Пока дышу, надеюсь

Яркий солнечный свет проникал сквозь распахнутые окна. Легкий ветер тормошил едва раскрывшиеся бутоны цветов. Мухи кружили над потолком, бились об оконную раму, а затем вылетали наружу. Тюль высоко взмывал вверх, ложился на небольшой комод и медленно сползал вниз, собирая тонкий слой пыли с поверхности. В середине комнаты лежал выцветший наполовину круглый коврик с цветастыми узорами. На нем небрежно валялась раскрытая книга и огрызок карандаша. Три грязных бокала и пустая бутылка из-под вина стояли чуть поодаль. Муха отчаянно билась на дне одного из бокалов, но спустя пять минут обессилила и замолкла. Паук неспешно плел паутину в самом темном углу. Его присутствие, конечно, давно было замечено, но совершенным крохотный сосед ничуть не мешал. Напротив, они злорадствовали каждый раз, когда Мистер Раймонд ловил в свои паучьи сети очередную муху или комара. В окно залетела бабочка, села на картину и расправила крылья. Под солнечными лучами было видно, как пыль витает в воздухе. Как лениво оседает на темном деревянном комоде, книжном шкафу, на маленьких фигурках, колодах карт, глобусе, потрепанных пожелтевших книгах и телескопе. В их спальне никогда не было порядка. То же самое можно было сказать и про гостиную. На самодельном дубовом столе стоял корабль, который парни собирали в свободное время. Стены были увешаны картинами, охотничьими трофеями и оружием. На деревянном полу лежали две огромные медвежьи шкуры. Камин тихо потрескивал, а перед ним, спрятав голову между лап, спала собака. В редкие дни, когда появлялась Химера за своей порцией ласки, ротвейлер залезал под диван и не выходил из хижины, пока ее запах полностью не растворялся. Но сколько бы Осаму ни пытался их сдружить, Химера пугала Зевса до нервной тряски. Чуя склонялся к тому, что все дело в ревности. Дазай широко зевнул и высунулся из-под одеяла. Солнечный свет бил в глаза. Тихо шелестело дерево за окном, а его ветки порой бились об отлив. Совершенный потер глаза, несколько раз моргнул и уставился на деревянный потолок. Вокруг люстры кружил комар, а с балок свисал старый канат. Он повернулся, подпер голову рукой и начал рассматривать лицо спящего Чуи. Рыжие волосы были рассыпаны по подушке, над его головой лежала маска для сна и небольшая книга в кожаном переплете. Он протянул руку, осторожно коснулся его ресниц, затем губ и шеи. — Пристаешь к спящему? — сонным голосом прохрипел Чуя и открыл глаза. Осаму затаил дыхание. Под солнечным светом они выглядели еще ярче. Как бы много раз он ни пытался описать словами их истинную красоту, ему казалось, что в мире еще нет таких слов, которые могли бы его удовлетворить. Так и не дождавшись ответа, Накахара приподнялся, подмял Дазая под себя и завел его руки за голову. Тот смущенно повернул голову к окну и прошептал: — Ты очень красив… — И как я должен реагировать на подобное заявление? — засмеялся он, покрывая его лицо поцелуями. — Может, мне взять тебя снова, как прошлой ночью? Щеки Осаму покраснели. Он спрятал глаза за рукой и прикусил губу. — Почему тебе так нравится меня смущать? — Потому что нахожу невероятно милым, что ты еще способен краснеть и называть меня красивым даже спустя столько лет, — ответил Чуя, ласково поглаживая его по щеке. — Мне нравится, что когда мы наедине, ты такой… нежный. И все это только для меня. В повисшей тишине раздался шорох одеяла. Дазай обхватил Чую ногами и тот легко поддался вперед. Уткнувшись носом в шею возлюбленного, он закрыл глаза, прислушиваясь к шелесту листьев за окном. Федор наверняка уже проснулся и, скорее всего, слышал, чем они занимались ночью. Но он не чувствовал стыда. Это ведь всего лишь Федор. Отпустит пару колких комментариев, если будет настроение, или просто промолчит. Впрочем, за семьдесят лет скитаний он сильно изменился. Стал более молчалив, почти перестал улыбаться, а его глаза… потухли после смерти Алека. Иногда Чуе хотелось поднять пальцами уголки его губ. Сказать что-нибудь смешное, чтобы вызвать хотя бы секундную улыбку. А порой просто крепко обнять и напомнить, что он больше не один. Осаму, в отличие от тактичного Чуи, никогда с ним не церемонился. У него был уникальный дар мгновенно выводить Федора из себя. Тем не менее Накахаре нравились их взаимоотношения. Даже когда они подтрунивали друг над другом, язвили, беседовали, словно две кобры, играющие в «сапера» или просто дурачились. Да-а, Осаму умел его «оживить». Мог заставить и засмеяться, и улыбнуться, когда хотел. — Осаму… — Чуя пропустил сквозь пальцы белоснежные локоны. — Мне пора заняться делами. Если ты не выспался, можешь не вставать. Выпустишь меня? Дазай что-то прошептал, провалился в сон на несколько секунд, а затем открыл глаза. По утрам он всегда бывал рассеян и податлив. Накахара неловко прокашлялся. Чем дольше он смотрел на сонного Осаму, тем сильнее становилось и его возбуждение. Однако после всего, что он вытворял с ним ночью, совесть не позволяла мешать его сну. Совершенный кое-как высвободился из объятий, бесшумно поднялся с кровати и начал собирать разбросанную по полу одежду. Его взгляд остановился на книжной полке. Посередине стояли фигурки, которые они когда-то подобрали в магазине комиксов. Каждый взял себе по одной: Гвенвивар — Рюноске, Ясона Минка — Ясунори, Усаги Цукино — Ацуши, Джа-Джа Бинкса — Чуя и М35 «Мако» — Осаму. «…Рики мог спастись, но он вернулся и умер вместе с Ясоном». Чуя улыбнулся. Ясунори так часто рассказывала эту историю, а он искренне верил в то, что Рики девчонка, пока Осаму не посвятил его в детали. Он слегка толкнул пальцем фигурку, чтобы она не выбивалась из ровного ряда, затем сдул пыль с Гвенвивар. Чуя часто думал о Рюноске. Счастлив ли он? Простил ли себя за тот поступок? Почему они по сей день не могут встретиться, сесть напротив друг друга и поговорить? Забыть прошлые обиды и начать все сначала. Сколько еще лет должно пройти, чтобы прошлое перестало мешать будущему? — Тебе обязательно вставать так рано? Дазай подпер голову рукой, рассматривая обнаженную спину Накахары. Тот взял зеленую футболку, висящую на спинке кровати, и пожал плечами. — Да. Иначе обленюсь и буду спать до обеда. — Не вижу ни одного минуса, — совершенный мазнул глазами загорелые ягодицы, прежде чем они скрылись за тканью нижнего белья, затем рельефный пресс и грудь. — А как насчет… — он прочистил горло и заговорил фальцетом: — Тебе не кажется, что дни пролетают слишком быстро? Дазай, смеясь, швырнул в него подушку. Внезапно в комнату влетел ворон. Он сел на подоконник и расправил мокрые крылья. В клюве он держал рыбу, но почему-то не торопился ее есть. Совершенные затаили дыхание. Этот попрошайка никогда не упускал возможности выпросить еду, даже если ее было вдоволь. — Г-голодны! Рыба выпала из острого клюва и упала на пол. Комната заполнилась громким смехом. Зевс, услышав, что хозяева проснулись, тоже принялся шкрябать дверь с обратной стороны. В основном он спал с ними в одной постели, но когда они занимались сексом, Чуя бедолагу выпроваживал в гостиную, так как Осаму не мог сконцентрироваться из-за пристального взгляда пса. А порой, бывало, Зевс, услышав стоны хозяина, прыгал на кровать и яростно пытался оттащить от него Накахару, считая, что тот собирается ему навредить. Дазай сбросил одеяло и сел, почесывая шею. Весь сон как рукой сняло. Из окна тянуло запахом жареного мяса, картошкой и лесной прохладой. Федор давно не спал. Он слышал, как громко хрустит гравий под его ногами. Прошла неделя с тех пор, как вернулся Достоевский и Осаму все еще не мог поверить, что это правда. Он часто подрывался посреди ночи, подходил к комнате совершенного и долго стоял под дверью, слушая его дыхание. Временами он сидел в гостиной, перед камином, и до самого рассвета подкидывал дрова в огонь, прислушиваясь к голосу Федора. К его крикам, беспокойному метанию и судорожным вздохам. Иногда он стучал и, ничуть не стесняясь своей навязчивой паранойи, признавался ему, что боится однажды найти на столе прощальную записку. И Чуя, и Дазай оба боялись потерять друга спустя семьдесят лет ожиданий. Зачем нужна чертова регенерация, если она не в состоянии склеить разбитое сердце? — Помнишь, какой сегодня день? — спросил Чуя, поцеловав его в висок. — Обход? — ответил он, собирая волосы в пучок. — Да. Возьмем с собой Федора. Ему общение не помешает. Дазай натянул нижнее белье, короткие белые шорты и огромную фиолетовую футболку. Накахара обвел его странным взглядом с ног до головы и нахмурился. — Ты так пойдешь в деревню? — А что такое? — Мамору с тебя глаз не сводит. Ты намеренно его провоцируешь? — Влюбленность Мамору — это проблема только самого Мамору. А мне, — Осаму посмотрел на плотные черные джоггеры Чуи и приподнял бровь, — жарко. Он прошел мимо, щелкнул его по носу. Накахара закрыл глаза и громко выдохнул. Он был ревнив и даже не пытался этого отрицать. Дазай же, зная о собственнических замашках и вспыльчивом характере своего возлюбленного, не упускал возможности лишний раз с кем-нибудь пофлиртовать. Особенно с застенчивым Мамору, который терял дар речи в его присутствии, начинал краснеть и заикаться. Осаму Дазай тоже не отрицал, что ему временами нравилось дразнить Чую. Наблюдать, как он поправляет на нем одежду, демонстративно держит его за руку, прижимает к себе, а затем, вернувшись домой, на протяжении всей ночи грубо втрахивает в кровать. Такой Чуя в постели ему ужасно нравился, но на грубость Накахару постоянно приходилось провоцировать. Открыв входную дверь нараспашку, он встал на пороге, потянулся и вдохнул свежий запах гор. Кругом их окружала природа: реки, озера, бесконечные горы и леса. Камикоти принадлежал им. Когда-то его тянуло обратно в убежище, так как тишина сводила с ума, однако сейчас Дазай не мог представить себя в другом месте. Ему нравилась их хижина на берегу озера. Огороды и сады, небольшое хозяйство, домашние питомцы и Чуя Накахара, которого он столько лет безответно любил, боясь быть отвергнутым. — Доброе утро! — Ага… — ответил Достоевский, снимая куски мяса с шампура. Осаму развернул стул спинкой вперед и сел, закинув на него руки. На столе в двух неглубоких деревянных мисках лежали вареные яйца, печеная картошка и зеленый лук. Федор молча поставил перед ним тарелку с жареным мясом и, опустившись на корточки, принялся нанизывать новую партию на шампуры. — Как спалось? — спросил Дазай. Его взгляд переместился с рук Федора на озеро. Орландо, все это время круживший над лодкой, сел на плечо хозяина. — Если не хочешь краснеть, не задавай мне этот вопрос. Осаму неловко поерзал на стуле. Из хижины вышел Чуя с полотенцем на плече. — Это олень? — оценивающе спросил он, присев на одно колено перед разделанной тушей животного. — Да, утром пристрелил. К слову, крутой арбалет. — Правда? — воодушевился Накахара. — Я его немного модифицировал. Но тетиву не помешало бы поменять. — По-моему, прицел на нем лишний, — Федор протянул три железных шампура. Чуя встал возле мангала, краем глаза любуясь Осаму, который уныло жевал зеленый лук, отбиваясь от Зевса, пытающегося вылизать его лицо. — Да-а, но согласись, смотрится круто. — Кстати, насчет обхода. Пойдешь с нами? — спросил Дазай, перегнувшись через стол. — Обход? — Тут есть деревушка неподалеку. Мы с Осаму раз в неделю наведываемся туда. Убиваем мутированных, если они бродят поблизости, и помогаем людям, чем можем. В деревне всего несколько семей, половина из которых старики. А если совсем откровенно, иногда нам просто хочется посмотреть на людей и провести вечер в большой шумной компании. — Тебе понравится. Они хорошие люди. А молодежь, можно сказать, у нас на глазах выросла, — Осаму отправил в рот кусок мяса и как-то странно ухмыльнулся. Федор задержал на нем взгляд, затем посмотрел на Чую. — Это все, что мне нужно о них знать? — осторожно спросил он. Совершенные заговорщически переглянулись. Дазай обошел стол и тоже сел на корточки, возле разделанной туши оленя. Над их головами кружили комары, которых Орландо лениво отгонял взмахом крыла. Зевс, истекая слюной, пристально смотрел на миску с мясом, выжидая подходящий момент, чтобы украсть несколько кусков. — В общем… Когда мы только пришли в Камикоти, Харуми уже была беременна от Эйджи, — он сощурил желтые глаза. — Но… — А кто такие… эти Харуми и Эйджи? — справился Федор. Все трое подвинулись еще ближе, едва ли не соприкасаясь головами. Дазай посмотрел на воробьев, севших на носовую палубу деревянной лодки, и продолжил: — Ладно, начну сначала. Харуми — дочь Нанако-сан и Ясуши-сана. А Эйджи — сын Чико-сан и Сакурай-сана. Это две разные семьи. — Та-ак, — протянул Достоевский, кивая. — Пока все понятно. — Нанако-сан и Чико-сан лучшие - подруги. Поэтому они решили свести своих детей. Сродниться, скажем так. — Они забыли, где живут? Ей-богу! Накахара прыснул. Дазай шикнул на обоих. — А что тут плохого? Людей и так мало. Пусть себе размножаются. К тому же в Камикоти довольно тихо. Так вот. У Харуми есть младший брат — Шима, который, как нам с Чуей показалось при первом знакомстве, странно поглядывал на сестру. — Странно, это как? — Ну, скажем, с вожделением, — прошептал он. — Оо-о… — Федор скривился. — Старики, конечно, ничего не замечали. У них все мысли были только о свадьбе, объединении домов и хозяйства. Через два месяца Эйджи сделал Харуми предложение и спустя несколько лет у них родился Юки. Копия Шимы! Та же родинка на щеке, те же глаза и нос! Еще через два года появился Мамору. Этот пошел в Эйджи. — С чего вы взяли, что Юки от Шимы? Все-таки они брат и сестра. Неудивительно, что ребенку передалось некоторое сходство, — тихо ответил совершенный, наклонившись еще ближе. — Парни, а почему мы шепчемся? — озадачено спросил Чуя. Все трое напряженно переглянулись. — Вот придем в деревню и посмотрим. Сразу переобуешься, — Дазай поднялся, закрывая ладонью глаза от солнечных лучей. На самом деле его не так сильно интересовала личная жизнь этих людей, однако он готов был поддержать любую тему, лишь бы взбодрить Федора и завлечь его в разговор. «Чем он занимался на протяжении семидесяти лет?». Это вопрос не давал ему покоя целую неделю. За все время их знакомства Федор был образцом сдержанности, в отличие от Осаму, который редко мог управиться с гневом или голодом. Он по сей день стыдился своих поступков в прошлом, хоть и пытался не думать о них. Достоевский как-то вскользь упоминал, что у него была веская причина контролировать себя. Ему помогали чувства, которые были сильнее любой злости и сводящего с ума голода. Желание оберегать и страх навредить. Федор Достоевский замахнулся на Александра всего один раз. И испуг, который он увидел в его глазах в то мгновение, отрезвлял его все последующие годы. Он так боялся ему навредить, из-за чего даже в самых безвыходных ситуациях срабатывал инстинкт: «не причинять боль Алеку». Дазай много лет корил себя за неумение поступать подобным образом. После того случая, когда он едва не убил Чую, запертого с ним в клетке, он не придумал ничего лучше, кроме как покидать ребят на время очередного приступа «безумия». Но сейчас его интересовал отнюдь другой вопрос. Как Федор сдерживает себя теперь, когда не стало Алека? Как подавляет инстинкты? Может, он научился сосуществовать с вирусом? Впрочем, если не бросаться из крайности в крайность, как это делал он, жить в мире с самим собой было не так тяжело.

***

Дазай закинул рюкзак за спину и погладил Зевса, стоящего рядом. Чуя, присев на одно колено, завязывал шнурки. Федор унес остатки оленьей туши в погреб. Осаму нравились обходы. Пешком они проходили много километров. Карабкались по горам, шли через лес, пересекали реки, высоко подвернув брючины и взяв обувь в руки. Конечно, был более короткий маршрут, но сон под открытым небом навевал приятные воспоминания. Щебет птиц, скрип веток, шорох листьев, журчание воды и тихий треск огня. Раньше они все вместе собирались перед костром и гадали, изменится ли когда-нибудь мир к лучшему. Пили чай, передавая использованный пакетик от одного к другому, делили пачку сухарей между собой и жевали вяленое мясо, тихо переговариваясь и подшучивая друг над другом. Когда наступала очередь Осаму караулить, Чуя часто составлял ему компанию, ссылаясь на бессонницу. Ночью все было иначе. Их разговоры, взгляды, случайные прикосновения и неловкие фразы. Иногда Ацуши раздраженно вылетал из палатки и сидел с ним до самого утра, не желая возвращаться обратно из-за очередной мелкой ссоры с Рюноске. Он был на удивление приятным собеседником, когда бывал серьезен и не придуривался. С Акутагавой же было приятно молчать. Они смотрели на небо и разглядывали звезды, временами подкидывая хворост в костер. С Ясу всегда было о чем поговорить. Начиная с детства Чуи и заканчивая нелепыми сплетнями. Они садились совсем близко, чтобы никто не мог их подслушать, и долго шептались, порой глупо хихикая и похлопывая друг друга по спине. Что-что, а посплетничать с Ясунори Осаму обожал. Особенно перемывать косточки Чуе. — Боги, почему так жарко… — Боги давно нас покинули, — ответил Чуя, вытирая мокрый лоб. — Подумали, ну эту планету к черту, и внесли ее в черный список. — Жарко, потому что все надо планировать заранее, — флегматично произнес Федор. — А не выходить, когда солнце в зените. От земли поднималось марево. Все вокруг замерло, а от теплого ветра становилось только хуже. Дазай приложил ладонь ко лбу, а затем поморщился, врезавшись в паутину. Пот стекал по его спине и вискам, солнце пекло голову, а на небе не было ни облачка. — Эй, солнце! — крикнул он, распугав птиц вокруг. — Возьми выходной, кретин! Чуя засмеялся. За деревьями мелькнул костлявый хвост. Раздался топот, чей-то писк, затем тихое рычание. Химера бесшумно преследовала их. Иногда она обгоняла парней, а иногда, услышав какой-нибудь звук, исчезала на некоторое время. За три часа они не наткнулись ни на одного мутированного. Вероятно, благодаря питомцу Дазая, который расчищал им путь. Чуя каждый раз удивлялся разуму этой твари. Осаму она оберегала, словно родное дитя. Связь между ними появилась много лет назад, когда совершенный бесстрашно протянул руку и коснулся ее сердца. По крайней мере так говорил сам Осаму, в чем Чуя сильно сомневался. Бесстрашно это существо погладил бы только безумец. В лесу было душно, однако все трое знали, что поблизости должна быть река, и только эта мысль поддерживала в них боевой дух. Чуя, цокнув, снял рубашку и обвязал ее вокруг пояса, оставшись в старой растянутой майке, которая почти ничего не скрывала. Дазай взглянул на него исподлобья, странно улыбнулся и прикусил губу. Каждые полминуты он поднимал голову, разглядывал его жилистые руки и крупные вены на них. А когда Накахара наклонялся, чтобы убрать с тропинки сухие ветки, или прикладывал к чему-то силу, Осаму, не скрывая своего восхищения, любовался игрой мускулов на его спине. Федор закатил глаза и ускорил шаг. Еще никогда он так не проклинал свой слух, как на протяжении всей этой недели. Неужели эти двое не перенасытились друг другом за семьдесят лет? Впрочем, не это ли называют любовью? Когда спустя и сто лет твоя вторая половинка глаз от тебя не может отвести. Зевс облизал его ладонь и принялся бегать вокруг, подняв сухую ветку. В глубине леса жара ощущалась не так сильно. Воздух, конечно, был теплый, однако тень над головой стала долгожданным спасением. Федор взял ветку, которую принес ему Зевс и швырнул. Собака тут же умчалась, вывалив язык от радости. Орландо то исчезал, то появлялся, вероятно, тоже выслеживал добычу. В лесу стояла тишина. Небо закрывали высокие старые деревья. Над головой щебетали птицы и кружила мелкая мошкара. Тропинка почти полностью заросла, и потому каждый раз приходилось высоко поднимать ногу, чтобы растоптать траву или смять огромные кусты папоротника, крапивы или ежевики. Сначала они убирали их палками, но это занятие всем троим быстро наскучило. Федор, почувствовав, как что-то упало на его голову, озадаченно коснулся макушки, вытащил колючку из волос и резко повернулся, сощурив глаза. Дазай сделал вид, что стряхивает пыль с футболки, но Накахара выдал его коротким кивком. — Чуя! — возмутился Дазай. — Это предательство! — Да, — согласился он, обмахиваясь ладонью. — Ради этого дня я годами водил тебя за нос. Федор огляделся по сторонам, оторвал колючий куст ежевики и гаденько усмехнулся. Осаму попятился, выставив вперед руки. — Что ты собираешься с этим делать?.. — А ты как думаешь? — ответил Достоевский, медленно надвигаясь на него. — Неужели за семьдесят лет ты так и не научился прощать людей? Федь… — Дазай нервно улыбнулся. — Господин? Федор резко сорвался с места, а Осаму, испуганно вскрикнув, тут же дал деру. Чуя, покачав головой, поправил сумку на плече и побрел дальше, уткнувшись в карту. Истеричный смех Осаму доносился откуда-то издалека. Зевс, умчавшийся за парнями, вернулся на удивление быстро и встал по правую руку от Накахары, незаметно принюхиваясь к карману его джоггеров, в котором, вероятно, лежала еда. Этим путем они шли очень редко. В основном, когда отслеживали мутированных, либо хотели поплескаться в реке. Вода в ней была холодной, так как текла она откуда-то из гор. Иногда они натыкались на старенькие родники и набирали воду в дорогу. Осаму их обожал. Он мог подолгу ходить вокруг, щупать старые плиты, покрытые мхом, изучать выгравированные на них надписи и рисунки. В таких местах витала необычная атмосфера, словно они пересекали невидимый барьер и оказывались в другом измерении. Вокруг родника всегда стояла прохлада и висела тень. Трава казалась зеленее, шорох деревьев отдавал чем-то жутким, кусты папоротника и лианы были гораздо крупнее и отличались по цвету. Чуя снял сумку и проверил запасы воды. Сворачивать с пути он не хотел по двум причинам. Во-первых, на роднике Осаму задержит их еще на полчаса, восхищаясь каждой мелочью поблизости, а во-вторых, ему не терпелось скорее добраться до реки, так как пот с него стекал градом. Он снял резинку с волос, тряхнул головой и начал собирать новый пучок, пытаясь захватить каждую прядь, прилипшую к шее. Голос Осаму отдалялся, а вскоре совсем исчез. Накахара напряг слух и услышал треск сухих веток, затем всплеск воды. — … Федор! — Дазай, смеясь, забежал в реку и согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Убегать от совершенного до этого дня ему никогда не приходилось. — Мир! Боже… Ты старше меня, будь разумнее! — Ты вспоминаешь о моем возрасте, только когда тебе это выгодно, паршивец. Назови хоть одну причину не огреть тебя этой веткой по заднице? — Одну я точно знаю! В глубине души ты гораздо добрее. А еще… еще ты невероятный! — поспешил добавить он, заметив, как тот скептически приподнял бровь. — Тебе, наверное, такое часто говорили, а? Достоевский встал на берегу, сложив на груди руки. Несмотря на невозмутимый вид, щеки у него покраснели от бега, и дыхание было неровным. — Ужасная попытка. Попробуй еще раз. Дазай взглянул на колючий куст ежевики и вновь расхохотался. Звонкий смех потонул в громком шуме воды. — Ладно-ладно. Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. — Так… продолжай, — совершенный одобрительно кивнул. — И поэтому готов выполнить любую твою просьбу! В рамках разумного. Федор задумчиво переступил с ноги на ногу и потер мокрую от пота шею. Он был одет легко: камуфляжные шорты карго, футболка оливкового цвета и белая бейсболка, из-под которой торчали выбившиеся локоны. Тем не менее ему казалось, словно кто-то обернул пакет вокруг его тела, до того было душно. Он подцепил носком кроссовок, стянул его, затем второй. Мелкие камушки на берегу приятно покалывали пятки. Спустя минуту холодная вода и ил накрыли его ноги по щиколотки. Орландо сел на небольшой булыжник, покрытый мхом, приподнял одно крыло и начал чесаться. — Звучит слишком бесформенно и прозрачно. Хочешь таким образом слезть с крючка? Поблизости раздался голос Накахары: — Как насчет помять нам спину? Лицо Дазая удивленно вытянулось. Федор и Чуя, усмехнувшись, стукнулись кулаками. Ни для кого не было секретом, как Осаму ненавидел делать массажи. Он не мог долго усидеть на одном месте. Его либо клонило в сон, либо он постоянно на что-то отвлекался, словно ребенок. Хозяйство, сады и огороды требовали немало усилий. Порой это изматывало даже совершенных, несмотря на огромную силу и быструю регенерацию. Скорее, это была просто усталость после тяжелой работы, а способов расслабиться было не так много. — По-моему… вы все уже решили за меня, — обреченно ответил Дазай, сев на небольшой мокрый булыжник, который обтекала вода. Зевс прыгал вокруг Федора, норовя вылизать его лицо. Чуя сбросил рюкзак на землю, опустился на корточки и начал вытаскивать давно остывшие закуски. Достоевский что-то протараторил и побежал вдоль берега, поддразнивая Зевса куском вяленого мяса. Накахара поднял голову и замер, едва взглянув на Осаму. Он все еще сидел на булыжнике, положив подбородок на согнутое колено, и водил второй ногой по дну реки. Ветер ерошил его волосы, на губах играла легкая улыбка. Длинная растянутая футболка, когда-то принадлежавшая Накахаре, сползла, оголив одно плечо, а короткие шорты открывали прекрасный вид на его стройные ноги с россыпью родинок. Чуя поставил контейнеры с закусками на землю, резко поднялся и зашел в воду прямо в берцах. — Чуя?.. Накахара молча поднял растерявшегося Дазая на руки и накрыл его губы своими. Федор, глядевший на них с другой стороны берега, улыбнулся.

***

— А я ему говорю: ишь, удумал, паскуда! На огород мой позарился! На моих курочек! Че-ервь в человеческом обличии! — Бабушка… — пристыжено пробубнил Мамору, закрыв лицо ладонью. — Что, бабушка?! — рявкнула Чико. — Ты понятия не имеешь, как мы тут выживали, когда все только началось. Убийства, грабежи, насилие! Безнаказанность сводила людей с ума! Все в Камикоти бросили свои дома и бежали в Токио, надеясь, что там окажутся в безопасности. Только в Токио и без них проблем хватало. Пока в крупных городах люди убивали друг друга, мы, оставшиеся, выживали, питаясь черствым хлебом и протухшей едой. Зараженные сновали по улицам, а мы чувствовали себя канализационными крысами, которые не могли выйти в дневной свет, чтобы найти пропитание. Я знаю цену каждой курице в этом дворе, дитя! Так что не смей меня затыкать! А устыдить тем более не получится! — Он всего лишь хотел сказать, что ты ведешь себя слишком вызывающе при гостях, — заступился за внука Сакурай, но тут же сконфузился под грозным взглядом жены. Чико была довольно грубой женщиной, резкой и своенравной, но тем не менее сердце у нее было доброе. Федор и Дазай, несмотря на проникновенную речь Чико, слушали ее вполуха, так как были заняты разглядыванием Юки и Шимы. «Я ведь тебе говорил», — мысленно произнес Осаму, поиграв бровями. «Это всего лишь внешнее сходство», — заупрямился Федор. «Ты просто не хочешь признать, что я прав, а ты нет!». — Кхм… — Чуя негромко прочистил горло и пихнул Дазая в плечо. Тот резко выпрямился, а Достоевский натянул свою фирменную улыбку. На этот раз обход не занял у них много времени. Лишь время от времени они натыкались на разорванные тела зараженных, которые оставляла Химера. В Камикоти почти всегда бывало тихо. Как и говорила Чико, большинство людей покинули эти края, а потому и инфицированные забредали сюда крайне редко. Тех, кто заразился много лет назад после вспышки вируса, они убивали своими усилиями. Делали ловушки, заманивали их в амбары или заброшенные дома, после чего поджигали. Патронов и оружия у них было мало, да и звуки выстрелов привлекали внимание. Первые недели были самые страшные, и Чуя прекрасно помнил их, словно это было только вчера. Помнил, как услышал жуткий крик и высунулся из окна своей комнаты. Его соседка, из спальни которой он выскользнул всего пару часов назад, укусила беременную женщину. Оторвала ей пол-лица и упала на землю в страшных судорогах. Прохожие все снимали на телефон, не подозревая, что уже через полчаса в тихом квартале развернется настоящая бойня. — Какие они гости? — рассердилась Чико. — Эти мальчики мне, как сыновья. Вон, еще третий появился. Чуя, Осаму и Федор неловко переглянулись. В деревушке они всегда были желанными гостями. Местные люди знали об их странной природе, но ничего не имели против. За долгие годы пребывания в этих краях они сдружились со всеми и никогда не отказывали в помощи, если она требовалась. Бывало, кто-то просил помочь подлатать крышу, сдвинуть старую проржавевшую технику, поднять что-то тяжелое или избавиться от мутированных, которые забредали на территорию деревни. Много лет назад Осаму и Чуя два дня искали двенадцатилетнего Мамору, который сбежал из дома, поссорившись с братом. Они нашли его в лесу, затаившегося в небольшой впадине. Замерзшего, голодного, заплаканного и с вывихнутой ногой. До самого дома Осаму нес его на руках, и в тот же день он украл сердце мальчишки. Сейчас Мамору стукнуло восемнадцать лет, и каждый раз, когда он смотрел на Дазая, начинал неистово краснеть. Юки, старший брат Мамору, тот еще бес и задира, души не чаял в Накахаре. Но в отличие от безответно влюбленного брата, Юки Чуей восхищался и жадно глотал каждое его слово. — Почему бы вам не перебраться в деревню? — с надеждой спросила Харуми. Нанако и Тоширо громко фыркнули. Этим вечером на веранде собралось много людей. Половина пришла из любопытства, чтобы поглазеть на новое лицо, а остальные — чтобы просто провести время в приятной компании. Перед деревянным настилом Юки и Сакамото чистили овощи. Сакурай и Ясуши тушили мясо. Мамору следил за огнем, время от времени встревая в разговор. — Сколько можно об этом спрашивать, — Нанако махнула рукой. — Не хотят они к нам. Пусть молодые живут отдельно. — Они только выглядят молодо, бабуль. Но по возрасту могут составить тебе конкуренцию, — произнес Юки и все вокруг захохотали. Дазай лежал, подперев голову рукой, и смотрел на звезды. Ночное небо было ясным. Под настилом и в траве стрекотали сверчки. Зевс сидел напротив котла и, облизываясь, пристально наблюдал, как Сакурай разделывает мясо. Мика дергал его за хвост, пытаясь привлечь внимание, но концентрацию Зевса в этот миг не нарушила бы даже появившаяся за его спиной Химера. Чуя сидел возле Осаму, прислонившись спиной к его груди. А Федор, свесив босые ноги с веранды, заворожено смотрел на искры, вылетающие из огня. Дазай лениво водил свободной рукой по его ладони и вполуха слушал причитания Чико и Эйджи. — … и я сказала ему, что понятия не имею! Лицо мне его не понравилось, — фыркнула Чико, размазав комара по щеке. — Вы бы глаза его видели. Жуткие такие. Змеиные. Еще светились, прямо как… Чуя спиной почувствовал, как напрягся Дазай. Федор резко повернулся и взглянул на Чико. Вокруг повисла тишина. — Не стоит беспокоиться. Я спровадила его, — тут же заверила она, заметив, как все трое переменились в лице. — Ни слова про вас не сказала. — Чико-сан, — как можно спокойнее произнес Дазай, положив ладони на ее плотные округлые плечи. — Можете еще раз все пересказать и описать этого парня? — Конечно, могу! Память у меня отменная, несмотря на возраст, — она поправила подол летнего зеленого платья и положила маленькие мозолистые ладони на согнутые колени. — На вид ему было лет двадцать пять. Рыжий такой, зеленоглазый… веснушчатый немного. И высокий, как жердь. Спрашивал у меня, не видела ли я двух парней, и описал вас точь-в-точь! Я подумала, ничего хорошего от него не жди. — Ба, он выглядел безобидным, — произнес Мамору. — Ты даже не выслушала его толком. — А с чего мне его слушать?! — прикрикнула она. — Ты глаза его видел? Наши мальчики может и хорошие, а за других я поручиться не могу. Вдруг у него что дурное на уме было? Ушел и хорошо! Мамору потупил взгляд и покраснел. Однако на этот раз не от смущения. Ему было стыдно за бабушку. Часто того не замечая она вела себя крайне бесцеремонно. Федор закрыл глаза и потер переносицу. — Когда он приходил? — негромко спросил Чуя, правой рукой не спеша массируя шею Осаму. Достоевскому был знаком этот завуалированный жест. В отличие от остальных совершенных, Дазай мог повести себя непредсказуемо из-за особенности вируса. Любая вспышка гнева могла привести к мгновенной защитной реакции, и Чуя готов был в любую секунду придавить его к полу. — Дня четыре назад, — ответила Чико, поскребывая седую голову канзаши. — Еда почти готова! — крикнул Сакурай. Мужчины, возившиеся у котла, едва ли слушали их разговор. Харуми быстро поднялась, поправила волосы и жестом велела Юки следовать за ней. — Я принесу тарелки. — А чего все приуныли? — озадаченно спросила Чико. — Этот юноша был нашим другом, — мягко ответил Федор и, заметив, как она искренне забеспокоилась, поспешил утешить ее. — Вашей вины здесь нет, Чико-сан. Откуда же вам было знать? — И уже ничего не поделать? — с ужасом спросила она, схватив его за руку. Достоевский улыбнулся и похлопал ее по ладони. — Боюсь, что нет.

***

Дазай лежал, уткнувшись носом в шею Накахары. Тот задумчиво перебирал белые волосы, время от времени оставляя на его макушке короткие поцелуи. Федор, подложив руку под голову, лениво дрыгал ногой. Лодка медленно плыла по озеру. Они провели в деревне почти два дня и вернулись всего пару часов назад. Все эти два дня Осаму был как в воду опущенный, и сколько бы Чуя ни пытался его развеселить, все было напрасно. — … он ведь не дурак, Осаму, — Федор закинул ногу на ногу и затянулся самокруткой. — Чико-сан не умеет врать. Кай наверняка раскусил ее. Накахара протянул руку, и Достоевский передал ему самокрутку. — Федор прав. Если это был Кай, он нас найдет. — А нам все это время сидеть сложа руки? — Ну, разбредемся мы по всему Камикоти, а наш красавец возьмет и заявится, когда здесь никого не будет. Так, по-твоему, лучше? — Нет… — согласился Осаму и громко вздохнул. — Просто… это тяжело, Федь. Мы тебя ждали столько лет. Теперь еще и Кай. Ей-богу, что за привычка у вас уходить по-английски! — Тогда мне это было нужно, — тихо ответил он. — Одиночество. Дазай приподнялся. Это был его шанс расспросить Федора обо всем. О причинах ухода. О том, чем он занимался на протяжении всех этих лет. Что он чувствует сейчас? Ему стало легче… хоть самую малость? Эти вопросы не давали ему глаз сомкнуть всю неделю, но он боялся ворошить прошлое. Никто не знал, что у Достоевского на уме. О чем он думает и насколько излечился от чувств к человеку, которого давно не было в живых. — Где ты был… все это время? И все-таки он сделал это. Затронул тему, поднимать которую было слишком рано. Но когда наступит тот самый час и наступит ли вообще? Федор однолюб, преданный всей душой одному человеку. Подходящего часа не будет никогда. Зато здесь и сейчас его окружают друзья, готовые разделить всю его горечь и боль. Когда Александр скончался, Федор отринул всех и замкнулся в себе. Он сходил с ума, напивался сутками напролет, терялся в мучительной боли, которую не мог обуздать. Тогда его раны были слишком свежими, а единственный человек, который сумел бы остановить его саморазрушение, и стал причиной его конца. — Это были не самые приятные семьдесят лет, — меланхолично ответил Достоевский, черпнув рукой воду. — Я… опустился на самое дно. — Что ты имеешь в ввиду? — Дазай погладил его по колену. — Мой самоконтроль был выстроен вокруг Александра. Он был моим голосом разума. Стеной, которая удерживала все плохое, что было во мне. Но когда его не стало… все потеряло смысл. Я поддался своему безумию и начал убивать. Просто так, из прихоти. Зверь внутри меня жаждал крови. Я отключался на целые сутки, иногда на недели. Просыпался в разных местах, с ног до головы покрытый человеческой кровью, — Федор с отвращением взглянул на свои руки и поморщился. Чуя и Осаму слушали его молча, затаив дыхание. — Так продолжалось несколько месяцев. В редкие минуты, когда мое сознание прояснялось, я вспоминал от чего бегу и жаждал снова забыться, потому что боль потери… она не оставляла меня ни на минуту. Мое сердце постоянно болело. Кровоточило. Я словно попал в ад, из которого не было выхода. Я не мог даже убить себя, чтобы присоединиться к нему. Дазай поджал губы. Чуя хмуро смотрел на самокрутку и растирал ее пальцами. — Но однажды ведь это закончилось? — спросил он, подняв на совершенного яркие голубые глаза. — Да, закончилось, — Достоевский чему-то усмехнулся, вытащил из маленькой коробочки новую самокрутку, затянулся и выдохнул облако дыма. — Однажды я очнулся на окраине города. Весь в спекшейся крови и в грязной пыльной одежде. Понятия не имею, чем занимался все это время, но, открыв глаза, я увидел перед собой ребенка. — Ребенка? — в напряжении переспросили Дазай и Чуя. — Я не причинил ему вреда, — ответил он, отогнав комара, летающего перед лицом. — Напротив, он вернул меня к жизни. Этот ребенок… был так похож на него в детстве. Светлые волосы, добрые доверчивые глаза, такая же улыбка, увидев которую невольно улыбнешься в ответ, — на глазах Федора выступили слезы, но он, казалось, этого не замечал. — Он спросил меня: тебя кто-то обидел? Ты весь в крови. Знаешь, отец учил меня драться. Хочешь, я буду тебя защищать? Этот мальчишка… блять… Повисла тишина. Федор свесил голову и зарылся руками в волосы. Чуя слегка сжал его плечо. — Федь… — мягко позвал Осаму. — Он появился именно в тот момент, когда я почти сломался. Я смотрел на него и думал… — он шмыгнул носом и быстро вытер глаза. — А вдруг это мой Александр? Вдруг, он что-то хочет мне сказать? Пытается спасти меня даже с того света. Я буду тебя защищать? Так он сказал. Дазай переплел пальцы с Чуей и прислонился головой к плечу Федора. Ему было страшно даже подумать, как бы он повел себя на месте друга. Тоже отдал бы контроль над своим телом, чтобы сбежать от реальности? Нет, он поступил бы куда безумнее. Выкопал бы останки Накахары, либо навсегда остался бы жить там, где похоронено его тело. Он бы не смог уйти, как сделал это Федор. Не смог бы оставить даже его труп. Землю, которой касались его кости. Впрочем, он рассуждал подобным образом спустя много лет совместной жизни. Когда их души переплелись, став одним целым. Когда один не мог жить без другого. — Кем был этот ребенок? — вдруг полюбопытствовал Чуя. Достоевский не торопился с ответом. Весло тихо ударилось о бортик лодки. Под светом луны деревья и горы отражались в прозрачной воде. Ворон сидел на телескопе, пристально разглядывая хозяина красными глазами. — Это была семья из трех человек, — прошептал он, все не поднимая головы. — Я познакомился с ними, и вместе мы путешествовали почти год. Пока они не узнали, кто… что я такое. — Они, — Дазай нервно содрал сухую кожу с губ, — начали бояться тебя? — Это естественная реакция, Осаму. Пусть они и твердили обратное, я замечал, как они напрягались, стоило мне подойти к мальчику. Спустя несколько дней я сообщил им, что желаю дальше путешествовать один. Наверное, это было лучшее решение из всех возможных, так как я начал привязываться к Ноа. — Ты оставил их? — удивился Чуя. — Но ведь мутированные… — Я рассказал им про лагерь в Йокогаме и убедил отправиться туда. Неделю тайком следовал за ними, пока их фигуры не скрылись за воротами убежища. — Ты был так близко, — произнес Дазай. — Неужели не было соблазна вернуться? — Нет, — Федор посмотрел на небо. Осаму два часа пытался показать им Большую медведицу, но они упорно ее не замечали. Звезды, как звезды. — На самом деле я не хотел видеть лагерь. Не хотел видеть даже его стены. Мне надоели вечно недовольные лица, бунты, заговоры, жажда власти и алчность всех этих людей. Я никогда не думал, что лагерь так разрастется. Не планировал брать на себя ответственность за чужие жизни. Но Алек видел во мне только лучшее, и я пытался соответствовать. Впрочем, я был бы не против повидать одного старого друга. Акселя, догадался Дазай. Как-никак этот парень стал его телохранителем, когда ему стукнуло четырнадцать, а вскоре и верным другом. Он и сам по нему скучал, однако убежище все еще оставалось для него огромным склепом, в котором лежали тела дорогих ему людей. Орландо, улетевший несколько минут назад, внезапно бросил на колени Достоевского рыбу и вновь сел на телескоп, расправив мокрые крылья. Тот удивленно уставился на нее. — Ему не нравится, когда ты грустишь, — Чуя осторожно коснулся клюва ворона. — Моя Химера тоже… — Утешай себя, — ответили Накахара и Федор одновременно. Дазай едва не задохнулся от возмущения. — Но я не вру! Когда я был слеп… — Когда притворялся слепым, — поправил Чуя. Достоевский, грустивший еще минуту назад, захохотал. Осаму каждый раз злился, когда тот парировал этой фразой. — Я. Был. Слеп! — с нажимом на каждое слово буркнул он. — И моя Химера заботилась обо мне! А у тебя даже питомца нет. — Как же? — Чуя приподнял бровь. — У меня есть ты. Дазай опасно сощурил желтые глаза и в следующую секунду, схватив его за ноги, выбросил за борт лодки. Раздался всплеск воды, а затем громкий смех. Совершенный раздраженно уставился на Федора. Тот резко перестал смеяться и выставил перед собой руки. — Не надо, я сам, — осторожно произнес он и спрыгнул следом за Накахарой. Тут настал его черед смеяться. Он отбросил рыжие волосы назад и протер лицо. Мокрая футболка прилипла к телу, обрисовывая контуры груди и живота. Дазай незаметно мазнул его взглядом, а затем фыркнул. Спустя пару секунд из воды вынырнул Федор и тряхнул головой, словно пес. — Детка, ты не пустишь нас обратно? — справился Чуя, обвив шею Федора обеими руками со спины. — До берега как-нибудь доплывете, — беззаботно ответил он и слегка толкнул треногу в сторону, чтобы сесть на бак лодки. Так смотреть в телескоп было удобнее. Совершенные, обмениваясь колкими шутками, поплыли к берегу. Дазай несколько минут смотрел им вслед, а затем тихо выдохнул и отвернулся. Целый день его не покидала хандра, которую он пытался всеми силами скрыть. Может, причина была в Кае, а может и во всех сразу. Федор ушел из лагеря, не обмолвившись и словом, Эрскин убежал после смерти Ацуши, Рюноске годами где-то слонялся с близнецами и ни разу не намекнул о том, что он жив. Неужели он был настолько плохим другом? Дазай поджал губы и неторопливо провел рукой по оптической трубе. Где-то на ней облупилась краска, а где-то появились царапины и мелкие сколы. Много лет назад, когда они еще жили в убежище, этот телескоп Чуя подарил ему на день рождения. Осаму берег его, как мог, во время путешествий почти не вытаскивал из чехла, но время все равно взяло свое. Он облокотился о бортик лодки и закрыл глаза. Он скучал. Скучал по тем, кто ушел и по тем, кого давно не стало. Федор как-то сказал, что боль утраты никогда не исчезнет. Разве что… притупится с годами. От этой проклятой метки уже не избавиться. Вдруг с берега стали доноситься веселые голоса и свисты. Три фигуры прыгали на месте и махали руками, пытаясь привлечь его внимание. Дазай развернул телескоп и посмотрел в оптическую трубу. Чуя поднес пальцы к глазам и согнул их в виде бинокля, подтрунивая над ним. Федор тем временем, взяв Кая в захват, ерошил его волосы. Осаму резко отпрянул. Несколько секунд в его ушах стоял шум. Федор был прав. Он всегда оказывается прав. Кай нашел их сам. Дазай схватил дрожащими руками весло и начал грести к берегу, однако лодка плыла так медленно, что он, обозлившись, нетерпеливо отбросил весло в сторону и прыгнул в воду. — Помолись перед смертью, дружище, — произнес Чуя и похлопал взволнованного Эрскина по плечу.