже собрались у ворот. Попросить их подождать еще немного? — Нет, — Дазай шмыгнул носом и бросил последний взгляд на могилы. Федор распорядился, чтобы их похоронили недалеко от пруда. Там, где росли высокие деревья, кусты папоротника и лианы, которые однажды поглотят две каменные плиты под собой. В это место часто приходила Ясунори, когда нуждалась в тишине или хотела поплакать без посторонних глаз. Арата, занятый делами убежища, редко мог урвать свободную минуту, но когда она выпадала, он приходил сюда поздней ночью, ложился на траву и долго курил, рассматривая звездное небо, которым так восхищался его сын.

Мы договорились использовать вирус после того, как покинем лагерь. Мне немного страшно. Я постоянно держу этот флакончик в кармане и думаю о той ночи в храме. Осаму уверил меня, что все будет иначе, однако я никак не могу избавиться от волнения. Но к черту этот страх. К черту боль! Я перетерплю что угодно, если это позволит мне навсегда остаться рядом с ним. Чуя Накахара.

Немногие знали, что они решили покинуть лагерь. У ворот стояли несколько человек, негромко переговариваясь. Бо Бин и Мана сидели на вышке, растерянно наблюдая за ними сверху вниз. Чуя держал Осаму за руку, а тот постоянно оглядывался назад, словно пытался высечь в памяти все, что видел. Это место было дорого ему, но и причиняло боль. Эти дома, улицы, скамейки и беседки, маленькие комнатушки и веранды несли в себе слишком много воспоминаний. Где-то он впервые поговорил с отцом по душам, где-то прогуливался с Ясунори под звездным небом. Она держала его за руку и постоянно говорила, что чувствует себя ужасно счастливой, когда он находит для нее время. Ему она всегда могла излить душу и даже признаться в том, чего никогда не сказала бы родному брату. В беседке Осаму частенько играл с Федором в шахматы. Временами к ним присоединялся Аксель и втроем они распивали чаи, словно бабки сплетницы обсуждая каждого, кто проходил мимо. Иногда он сидел на веранде вместе с Алеком и смотрел, как тот рисует. Это всегда бывали минуты тишины, спокойствия и умиротворения. С Рюноске они лежали в гостиной, на полу, и подолгу читали, порой обмениваясь комментариями. Они всегда выбирали книги, которые один из них уже читал. «Почему в этой книге все происходит так быстро, возмущался Дазай. Почему всем важным сражениям автор уделяет всего по несколько предложений? Неужели он настолько ленив?!». Рюноске посмеиваясь отвечал: «Эй, если бы автор был лентяем, он бы не написал почти тысячу триста страниц. Кому вообще интересно читать описания войны? В Амбере найдутся события и поинтереснее». С Ацуши Осаму становился самым заботливым другом. Они с Каем гуляли по лагерю, держась возле Накаджимы словно лакеи, готовые исполнить любой его каприз. Сначала Ацуши гиперопека друзей раздражала, но вскоре он вошел во вкус. И глядя на все эти места, где они когда-то останавливались, долго спорили и закатывали глаза от абсурдности его вопросов, Дазай хотел смеяться. — Значит, все, прощаемся? — спросил Кай. Он улыбался, но в глазах стояла печаль. — Надеюсь, не навсегда, — ответил Осаму, приобнимая Эрскина. — Пожалуйста, береги его. — Мог бы и не просить. Оба посмотрели на Ацуши. Тот стоял, уперев руки в бока, и хмурился. Он всегда так делал, когда пытался не заплакать. После того, как они рассказали ему о своих планах, он и бровью не повел, однако весь оставшийся вечер ходил, словно в воду опущенный. Кай все время находился рядом, но даже не пытался разговорить его или обсудить предстоящий уход друзей. Очевидно, эта новость стала для него ударом, а когда происходило что-то подобное, он уходил в себя. Сначала не стало Рюноске, затем Ясу, а теперь и эти двое собирались покинуть лагерь. Группа окончательно раскололась. — Эй, если тебе хочется плакать, не сдерживайся, — Чуя подошел к Накаджиме, но тот гордо вздернул подбородок и фыркнул. — Чтобы последнее, что вы запомнили было моё зареванное лицо? Не дождетесь! Алек засмеялся. Аксель, стоящий неподалеку, прислонившись к лестнице смотровой вышки, громко вздохнул. — Не люблю долгие прощания. Дазай пихнул его в плечо и подмигнул. — Не притворяйся, что тебе совсем не грустно. Ну, признай! Ты ведь будешь скучать по мне? — Нет, — буркнул он. Осаму закатил глаза. Говорит «нет», а сам пришел попрощаться. — Надеюсь, однажды ты по уши влюбишься. Эмоциональная встряска тебе не помешала бы. — Это ты меня так проклинаешь сейчас? — Подойдите, — Алек поманил всех рукой. Первым подошел Осаму, затем подтянулись Федор и остальные. Чуя огляделся по сторонам, надеясь увидеть Рен, но ее нигде не было. Она каждый день приходила к нему на протяжении всей недели, ставила капельницы, проветривала комнату и иногда меняла цветы в вазе. Она ни разу с ним не заговаривала, а Накахара ни разу не повернулся, чтобы посмотреть на нее. Вероятно, после смерти Ясунори Рен пыталась спасти хотя бы его. Может, это было чувство вины, а может, она просто выполняла свой рабочий долг. И тем не менее Чуя хотел напоследок увидеть человека, которого так любила его сестра. Положив руки на плечи друг друга, они встали в круг. Взгляд Алека остановился на Осаму и Чуе. — Я все еще против вашего ухода, — произнес он. — Но если вы решили окончательно, так тому и быть. Но не забывайте, что это место ваш дом. Вы можете вернуться в любой момент, и мы всегда будем вам рады. Чуя ненавидел прощания, потому что в последний момент всегда начинал сомневаться в своем решении. Он думал, правильно ли поступил, предложив Осаму покинуть лагерь. Ведь он знал, как Дазай привязан ко всем этим людям, которых теперь был вынужден оставить по его прихоти. Что, если он вообще не хотел уходить и согласился только из-за его эгоистичной просьбы? Накахара понуро посмотрел на Осаму. Слабый ветер ерошил его светлые волосы, а на губах играла безмятежная улыбка. Все стояли с закрытыми глазами и молчали, наслаждаясь последними мгновениями, за которым неизбежно последует расставание. — Я прошу прощения, — Федор приоткрыл один глаз. — А какое у нас стоп-слово?

***

Сквозь года

Сегодня утром я осознал нечто ужасное. Лица друзей начали расплываться в моей памяти. Когда-то Чуя предупреждал меня, что рано или поздно это случится. Как такое возможно, ответил я тогда. Как можно забыть лица тех, кто тебе дорог? Но время… беспощадно. Проснувшись, первым делом я отыскал чистый дневник, карандаш и вышел на улицу, намереваясь сохранить память о своих друзьях. Хотя бы те крохи, что у меня остались. День сегодня выдался солнечный. Сколько себя помню, всегда любил лето. Эта пора напомнила мне детство, моих родителей, наш уютный дом и отцовский гараж, в котором он коротал вечера с банкой теплого пива. Я частенько околачивался рядом, разглядывая огромное железное крепление с оружием. И чего я так его боялся? Иногда отец таскал меня на рыбалку, иногда на охоту, но, признаться, помощником я был никчемным. Единственное, что у меня получалось хорошо, так это собирать червей. — Проснулся наконец-то? — Сколько еще грядок осталось? Я помогу тебе чуть позже. Чуя поднял голову и сдул с покрасневшего лица рыжую прядь. Он был одет в белую футболку, длинные спортивные брюки, чтобы сорняки не царапали кожу и резиновые шлепанцы. На груди у него был зеленый фартук и грязные перчатки на руках. Мы годами слонялись из одного города в другой, пока не попали в Камикоти. Это место и стало нашим домом. Мы поселились в полуразвалившейся деревянной хижине, перед озером, и отстроили ее за несколько месяцев. У нас была старенькая рыбацкая лодка, небольшое хозяйство и огород, в котором Чуя постоянно пропадал. Иногда я составлял ему компанию. Правда, в основном разговаривал или просто бездельничал. Мне больше нравилось ловить рыбу. Кто бы мог подумать, правда? Когда-то очень давно я говорил, что это занятие для стариков. И в чем я, собственно, был не прав? — Четырнадцать. В прошлом году не было столько сорняков. Кстати, помоги волосы собрать. Не хочу снимать перчатки. Я положил дневник на круглый столик, приоткрыл калитку и зашел в огород. — Оставь мне половину, доделаю, как вернусь. И на что тебе столько клубники? — Есть одна идея. — Не поделишься? — я схватил резинку зубами и начал собирать его волосы в пучок на затылке, время от времени приглядываясь к его веснушкам на загоревшем носу. Не описать словами, как они мне нравились. — Помнишь, как мы в детстве собирали ежевику? — спросил он, сощурив яркие голубые глаза. — Покупали колу в стеклянной банке, выпивали все содержимое, потом заталкивали в нее ежевику и дробили веткой. — Припоминаю, — ответил я, не сдержав улыбку. — В таком виде она была гораздо вкуснее. Жаль, что сахара у нас нет… — Что-нибудь придумаем. Все равно нечем заняться. Скука смертная. — Как это скука? Да у нас едва ли не каждый день тут события для новостей! — Например? — он приподнял бровь и мотнул головой, проверяя прочность пучка. Я вытянул большие и указательные пальцы на обеих руках, изображая экран телевизора. — С вами Апокалипсис ТВ, — Чуя взорвался громким хохотом, я тем временем продолжил. — Сегодня в четыре утра некое таинственное существо съело двух куриц и скрылось с места преступления. Местный житель — Чуя Накахара, утверждает, что закрыл калитку на замок. Однако, как нам известно… — Господин ведущий кое-что недоговаривает. Таинственное животное, это его двухметровый прожорливый питомец. — Быть не может! — я театрально схватился за сердце, изобразив удивление, а он снова засмеялся. — Что собираешься с этим делать? — он кивком указал на дневник, который я оставил на столике. — Хочу… записать кое-что. — Иди, — Чуя слегка боднул меня головой в плечо и опустился на корточки. Всегда безумно любил его способность понимать меня с полуслова. — Тут я закончу сам. Дашь почитать, как допишешь? — Мою часть не трогай. Я все сделаю. — Уговорил. Он бросил мне клубнику. Я поймал ее, закинул в рот и вышел из огорода, пытаясь вспомнить слова любимой когда-то песни. Той самой, которая звучала по радио, когда отец вынес меня из дома во время землетрясения. Как ни странно, она частенько возвращала меня в тот день. Не то что бы я был сентиментален, просто… сколько бы нам ни было лет, мы всегда останемся детьми, которые хотят вернуться в объятия родителей. Я взял со стола дневник, подвернул брюки до колен, толкнул лодку и запрыгнул в нее. Вода была теплой и прозрачной. Нас окружали высокие деревья и зеленые горы. В нескольких километрах от нас располагалась небольшая деревушка, в которой проживало несколько семей. Раз в неделю мы с Чуей наведывались к ним. Помогали, если требовалась помощь, делали обход, а иногда просто беседовали, чтобы скрасить скуку. Лодка медленно поплыла вперед. Мы с Чуей часто занимались в ней любовью, а иногда лежали, взявшись за руки, и смотрели на небо. Я рассказывал ему про созвездия, а он упорно пытался их разглядеть. Прежний мир был неплохим, но я бы ни за что не променял его на то, что обрел. Несмотря на все трудности. Несмотря на то, что не стало восьмидесяти процентов населения. Несмотря на то, что заразился и пострадал весь мир… Я положил дневник на колени, раскрыл страницу и долго смотрел на нее, не зная с чего начать. Чистый лист всегда пугает. Что ж… Начнем, пожалуй, с Ацуши. Мой милый Ацуши. Он скончался на свой восемьдесят третий день рождения. Вернее, не дотянул до него всего пару часов. Он умер во сне, как всегда и мечтал. Многие с пренебрежением относились к обещанию Кая, но он свое слово сдержал. Он был рядом с ним до последнего вздоха. Все в убежище считали эти двое влюблены друг в друга. Они были не разлей вода. Ходили, как приклеенные. Но между ними не было никаких романтических отношений, кроме дружбы. Ацуши предпочитал высоких грудастых девиц, а Кай все воздыхал по Федору. Я часто над ним подтрунивал из-за этого, а он всегда терялся и отвечал, что это восхищение, а не любовь. Может, так оно и было, мне просто нравилось дразнить его. В лагере мы бывали нечастыми гостями. И каждый раз нас окружали новые лица. Федор расширил убежище почти в три раза, отыскал и привез всех выживших из других городов. Но чем больше времени проходило, тем меньше нас тянуло в это место. Во-первых, людей стало много и столько же любопытных глаз. Во-вторых, все кого мы знали начали меняться. Стареть. Когда я впервые увидел Ацуши с сединой и морщинами на лице, в мое сердце прокрался страх. Я понял, что однажды нам с Чуей придется пережить и его смерть. И ту ночь я плакал, как ребенок в его объятиях. Ацуши был веселым парнем. И даже постарев остался все тем же оптимистом, правда, с ужасным чувством юмора. Над его шутками смеялся только Кай. Притом иногда он хохотал так, что ему воздуха не хватало. Он часто носил его на спине и говорил всем, что он его внук. Исправно вел его дневники, в которых, вероятно, была одна бессмыслица. Под конец его жизни их набралось аж семь ящиков. Однажды меня все-таки сразило любопытство. Я открыл один из них на первой странице и прочитал следующие слова: что бы делал Циклоп из Людей Х в нашем мире, если бы сломал свои очки? И каково было мое удивление, когда внезапно Чуя засмеялся. Дружба этих парней была… невероятной. Но когда Ацуши не стало, Кай бесследно исчез. Я был глубоко опечален его поступком. В прошлом мы были любовниками, а затем стали друзьями. Никогда я не жалел о тех днях, что мы провели вместе. О наших ночных беседах и долгих откровениях. Этот человек был дорог мне. И я думал, что так же дорог ему. Неужели я был недостоин хотя бы нескольких прощальных слов? Прошло так много лет, но обида на него крепко въелась в сердце. Я зол. Ужасно зол. Но если бы судьба снова свела нас… я бы попытался простить ему этот поступок. Ацуши как-то сказал, что на протяжении всех этих лет чувствовал вину перед ним. Мне кажется, он так и не понял, как сильно Кай в нем нуждался. Он хотел быть нужным. Хотел, чтобы его любили, и Ацуши дал ему все это с лихвой. Возможно ли, что Кай в итоге сильно привязался к нему? А потому и ушел, как и мы с Чуей когда-то. Перед тем как покинуть лагерь, после похорон Ацуши, я тайком забрал последний его дневник. Мы не знали, когда вернемся в следующий раз и вернемся ли вообще, поэтому я хотел взять что-то из его вещей, чтобы сохранить память о нем. Вернувшись в Камикоти, мы отложили его, так ни разу и не открыв. Нам обоим было совестно его читать. Но однажды наступил момент, когда тоска по другу пересилила все принципы. В этой самой лодке мы впервые открыли его дневник и принялись читать. Где-то мы смеялись до слез, где-то грустили, а на некоторых моментах нас накрывала хандра. Но все эти несколько часов, пока мы жадно поглощали одну страницу за другой, нас не отпускало чувство, что Ацуши сидит с нами в лодке. Смотрит на наши спины и улыбается. Мой милый друг… Не передать словами, как я по тебе скучаю. — Любовь моя? — я захлопнул дневник и поднял голову. Чуя стоял на берегу и взволнованно смотрел на меня. — Ты чем-то расстроен? — Воспоминания нахлынули, не волнуйся. Ты уже закончил? Чуя нахмурился, сбросил свои шлепанцы, подвернул брюки и залез в воду. Я взял весло и начал грести в его сторону. — Нет. Спина затекла. Решил немного отдохнуть. Он взобрался в лодку и молча взял протянутый дневник. Все то время, что он его сосредоточенно читал, я сидел рядом, прислонив голову к его плечу. На поверхности прозрачной воды отражались деревья и горы. Разноцветная стеклянная галька переливалась от солнца на берегу озера. Лодка медленно покачивалась, отплывая от хижины все дальше и дальше. Чуя перевернул страницу, а я принялся разглядывать птиц, парящих над нами. — Думаешь, мы еще встретимся с ним? — С Каем? — я закинул ногу на бортик и приложил ладонь ко лбу. Чуя закрыл дневник и поднялся. — Кто знает… Что, уже отдохнул? Посиди со мной. — И смотреть, как ты здесь хандришь? Увольте, — он взъерошил мои волосы и потянулся. — Штурман, доставь меня на берег! — Я работаю только за плату. — И чем мне тебе заплатить? — с полуулыбкой спросил он, коснувшись босой ногой моего паха. Я подбоченился и схватился за весла. После прошлой его «платы», я полдня пытался избавиться от запаха рыбы и заноз в теле. Пора заняться поисками новой лодки для секса. Чуя поцеловал меня в уголок губ и спрыгнул на берег. А я взял дневник и снова погрузился в раздумья. Спустя год, после нашего ухода, Юдай сделал Рейко предложение. Мы были в курсе почти всех новостей в лагере, так как обменивались короткими записками с Федором. Не знаю, как ему удалось обучить Орландо, но ворон всегда находил нас, куда бы мы не отправлялись. К слову, прежде у этой прожорливой птицы глаза были черного цвета, а спустя несколько лет стали кроваво-красными. Мы с Чуей долго ломали голову над этой загадкой, пока не спросили у Федора напрямую. Ответ мы так и не получили, но истина раскрылась спустя много лет, при весьма странных обстоятельствах. Я расскажу о них немного позже. И так… Рейко приняла предложение Юдая и через два месяца они поженились. Еще через два года у них родилась девочка. Прекрасная история, правда, конец у нее трагичный. Рейко заразилась во время вылазки и Юдай до последнего это скрывал. Первым неладное почувствовал Федор, когда она перестала появляться на людях. Так прошла неделя, две, а затем забеспокоились и остальные. Несмотря на протесты Юдая, Аксель и Федор зашли в дом. Рейко они обнаружили на втором этаже, запертую в одной из комнат, с двухметровой цепью на ноге. Стоит ли описывать, как разозлился Федор? Как он сидел у порога, глядя в ее белесые глаза и плакал. Мне было ужасно его жаль. Даже Юдая, к которому я все еще испытывал неприязнь. Но больше всех я жалел малышку, потерявшую мать… В тот же год не стало Коннолли и Джейсона. Оба были убиты мутированным, во время перевозки людей из Осаки в Йокогаму. Ситуация с каждым месяцем становилось хуже. Порой попадались такие твари, что даже совершенным с ними приходилось несладко. Люди активно воздвигали стены, огораживали дороги, готовили ловушки и препятствия, но перестроить целый город… задача просто невыполнимая. Я и Чуя, скитаясь из одного города в другой, убивали всех мутированных на своем пути, а если попадались выжившие люди, отправляли их в убежище. Мир медленно менялся, впрочем, меняется и по сей день. Каменные джунгли покрылись зеленью. Где-то уже совсем не видно дорог, ржавые разваливающиеся машины объяты лианами, повсюду слоняются дикие звери. Но больше всего пугает и давит тишина городов-призраков. Много лет назад мы с Чуей держали путь в Сендай. Несмотря на способность видеть в темноте, мы не любили передвигаться ночью и потому устроили привал. Местом для ночлега в крупных городах всегда становились высотки. В них никто нас не тревожил и не приходилось напрягать слух при малейшем шорохе. В ту ночь Чуя сильно вымотался, после схватки с мутированным и сразу же отправился спать. У меня же сна не было ни в одном глазу. Я несколько часов наблюдал, как он спит, затем пытался дочитать невероятно скучную книгу, в надежде, что она нагонит на меня сонливость. Но и тут прогадал. Бесцельно провалявшись на кровати еще час, я спустился на третий этаж и вышел на балкон. Свежий ночной воздух был куда приятнее, чем запах плесени и пыли в чьей-то бывшей спальне. Я долго стоял на балконе, свесив руки с парапета, и мечтал о сигарете и горячей ванне. Когда-то обыденные вещи нынче были для нас непозволительной роскошью. В какой-то миг я услышал голос. Подумал, что ослышался. Человека, которому он принадлежал, уже не было в живых. Но когда я увидел его спустя минуту, в компании двух совершенных, едва удержался на ногах. Это был Акутагава. Наш Рюноске Акутагава, в компании Хиде и Риньи. Я хотел окликнуть его, но забыл слова. Стоял, словно каменная статуя, не в силах пошевелиться. Воспоминания, точно ржавые копья вонзались в мое тело одно за другим. И последним стал тот злополучный день, когда он валялся на полу, в слезах, умоляя меня остаться. Когда я увидел его вновь, мне показалось, что сама судьба дала мне второй шанс. Не было и дня, чтобы я не жалел о своём поступке. И я готов был упасть перед ним на колени и молить его о прощении. Помню, как собирался спрыгнуть с балкона и позвать его, но так и замер, услышав его смех. Он смотрел на Ринью полными любви глазами и Ринья смотрел на него так же. Мне невдомек, каким образом переплелись эти три жизни, но выглядели они по-настоящему счастливыми. В ту ночь я вернулся в квартиру и не спал до самого утра, раздумывая обо всем. Впоследствии я много жалел, что не окликнул его и все же считал, что поступил правильно. Когда-нибудь судьба снова сведет нас. Когда-нибудь… когда я перестану искать искупления, а он сможет смотреть на меня, не вспоминая прошлого. Встреча с Рю вызвала у меня шквал вопросов, которые я мог задать только одному человеку. В тот период мы еще обменивались записками с Федором и я рассказал ему о том, что случилось. Достоевский молчал четыре дня, и на пятый прилетел его ворон. Записка была большой. Написана мелким и аккуратным почерком. Я медленно читал ее, скрипя зубами от злости. Если бы Федор рассказал мне обо всем лично, клянусь, я бы убил его не раздумывая. Почему он молчал? Почему не рассказал мне раньше? Считал, что я начну злоупотреблять кровью совершенных? Вопросов было много, но сильнее всего была обида на него. Мы могли вернуть Ясу. Черт возьми… Да, она не стала бы одной из нас, но обрела бы вечную жизнь! В тот день я долго не находил себе места. Все раздумывал, стоит ли говорить об этом Чуе. Каково ему будет, если он узнает правду? Но мне не хотелось снова впускать ложь и недоверие в наши отношения. И тогда я все ему рассказал. Абсолютно все. Я всегда думал, что знаю своего возлюбленного достаточно хорошо. Но он в очередной раз поразил меня. Чуя спокойно прочитал письмо Федора и, после недолгого молчания произнес: Я бы все равно не стал ее возвращать. В лодке мне наскучило, и я вернулся на берег. Сел за столик перед верандой, счистил с него крошки и уставился на небо. Не знаю, чего я ждал. Может, чуда? Все надеялся, что однажды подниму голову и вновь увижу красноглазого ворона, высоко парящего над нашей хижиной. Сколько времени прошло с тех пор, как исчез Федор? Как долго он будет истязать себя за… — Видел бы ты сейчас свое лицо со стороны, — Чуя засмеялся и бросил в меня репей. От одного я уклонился, а второй застрял в волосах. — Пиши хоть иногда что-то веселое, а не одну кислятину. — Не хочу. — Не хочу, — передразнил он и плюхнулся на соседний стул, вытянув ноги. — Дай почитать. — Не дам. Он положил руки на живот и закрыл глаза, чему-то улыбаясь. Я же прикрыл дневник, бесшумно сдвинул стул, и начал разглядывать его. Все в нем меня восхищало. Его штаны были еще мокрые после того, как он залез в воду. Несколько длинных прядей выбились из пучка и лежали на плечах. Грязные перчатки торчали из карманов, а на футболке остались зеленые разводы от сорняков. Он выглядел таким уютным и красивым, что я невольно засмотрелся. — Напиши о том дне, когда Федор увидел квадрокоптер, застрявший на дереве. Мы едва не перессорились из-за пульта управления, — он приоткрыл один глаз и поманил меня пальцем. Я взобрался на его колени и покорно опустил голову. — Алек смотрел на нас, как на идиотов… — Не удивительно. Три взрослых лба отправились на обход, а вместо этого час делили игрушку, — ответил он, вытаскивая репей из моих волос. — Я к тому, что… Можно писать не только плохое, Осаму. У нас было много счастливых воспоминаний. Не зацикливайся на негативных. Не люблю, когда ты грустишь. Иногда я раздумывал, как бы сложилась моя судьба без Чуи. На что было бы похоже это бесконечное скитание? Ад, из которого нет выхода. Когда Федор отдал нам пузырек с вирусом, я спросил у него, а как же ты? Он ответил, что справится, но солгал. — Я должен написать еще кое-что. Чуя погладил меня по щеке и вяло улыбнулся. Он понял о ком идет речь и потому не стал меня отговаривать. Я нехотя слез с его колен и сел на стул. — Он вернется. — Ты все еще в это веришь? — Не знаю… — ответил он рассеяно и оставил легкий поцелуй на моей шее. — Пойду поищу пустые бутылки для клубники. Кажется, видел их где-то на заднем дворе. — Одна лежала на ящиках с кормом. Только на ней куриный помет. — Чур твоя! — Очень по-взрослому! Чуя прав. Я часто зацикливаюсь на плохом. Он всегда искусно подавлял мои вспышки гнева, поднимал мне настроение, когда я грустил, мог хорошенько дать по морде, когда перегибал палку в спорах. Наши отношения прошли много испытаний. Да, мы ссорились, дрались, обижались, но нам никогда не приходила в голову мысль о расставании. Никогда. И дело отнюдь не в одиночестве. Мы любили друг друга. Сейчас наша любовь отличается от той, что была прежде. Она не такая бурная и захватывающая. Все иначе. Чуя часть моей души, как и я его. А когда умирает твой возлюбленный… он забирает с собой все. Сердце. Душу. Радость. Когда мы с Чуей уходили, лагерь еще не был таким большим. Но люди все прибывали и прибывали, и тогда пришлось думать, как их всех прокормить. Провианта на тот момент было много, и Федор здраво им распоряжался, несмотря на недовольство людей. Почему нельзя дать больше, кричали они, если этого добра и так достаточно на складе. Но что они собирались делать, когда еда закончится? Об этом задумывались только единицы. После долгих споров и раздумий, мы решили, что пора вернуться к старым методам выживания. Благо, территории было много. Домашний скот мы искали на окраинах города, проверяли деревни, объезжали поля, забирали в лагерь целые семьи, которые мирно жили где-то в глуши и вели хозяйство. Мы все были в этом плохи. Никто из нас в поле не работал, коров не доил и ухаживать за ними не умел. Но люди, которых мы нашли, свое дело знали. У них мы всему и научились. Однако и здесь мы столкнулись с очередной проблемой. Многие категорически не хотели гнуть спину на поле или выгребать навоз из-под скота, которого было немало. Тут-то Федор и разозлился. Он собрал всех людей у центральных ворот и велел им выметаться, если они не собираются работать. Спустя какое-то время и Баз вернулся в лагерь, так как требовалась его помощь за стенами. Совершенные все еще относились к нему с неприязнью. Особенно Рен. Она на дух его не переносила. Впрочем, этому парню было все равно. Он делал то, что ему приказывали, ни больше, ни меньше. Как-то он спросил у меня, что случилось с Натаном, и я долго думал над ответом. Потому что понятия не имел, что сделали с ним Федор и Аксель. Знаю только, что под покровом ночи эти двое и еще несколько приближенных, которым они доверяли, отправились в порт. На одном корабле были только совершенные, а на втором простые люди. Спустя несколько часов обратно в порт вернулся только один. Признаться, меня ничуть не интересовала дальнейшая судьба этого ублюдка. Но я не сомневался, что Федор обеспечил ему первоклассное путешествие на дно океана. На всю его вечную жизнь. — Я нашел четыре штуки. Одна потрескалась. Чуя облокотился на забор, свесив руку, в которой держал пыльную стеклянную бутылку. — Уронил? — Нет! Ее разбила твоя неповоротливая псина. Научи ее манерам. — Сразу, как увижу в следующий раз, — я послал ему воздушный поцелуй. Чуя закатил глаза и исчез за забором. Я долго смотрел на желтый лист и все не мог собраться с мыслями. Может, задумка с дневником изначально была не самой хорошей идеей? Я хотел сохранить память о друзьях, но переворошил слишком много горьких воспоминаний. Одно из них когда-то стало причиной долгой и затяжной депрессии, из которой Чуя вытаскивал меня месяцами. Смерть Александра. Когда мы возвращались в лагерь, первым делом я бежал искать его. Находил, бросался в объятия, словно ребенок, а потом не отлипал от него весь день. Алек всегда похлопывал меня по макушке и расспрашивал о наших с Чуей приключениях. Вместе мы отправлялись на кухню, и он начинал готовить что-то вкусное, а я сидел за столиком, рассказывая ему, в каких городах мы побывали и как сильно они изменились за прошедшие годы. Говорил о людях, природе, животных, а потом приходили Чуя и Федор. Эти двое и пяти минут не могли просидеть за одним столом не подтрунивая друг над другом. Я же в присутствии Алека был примером для подражания, за что получил почетное звание подхалима. Люди часто ошибались на его счет. Его доброта и чуткость многих вводили в заблуждение. Когда им что-то требовалось от Федора, они принимались умасливать Алека. Это ужасно раздражало. Они понятия не имели, кому обязаны своим спасением и спокойной жизнью за стенами. Именно Алек подал идею расширить лагерь, найти всех выживших и привезти в Йокогаму. Он придумал, как всех прокормить после того, как закончится провиант. Он был тем человеком, который всегда стоял тенью за Федором и направлял его руку. Потому что Федора Достоевского люди не интересовали. Он был равнодушен к их проблемам, просьбам и жалобам. Но стоило Алеку его о чем-то попросить, как он сразу сдавался под его напором. Он любил его так сильно, что никогда не мог сказать ему — нет. Конечно, кто-то скажет, что он поступал неподобающе, манипулируя его чувствами, но это вздор. Алек никогда не использовал его любовь, как рычаг давления. За прошедшие годы мы спасли очень много людей. Почти восемьдесят процентов населения заразилось, и мы задались целью собрать всех выживших в одном месте. Лекарства от вируса не было. На чудесное исцеление земли можно было не рассчитывать. Мы пользовались тем, что у нас осталось и пытались создать приемлемые условия для жизни. Я и Чуя не принимали в этом активного участия и возвращались в лагерь, когда в нашей помощи остро нуждались. После инцидента с Натаном… я заразился равнодушием Федора. И все, что я делал было не ради людей, а ради одного человека, которого я боготворил. Алек наших взглядов не разделял. Впрочем, не за это ли мы все его любили? Он был одинок всю свою жизнь. Никогда ни с кем не сближался и не позволял себе даже легкого флирта. И я догадывался, что было тому причиной. Боясь ранить чувства Федора, он выбрал путь одиночества. Умер Алек совсем молодым. Ему едва стукнуло тридцать семь лет, когда его здоровье внезапно ухудшилось. Спустя месяц его не стало. Помню тот крик, который раздался из его спальни посреди ночи… А потом все было, как в тумане. Я никогда не видел, чтобы Федор так плакал. Он прижимал его мёртвое тело к груди, содрогаясь от слез, а я стоял перед ними, оцепенев, и изо всех сил сжимал руку Чуи. Я не знал, что сказать, не знал, что мне делать. Спустя полчаса в комнате собралась целая толпа, но Федор никого не подпускал к телу Алека. Он грозился убить любого, кто к нему прикоснется. И так продолжалось пять дней. Пять дней он просидел в комнате с трупом, никого не впуская внутрь. Мы каждый день стояли под дверью, упрашивая его, умоляя выйти или хотя отдать нам тело Александра, но слышали в ответ одно: уходите. На шестой день Аксель выломал дверь. И все застыли у порога в ужасе. Федор сидел в кресле, держа в объятиях Алека и ласково улыбался ему. В комнате стоял трупный запах, над потолком летали мухи. Рен раздвинула шторы, впустив дневной свет, и распахнула окна. Аксель сел на кровать, долго смотрел на друга, а затем тихо произнес: — Его надо похоронить. Если ты его любишь, позволь нам это сделать. Однако на этом проблемы только начались. После похорон Александра Федор сильно изменился. Он не занимался лагерем, стал раздражителен, груб, вспыльчив, много выпивал и постоянно запирался в комнате, в которой скончался Алек. Все мы пытались говорить с ним, подбодрить его, ночевали в доме посменно, но все было напрасно. Он обезумел от горя. Тем временем люди посчитали, что это прекрасная возможность выдвинуть своего кандидата на место Федора, так как он уже месяц был полностью не дееспособен. Жители убежища разделились на два враждующих фронта. Один, которому покоя не давали запасы провианта, и второй, который поздно ночью пришел под окна Акселя и молил его взять на себя управление, пока Федор не оправится. Аксель любил спокойную жизнь и не хотел быть чем-то обремененным, и потому в просьбе отказал. Однако людей его отказ не устроил. Они приходили огромной толпой каждый день, пока он не сломался под их напором. Только вот… если бы Аксель действительно этого не хотел, то никакая сила не заставила бы его передумать. Может, он боялся потерять то, к чему так долго стремился Александр? А может, он верил, что рано или поздно Федор придет в себя? Но чуда не случилось. Спустя месяц и одну неделю Федор пропал, оставив записку. В ней он написал, что снимает с себя полномочия и передает их Акселю. И никто из нас не видел его с тех пор. Что касается меня и Чуи… После смерти Алека и ухода Федора, лагерь снова стал для нас не самым приятным местом. Мы словно сделали прыжок в прошлое и вернулись в тот день, когда впервые покинули его, похоронив отца и Ясунори. Аксель, Кай и Ацуши были единственной причиной, почему мы продолжали время от времени приходить туда. Я захлопнул дневник и резко поднялся. Мне очень сильно захотелось увидеть Чую. Нашел я его сидящим между грядок. Он удивленно приподнял бровь, когда я перепрыгнул через калитку, обхватил его лицо руками и поцеловал так, словно не видел последние сто лет. Он щелкнул меня пальцем по носу и протянул бутылку. Из нее торчала тонкая ветка с очищенной корой. — Даже не спросишь, что это было? — я вытащил ветку и слизал с нее клубничный сок. — Я и так знаю, что это. Ты становишься очень любвеобильным, когда грустишь. — Правда? Никогда не замечал, — я поднял перчатки, валяющиеся на земле, нацепил на себя фартук, сел на корточки и начал вырывать сорняки. — Чуя, ты веришь в карму? — Нет, — он откинулся на спину и подложил руку под голову. — Карму придумали сами люди. Иногда случаются ситуации, в которых человек бессилен, и чтобы хоть как-то себя успокоить, они начинают заниматься самообманом и верить в выдуманную ими же карму. — Черт! — я ударил рукой крапиву и обхватил обожжённую кожу зубами. — Зачем ты снял перчатку? — Почему ты так категоричен? А вдруг все, что произошло с нами тоже карма? Я ведь столько плохого сделал в прошлом. Чуя… я был ужасным человеком. И испортил жизнь Спенсеру. Да, черт возьми, мне пальцев не хватит чтобы пересчитать всех людей, которых я когда-то убил просто из прихоти. А потом уже мы начали терять дорогих нам людей! Отца, Ясу, Алека, Ацуши. Кай ушел. А Федор… Чуя повернул голову и какое-то время угрюмо смотрел на меня. — Ты жалеешь об этом? Обо всех убитых тобою людях? — Конечно, жалею! — Вот и славно. А плохой человек не стал бы. — И… все? — А что еще ты хотел услышать? Все это в прошлом, Осаму. Что сделано, то сделано. Какой смысл думать об этом сейчас, когда… — он замолк на полуслове. Его глаза широко распахнулись. — Смотри! — крикнул он, вскочив на ноги. Я приложил ладонь ко лбу и задрал голову. Солнце слепило глаза. Несколько секунд я всматривался в небо, пока не увидел темное пятно, кружащее над нами. Цепь на калитке тихо звякнула и зашелестела трава. Чуя широко улыбался, а я все стоял, крепко сжимая в руке крапиву и не мог выдавить из себя ни звука. — … Федор? Ворон опустился на мое плечо и широко расправил крылья. — Г-голодны!