Пока дышу, надеюсь

***

Всегда боялся сделать неправильный выбор и пустить жизнь под откос. Но все наше существование — это череда ошибок, сожалений и неправильных выборов. Иногда мне кажется, что жизнь слишком коротка, а временами не могу дождаться смерти. В моменты, когда впав в апатию, снова и снова пытаюсь понять смысл существования. Все вокруг лишено здравого смысла. Зачем проходить столь огромный путь длиною в несколько лет, когда можно сразу прийти к неизбежному концу? Ацуши Накаджима (личные записи).

Огонь тихо потрескивал в камине, освещая небольшую гостиную тусклым светом. Время перевалило за полночь. Навострив слух, можно было услышать, как тихо покачивается непривязанная лодка на озере, как птицы хлопают крыльями, ящерица бежит по земле, скрываясь от острых орлиных когтей, как стрекочут цикады в траве, скрипят деревья и мыши разбегаются по норкам. Еще никогда в гостиной хижины не было так многолюдно и тесно. Громкие голоса раздавались одновременно и наперебой, то разом замолкали. Когда спор становился особенно жарким, Зевс лениво поднимал голову, дергал ухом, широко зевал и закрывал слипающиеся глаза. В это время он, как правило, уже должен был находиться в хозяйской постели, заботливо укрытый одеялом. Однако этой ночью спать в ближайшее время никто не собирался. Чуя, сидящий ближе всех к камину, взял железную кочергу и принялся ворошить угли. Зевс ползком подобрался ближе и опустил голову на его бедро. Федор сидел на окне, свесив ногу, и угрюмо наблюдал за лодкой, вполуха слушая голоса друзей. Орел кружил над озером, распугивая птиц, а где-то рядом охотилась Химера. Он и сам с огромным удовольствием скрылся бы в ночной темноте леса, лишь бы не слушать усталый голос Кая, рассказывающего о лагере. Чуя и Осаму его за уход из убежища не осуждали или, по крайней мере, не высказывали своего недовольства прямым текстом. Однако после слов Эрскина не оставалось сомнений, что все в лагере его исчезновение посчитали предательством. Трусы, лжецы и лицемеры, долгое время пытавшиеся задвинуть «своего» человека на место лидера, особенно громко кричали, что такому поступку нет прощения. Долг совершенного — защищать слабых, говорили они во всеуслышание, а подобное своевольство равно эгоизму. После ухода Федора, которого все считали жутким и хитростным человеком, новый лидер показался им бесхарактерным тихоней, а потому многие без зазрения совести принялись навязывать свои идеалы, как новоприбывшим в лагерь, так и остальным, мечущимся между двух огней. Мало кто знал, что Достоевский еще до смерти Александра пытался снять с себя полномочия. Однако Аксель каждый раз отказывал ему. «Мой долг защищать тебя, — упрямо твердил он, — как и велел когда-то твой отец. У меня нет причин и желания оберегать остальных. Даже если в лагерь ворвется зараженный и располовинит их — мне все равно». Федор раздраженно потирал виски и принимался громко отчитывать его. «Мой отец давно мертв! Я могу за себя постоять. От кого ты собрался защищать меня?». «От твоих внутренних демонов, — отвечал Аксель, поправляя арафатку на лице. — И этот час неминуемо наступит». — … они думали, что Аксель неровня Федору, начали гнуть пальцы и диктовать свои условия, — произнес Кай, потирая покрасневшую скулу, куда час назад ударил его Дазай. Осаму сидел на спинке дивана, положив подбородок на голову Эрскина, и слабо покачивался, обнимая его со спины. Федор фыркнул. Многие ошибочно принимали нелюдимость Акселя за уступчивость и мягкотелость. Однако он делал только то, что считал нужным, из-за чего часто выставлял себя в дурном свете. Он не тратил время на обмен любезностями, поддержание ненужных разговоров, не вступал в дискуссии, а если и оказывался в них втянут, то просто соглашался с оппонентом и уходил. То ли он людей не воспринимал всерьез, то ли относился к ним с неприязнью. С бессмертием меняется не только взгляд на мир, но и на людей. — Боюсь представить, как отреагировал Аксель, — произнес Чуя, почесывая Зевса за ухом. — Спокойно, — Кай бросил мимолетный взгляд на Федора. — Только выставил из лагеря больше сотни человек и закрыл ворота у них перед носом. А те несколько часов стояли под стенами и слезно умоляли впустить их обратно. Клялись, что ничего дурного не затевали. Кому-то хватило ума крикнуть, что Федор оказал всем услугу, покинув убежище, и Аксель неоспоримо лучший кандидат на место лидера. Хотели умаслить его, но сделали только хуже. Он пришел в ярость. Отобрал оружие у дозорного и прострелил этому умнику голову с вышки. С тех пор люди даже шептаться перестали из страха повторить чужую судьбу. Достоевский распахнул окно, впуская в гостиную свежий ночной воздух. Орландо, сидящий на корме лодки, залетел в окно и уселся хозяину на плечо. Совершенный слегка потянул его за клюв и улыбнулся. С тех пор, как вернулся Кай, он почти не проронил ни слова. Эрскин упомянул, что многие были поражены уходом лидера и долгое время не оставляли попыток его отыскать и вернуть. Первым и последним, кому это удалось, был Аксель. Вверив убежище в руки Рен, он тайком покинул стены посреди ночи и скитался из одного города в другой на протяжении двух месяцев, пока не нашел Федора в Кавасаки. В полуразрушенном многоэтажном доме, который облюбовали голуби, змеи и крысы. Аксель медленно ступал по битому стеклу, разглядывая фестоны паутины, птичий помет, потрескавшиеся стены и потолки. Все вокруг кричало о том, что это место непригодно даже для ночлега, но он упрямо поднимался по обветшалой лестнице, рискуя упасть и сломать пару костей. Равнодушие в карих глазах сменилось обеспокоенностью, когда он увидел Достоевского, забившегося в углу комнаты. Окровавленного с ног до головы и с обезумевшими глазами. Аксель осторожно опустился перед ним на корточки и взял его ледяные руки в свои. — За что ты так наказываешь себя? — спросил он, убирая слипшиеся от крови волосы с его лица. Федор перехватил его руку и отбросил в сторону. — Зачем ты пришел? — он пошатываясь поднялся и вновь ударил Акселя по протянутой руке. — Мое решение для тебя совсем ничего не значит?! — Ты не в себе. — Да, я не в себе, — ответил совершенный, схватив Акселя за горло. — Так для чего я вам сдался… такой? — его голос опустился до шепота. — Может, вся причина в том, что ты не хочешь брать на себя ответственность за чужие жизни? Сколько времени ты потратил на эти бессмысленные поиски, когда мог заняться более важными делами?! Надеялся привести меня домой за ручку? Лицо Акселя покраснело, вены вздулись на лбу и шее от нехватки кислорода. И тем не менее он не принимал попыток вырваться. Достоевский швырнул его в другой конец комнаты, сломав хлипкую стену. Голуби испуганно выпорхнули через окно, а снаружи закаркали вороны. Аксель, сбросив с себя разломанные бетонные плиты, тяжело поднялся и отряхнул пончо. — Я пришел сюда, потому что ты нуждаешься в помощи, — он прокашлялся и махнул рукой, отгоняя облако пыли. — Я говорил тебе это однажды и повторю снова — я не создан быть лидером. Лагерю нужен ты. Вернись со мной, пока зверь внутри тебя еще поддается контролю. Пока еще не поздно… Прошу тебя. Федор подошел к краю обрушенной стены и сложил руки за спиной. С восьмого этажа открывался неплохой вид на город. Внизу сновали зараженные, бегали крысы и олени щипали траву, прорвавшуюся на свет сквозь потрескавшийся асфальт. Дома стояли одинокие и мрачные, заросшие плющом и сорняками. Старые машины, покрытые ржавчиной и со спущенными колесами, вызывали тоску по былым временам, чувство безысходности и полное бессилие. — Возвращайся, — Федор повернулся и впервые взглянул на друга ясным взглядом. — Считай, что это приказ. Как лидера. Надеюсь, когда и я вернусь, не обнаружу на месте лагеря груду развалин. — Когда ты вернешься?.. — с надеждой спросил он. — Кто знает. Может, завтра. Может, через год, а может… лет через сто, двести. Когда образ Александра сотрется из моей памяти. А пока позволь мне остаться наедине со своей скорбью. Федор вздрогнул и обвел рассеянным взглядом парней в гостиной. Чего греха таить, по Акселю он скучал и сейчас с огромной радостью взглянул бы на это вечно угрюмое лицо. Пожалуй, тот, возглавив убежище, по сей день не оставлял надежды, что прежний лидер однажды вернется и снова возьмет бразды правления в свои руки. Федору самую малость было его жаль, так как возвращаться в ближайшее время он не планировал. И вряд ли передумает спустя двести или триста лет. С этими людьми его ничего не связывало. Ни дружба, ни привязанность, ни чувство эмпатии или долга. Он протер лицо руками и попытался вновь сфокусироваться на рассказе Кая, так как голоса парней становились все громче и напряженнее. Кажется, назревала ссора. Дазай в этот момент соскользнул со спинки дивана и встал возле журнального столика. — … а что мне оставалось делать? — Ты, блять, мог хотя бы предупредить нас, что собираешься свалить! Едва мы Ацуши похоронили, а твой и след простыл! Иной раз складывается впечатление, словно ты этого и ждал! — Осаму! — строгим голосом одернул его Чуя. — Ты перегибаешь палку, — согласился Федор. — Дай ему высказаться. В это мгновение Кай спрыгнул следом с дивана и встал напротив Осаму лицом к лицу. В зеленых глазах стояли горечь, гнев и обида. — Ждал чего?.. — тихо спросил он дрожащим голосом, схватив его за грудки. — Когда умрет мой единственный друг? Посмотри мне в глаза и повтори это снова. Дазай поджал губы и, фыркнув, отвел взгляд, что разозлило Эрскина еще сильнее. — Раз на то пошло, Осаму, в отличие от вас, я сдержал свое обещание. И не убежал, поджав хвост, как сделали это вы! — Мы его никогда не бросали! — ощетинился совершенный. — А-а, — презрительно протянул Кай, усмехнувшись. — Ты про ваши визиты раз в несколько лет? Получасовое общение с Ацуши и дружеское похлопывание по плечу? Про вашу гребаную фразу: скоро увидимся? Насколько скоро, Осаму? Через пять лет, десять? Пятнадцать?! Так, значит, принято у друзей? — Ацуши никогда не говорил, что нуждается… — Он и не сказал бы! — в гневе крикнул Кай. — Он не сказал бы… — повторил он тише, глядя мокрыми глазами на побледневшее лицо Дазая. — Это ведь Ацуши. Он бы никогда не попросил вас вернуться в место, где лежат тела ваших близких. В место, откуда вы все сбежали. Но он скучал по вам. Постоянно носился со своими дневниками и записывал в них ваши приключения. Вы были его семьей. Он вас никогда не забывал. Но вы не удосужились провести с ним хотя бы несколько дней перед его смертью. Чуя принялся нервно почесывать руки. А Дазай отшатнулся, словно от удара. Повисла долгая и неловкая пауза. И Чуя и Осаму всегда понимали, что поступают жестоко с Ацуши, появляясь в лагере так редко. Но некоторые раны не лечит даже время. Это место, с которым было связано так много воспоминаний, причиняло им почти физическую боль. Каждый его уголок носил в себе частицу прошлого. Особенно дом, в котором они собирались вместе каждый вечер. Чуе казалось, что он все еще слышит заливистый смех младшей сестры. Заглядывая то в одну пыльную комнату, то в другую, он везде видел ее тень. И это наваждение порой не оставляло его неделями. Все в убежище словно было отравлено ядом. Каждая улица, дорога, скамейка. Одно душераздирающее воспоминание за другим. И сколько бы лет ни прошло, ничего не менялось. Каждый новый визит в лагерь превращался для них в пытку. Но Ацуши на уговоры парней уйти с ними не поддавался и упрямо твердил, что это место и есть его дом. — Прости… — выдохнул Дазай, мазнув рукавом кофты по глазам. Он поджал губы, стараясь не заплакать, но все эмоции, которые он столь упорно глушил, теперь рвались наружу. Ацуши умер, пронеслось у него в голове. Ацуши не стало. Ацуши нет в живых. Ацуши ждал свою семью, но никто не пришел. — Прости, — повторил он, опустив голову. — Я струсил. Заставлял себя думать, что это все из-за прошлого, но… я просто испугался. Не хотел… смотреть, как еще один близкий друг умирает у меня на глазах. Я устал терять любимых людей. — Осаму, — Чуя мягко схватил его за руку и потянул на себя. Федор тем временем спрыгнул с окна и скрылся за дверьми на несколько минут. Кай плюхнулся на диван, обхватив голову руками. Все, как и говорил Ацуши: «Я рано или поздно уйду, а вам придется и дальше нести бремя бессмертия. Не злись. У них есть причина обходить это место стороной. И все же я бы хотел встретиться с ними снова. В последний раз. Их молодые лица возвращают меня во времена собственной юности. Я вспоминаю наши путешествия. Беседы у костра. Веселые голоса, истории, которые мы рассказывали друг другу, греясь под одним одеялом. Четыре гордых дурака и наша Ясунори. Тогда мне казалось, что старость никогда не прикоснется к нам своими костлявыми руками. Думал, что у нас безграничный запас времени. Но оно летит быстро. Слишком быстро, чтобы научиться его ценить». На пороге появился Достоевский с небольшой деревянной коробочкой, внутри которой лежали самокрутки. Он обвел гостиную взглядом и приподнял бровь. Осаму полулежал между разведенных ног Чуи, напряженно сомкнув веки. Эрскин, расстроенный и сконфуженный, все еще сгорбившись сидел на диване. Федор плюхнулся на мягкий ковер перед камином и, резко схватив удивленного Кая за запястье, стащил его вниз. Теперь все четверо, прижавшись друг к другу плечами, безмолвно сидели на полу, заворожено глядя на искры огня. Тихое потрескивание бревен в камине успокаивало лучше любых лекарств. Всем нужно было остудить голову, прежде чем продолжать разговор. Особенно Дазаю, в котором сейчас говорила обида из-за ухода Кая и смерти Ацуши. Как-никак Эрскин знал, как тяжело он переживал исчезновение Федора и тем не менее поступил так же. Чуя опустил ладонь на его глаза и прижал голову к своему плечу. И Дазай расслабился в его руках. Накахара всегда знал, как успокоить его даже в самой страшной ситуации. Вирус в его крови, дикий и необузданный, часто вел себя непредсказуемо, однако за годы совместной жизни, Осаму словно выработал у себя защитный механизм, тормозящий все разрушительные процессы, когда Накахара оказывался поблизости. Когда он чувствовал его запах, спокойный голос или просто прикосновение. «Стой» что–то кричало в голове, и он замирал в сантиметре от его лица. До уровня самоконтроля Достоевского ему было далеко, а советами совершенный ничем не мог помочь. «Я не тренировался этому, — отвечал Федор на его расспросы. — Контроль — это воля и сила. Умение доминировать над зверем внутри себя». Впрочем, моменты когда Осаму действительно впадал в ярость или терял рассудок, можно было пересчитать по пальцам за все эти годы. Но вот кто удивлял всех по-настоящему — это Чуя. Единственный из совершенных, чей разум был безупречно чист. Конечно, Осаму и его осыпал вопросами, пока однажды, устав от назойливого допроса, тот не ответил, выбрасывая пойманную рыбу из лодки на берег: ни одна сила не заставит меня причинить тебе вред. Дазай стоял в ступоре несколько минут, а затем открыл рот, не зная, что собирается сказать. Порой он не мог подобрать нужных слов, чтобы в полной мере описать свои чувства к этому человеку. Иногда он жалел, что не может поделиться своими мыслями простым прикосновением. Только так и только тогда Чуя узнал бы насколько сильно он любим. Кай, следуя примеру остальных, поднес самокрутку к огню и вновь облокотился о диван, глубоко затянувшись. Облако дыма застыло над потолком, а в гостиной воцарилось молчание. Чуя и Осаму курили одну самокрутку на двоих, иногда незаметно переплетая пальцы. Федор смотрел на голову оленя на стене и думал, какая это, черт возьми, безвкусица. Где-то скрипнул пол, муха зажужжала над люстрой, которую давно не использовали по предназначению. Клетчатый плед с уродливой бахромой соскользнул с подлокотника и бесшумно упал на пол. — Раз все успокоились, — Достоевский положил локоть на диван и подпер голову рукой. — Может, Кай расскажет нам, почему ушел? Эрскин подавился дымом и начал громко кашлять. Федор растянул губы в улыбке, наблюдая за его смятением. С их последней встречи он мало изменился. Разве что, веснушек прибавилось и волосы заметно отрасли. Распусти он их сейчас, наверняка будут ниже пояса. Их ярко-рыжий цвет так же привлек внимание совершенного. На его памяти они были красного цвета. Федор каждый раз засматривался на эти волосы. Отнюдь не с симпатией, а с самым обычным вопросом: удобно ли ему в нынешних-то реалиях? Нынче даже женская половина лагеря предпочитала ходить с короткой стрижкой, так как были определенные проблемы со средствами гигиены. Кай, чувствуя на себе пристальный взгляд фиалковых глаз, покраснел. А внезапное осознание того, что его пунцовые щеки темнота от совершенного не спрячет, заставила залиться краской еще сильнее. Рядом с Федором он нервничал, словно пришел собеседоваться на должность президента этого мира. Его чувства за эти годы не остыли, а потому он чувствовал себя ужасно неловко, сидя к нему столь близко. — Потому что меня все ненавидели. Три пары глаз удивленно вытаращились на него. — Ты, должно быть, пошутил? — Чуя слегка подтянулся вместе с Осаму, сцепив пальцы в замок на его животе. Тот в свою очередь даже не обратил внимания на пепел, упавший с самокрутки на его ногу. Федор нахмурился. К совершенным в лагере всегда было двоякое отношение. С одной стороны — страх и уважение, с другой — неприязнь. Интересно, что такого сделал Эрскин, раз впал в немилость? Впрочем, иногда достаточно и простого бездействия. А люди повод найдут. — Нет, — Кай обхватил колени руками и водрузил на них подбородок. Несколько рыжих прядей выбились из пучка и рассыпались по загоревшим плечам. Он заправил их за уши и уставился на огонь. — Люди боялись нас. Всех… нас. Но ситуация была такова — кто-то полезен, а кто-то… не очень. — Как это понимать? — раздосадовано спросил Дазай. — Не припоминаю, чтобы в лагере кто-то говорил совершенному, что от него нет пользы. — Мне кажется, ты неправильно его понял, Осаму, — сказал Федор. — Давай сначала его выслушаем. Кай слегка кивнул в знак благодарности и тихо продолжил: — Я имел в виду ценность совершенного и его положение, — Эрскин зарылся пальцами ног в ковер и прикрыл глаза. Он не спал несколько ночей по пути сюда и неоднократно сталкивался с мутированными особями, из-за которых подвергся долгой и болезненной регенерации. В теплой уютной гостиной, в окружении друзей, его клонило в сон из-за внезапно нахлынувшей усталости и он из последних сил сдерживал желание прислониться головой к плечу Федора. — Аксель — лидер нашего убежища. А Рен — единственный врач. Все, кто были до нее погибли. Уинсли, Хибаяши… Никого не осталось. И сейчас этому нигде не обучишься. Баз женился и вместе с семьей решил остаться на другом объекте. А я — рядом с Ацуши, — Кай вздрогнул, едва не свалившись набок задремав на секунду. — Люди по большей части ненавидят нас. Но делают это выборочно. Рен им нужна. Потому что лечить их больше некому. А Аксель одним приказом может всех выставить за стену, как уже делал это прежде. В меня же постоянно тыкали пальцем. Обзывали мутантом и убийцей. Когда на лагерь нападали мутированные или нужно было кого-то спасти, я становился для них героем. На неделю, месяц, а потом все начиналось заново. Если кто-то пропадал или находили чей-то труп, в первую очередь думали на нас с Ацуши. А любые попытки призвать этих людей к совести принимались за агрессию. Я не мог им навредить и остановить это сумасшествие тоже. Ацуши говорил, что это зависть и злость. Говорил, что так было с Федором, а теперь и со мной. Они жить не могут с мыслью, что есть люди подобные нам. А тот факт, что во главе стоит совершенный приводит их в неистовство. — А их не смущает, что убежище было построено совершенным? — буркнул Дазай, выпутавшись из объятий Чуи. — Я бы на твоем месте всех убил к чертовой матери. Уверен, Аксель принял бы твою сторону. — Поэтому ты не на его месте, — спокойно ответил Накахара, потрепав Зевса, растянувшегося рядом. — Он бы принял, — согласился Кай. — Но, признаться, я не хотел беспокоить его своими проблемами. У него и так их было по горло. Люди, скорее, злились из-за того, что бессильны рядом с нами. Из-за того, что зависимы от нас. А во главе стоит совершенный, который не прочь ими перекусить… Но, — Эрскин потер глаза и несколько быстро моргнул, — им ведь не объяснить, что мы не причиним им вреда. Это как, если лев скажет антилопе, что не собирается ее кусать. Верить приходится на слово. Но мысль, что ты еда, все равно не дает спокойно спать по ночам. Ацуши как-то предложил покинуть лагерь. Уйти и путешествовать вместе. Но разве я мог согласиться? Он, в отличие от меня, был смертен, и его жизнь не стояла на месте. С каждым годом наше путешествие давалось бы ему все тяжелее и тяжелее. И тогда я принял решение, что просто закрою на все глаза. Буду рядом с ними до самого конца и лишь потом уйду. — Так для тебя это было только обещание? — с холодом в голосе спросил Дазай, мерно постукивая пальцами по полу. Но Кай вдруг закрыл лицо руками и, судорожно вздохнув, согнулся пополам. — И как тебе только на ум подобное приходит? — с трудом прошептал он. Накахара метнул на Осаму рассерженный взгляд. Федор неуверенно поднял руку и положил ее на плечо Эрскина. — Мы столько лет прожили вместе. Ацуши был мне больше, чем другом. И я… просто… — голос Кая на секунду сорвался и он замолчал на несколько минут, пытаясь взять контроль над эмоциями. Рука Федора медленно поглаживала его по спине и от того дышать становилось легче. — Вы не понимаете, каково это каждый день наблюдать, как стареет дорогой тебе человек. Как меняется его голос, появляются морщины и седина. Как больно постоянно думать о том, что его смерть неизбежна. Я взрослел, старел и умирал вместе с ним, но ничуть не изменился внешне! Блять… Он поджал губы, изо всех сил пытаясь сдержать слезы. Федор вдруг убрал руку, поднялся и вышел на улицу, хлопнув дверью.

***

Дазай полночи ворочался в кровати пытаясь заснуть. Однако слова, сказанные Каю в порыве злости, не давали сомкнуть глаз. Он перевернулся на бок, случайно толкнув спящего между его ног Зевса, и громко вздохнул. Чуя покосился в его сторону и молча перелистнул страницу книги. В спальне стоял легкий полумрак. На прикроватной тумбе, со стороны Накахары, догорала свеча. Лунный свет проникал сквозь открытые окна. Тонкий тюль поднимался, открывая вид на озеро, одинокую лодку на берегу и ряд темных деревьев на другой стороне берега. Над потолком кружили комары, над изголовьем кровати пробежал паучок, а где-то между оконных рам билась муха, пытаясь найти выход. Дазай сбросил одеяло и сел, бросив кислый взгляд на комара, жужжащего над ухом. — Я мудак. — Ты мудак, — согласился Чуя, перелистнув страницу. Осаму прислонил голову к его плечу, комкая пальцами угол одеяла. Снаружи стрекотали сверчки, было слышно, как птицы хлопают крыльями, беспокойно перелетая с одного места на другое. Вокруг хижины кружила Химера, наверняка вернулась поластиться к хозяину после долгой охоты. В спальню ее не пускал Накахара, так как она едва умещалась в комнате со своими-то габаритами. Тем не менее Химера время от времени не оставляла попыток просунуть нос в окно или положить огромную когтистую лапу на подоконник. Зевс всегда принимался скулить от страха и дрожа прятался под кроватью. Только Орландо хватало наглости клевать Химеру в голову и нападать исподтишка. — Я хочу вернуться туда и вырезать каждого… — Осаму, — мягко одернул Чуя, и Дазай тряхнул головой. Желтый глаз с узким кошачьим зрачком, появившийся на его щеке, исчез так же быстро, как и появился. Столь необычные мутации для совершенного приводили Чую в замешательство, однако, когда он поделился с Достоевским своими опасениями, тот внимательно выслушал его и произнес: «Я бы не назвал вирус живым организмом, но у него есть необычная способность подстраиваться под темперамент носителя. Хозяина. А Осаму… как бы помягче выразиться, жестокий двуличный хрен. Пусть он и мой друг, но правда такова — если он улыбается и выглядит спокойным, а тело начинает мутировать, то нихрена он не спокоен». — Прости. Черт… — он свесил ноги с кровати и сел, слегка сгорбившись. — Ничего не могу поделать с этой злостью. Почему, блять, все так несправедливо? Чем Ацуши и Кай заслужили такое отношение? Чем Федор заслужил всеобщее презрение, после того, как спас тысячи людей от смерти? Так выглядит их благодарность? Чуя закрыл книгу и положил ее на прикроватную тумбу. Осаму тихо выдохнул и прикрыл глаза, почувствовав на шее мягкие губы. Длинные шершавые пальцы медленно массировали его плечи, пока столь желанные губы покрывали его лицо ленивыми поцелуями. — Послушай, — прошептал он, слегка прихватив зубами мочку его уха, — так было прежде, будет и впредь. Совершенные могут подчинить людей. Могут заставить их склонить головы, но для чего? Подумай, во что превратится лагерь? Чем мы будем отличаться от Натана? Недовольство выражено страхом. А страх порожден неизвестностью. Как бы ты чувствовал себя на их месте, зная, что твой доброжелатель, покровитель, защитник, называй, как хочешь, может превратиться в зверя и выпотрошить тебя? Алек желал спасения для всех этих людей, хоть и предвидел такой исход. Такова человеческая сущность. Злость, алчность, зависть… все это идет вкупе с остальными их качествами. Дазай перехватил руки Чуи и приподнял бровь. — С каких это пор ты стал таким мудрым? Тебя что, Федор укусил? Накахара засмеялся и мягко толкнул совершенного в грудь. Осаму распластался на кровати, широко раскинув руки. Чуя развел его ноги коленом, стянул с себя футболку и бросил на спинку стула. Рыжие волосы рассыпались по загоревшим веснушчатым плечам, а яркие голубые глаза неподвижно застыли на бледном лице возлюбленного. — Я уже говорил, что не представляю своей жизни без тебя? — прошептал он с легким восхищением, поглаживая большим пальцем внутреннюю сторону его бедра. Осаму молча приподнялся на локте, провел ладонью по кубикам пресса, бокам, крепко сжал правую грудь Чуи и, прикусив губу, впился в нее острыми ногтями. — Чуя, мы с тобой давно на той стадии отношений, когда слова уже не требуются, — ответил он, лизнув длинным раздвоенным языком солоноватую шею и линию челюсти. Тот вздрогнул и покрылся крупными мурашками. Эти мутации беспокоили его каждый раз, хоть Федор и уверил его, что поводов для тревоги нет. В «получеловеческом» виде он часто пребывал в возбужденном и импульсивном состоянии. Однако именно в такие ночи секс с ним становился крышесносным. — Так и будешь смотреть или наконец возьмешь меня? К черту, подумал Чуя, срывая с него остатки одежды. Когда это Федор ошибался?

Самая большая загадка этого мира — разумные мутированные. Их невозможно опознать с первого взгляда, а потому… встретившись с человеком, они обречены на гибель. Причина их появления мне неизвестна и непонятна. В надежде собрать на них информацию, я пыталась расспросить Осаму о ребенке, который прежде таскался за ним тенью, однако он пришел в ярость и велел больше никогда не поднимать эту тему. Может, неизвестность порой лучше горькой правды? Рен.

***

Он проснулся из-за солнечных лучей, которые светили прямо в глаза. Солнце едва выглянуло из-за горизонта, через приоткрытую входную дверь раздавались тихие голоса, хриплый веселый смех, треск дерева, удары топора и хруст гравия. Утренний воздух веял свежестью и прохладой, а вскоре потянуло и запахом жареного мяса, отчего у него заурчал желудок. Кай сбросил клетчатый плед и сел, сонно потирая глаза. Гостиная в свете дня выглядела совсем по-другому. От огня в камине остался только остывший пепел и угли. Над ним висела голова оленя, которому кто-то на рога бросил связанный канат. Старенький диван стоял перед камином, а на журнальном столике напротив, который они сдвинули ночью, лежали вырезанные из дерева фигурки, кожаная подвеска с волчьим клыком и старая-старая книга с пожелтевшими страницами и почти стертой обложкой. На ковре валялся самодельный ошейник для Зевса и изгрызенная кость из оленьего рога. Кай чувствовал себя так, словно призрак этого чертового оленя над камином всю ночь отплясывал на его спине. Он поднялся, широко зевнул и пошел к открытой двери. Деревянный пол тихо скрипнул под ногами, а птицы, сидящие на отливе, перепорхнули. Эрскин шире толкнул дверь, выглянул наружу и поморщился от яркого света. Первым заметил его Чуя. Он вонзил топор в бревно, стянул перчатки и, улыбаясь, упер руки в бока. — Как спалось? Федор и Осаму прекратили о чем-то спорить и повернулись. Дазай выглядел веселым, выспавшимся и чрезмерно энергичным, в отличие от Достоевского, у которого за ночь синяки появились под глазами. — Поспишь тут с вами. Извращенцы, — буркнул он, уклоняясь от захвата Осаму. Кай покраснел, поняв, что именно имел в виду Федор. Однако сам он был так утомлен, что заснул спустя несколько минут, как только парни разошлись по своим комнатам и голова коснулась подушки. Всю ночь его мучили кошмары. Ему снилось, как он, спотыкаясь, поздней ночью бежит по глубоким сугробам, а его преследует стая оленей, желающая повесить его голову над камином. Он мог поклясться, что у одного из них был охотничий нож и канатная веревка. — Не самый удобный диван, — собирая волосы, промямлил Кай с резинкой в зубах. — У нас есть еще одна свободная комната, — Чуя вытер испарину со лба краем черной майки. Дазай впился нечитаемым взглядом в открывшийся участок кожи и прикусил губу. — Только завалена всяким хламом. Попробуем привести ее в порядок. — Спасибо, — ответил ему Эрскин, с немой благодарностью принимая шампур с жареным мясом из рук Федора. — Уже и не припомню, когда ел в последний раз. — Не стоит благодарности. Этого добра у нас много. — Мне мясо уже осточертело, — пожаловался Чуя, нацепив обратно синие рабочие перчатки. Прямо перед хижиной лежало небольшое бревно, на котором он рубил дрова. Хворост совершенный аккуратно складывал на веревку из шпагата, затем затягивал ее в плотный узел и откидывал в сторону. — Как мясо может надоесть? — изумился Дазай, перекладывая рубленые дрова под небольшой навес, справа от хижины. — Готов питаться им вечно. В любом виде. Совершенные обменялись гаденькими ухмылками. — Например, в сыром, — произнес Федор, пихнув Чую в плечо. — Или в слабой прожарке с кровью, — добавил Накахара, и оба захохотали. Дазай закатил глаза и принялся стряхивать с футболки прилипшие к ней опилки и пыль. — Юмористы, блять. А вы, типа, пищевой дзен постигли? Кай улыбнулся. Он скучал по этой беззаботной и дружеской манере общения. В лагере у него был только Ацуши. Тот, конечно, был тем еще любителем глупо пошутить, однако порой хотелось поговорить с подобным себе. С Акселем разговор никогда не клеился. Несмотря на то, что он являлся лидером убежища, застать его на месте было практически невозможно. Он незаметно уходил ранним утром, пропадал где-то по несколько дней, свалив все заботы на плечи Рен, а затем возвращался. Пыльный, грязный, в крови с ног до головы и совершенно не расположенный к душевным разговорам. Рен говорила, что Аксель отшельник и Федор поступил с ним жестоко, взвалив на него такую ответственность. Однако сама она так же проявляла крайнюю степень нежелания заниматься вопросами лагеря. Неблагодарная и времязатратная работенка, говорила она. В редкие моменты, когда Эрскину все же удавалось застать лидера в своем кабинете, беседа у них не вязалась. Аксель молча глядел на него прищуренным взглядом и тихо постукивал пальцами по столу. На любые вопросы и попытки завязать дружеский разговор тот отвечал сухо, сдержано, иногда просто кивал или надолго уходил в свои мысли. Лишь один раз Каю удалось «поймать рыбку на крючок», когда он заговорил о машинах. В карих глазах на секунду вспыхнул интерес и совершенный зацепился за него. Как выяснилось, Аксель любил тачки. Особенно багги и бездорожники. Со своей машиной он, бывало, возился часами и когда Кай в шутку спросил, можно ли как-нибудь покататься вместе с ним, тот ответил утвердительно. «В мою тачку вход запрещен только двум лицам, — грозно заявил он, сложив за спиной руки. — Но на данный момент оба отсутствуют в лагере». Кай отложил шампур в сторону и внимательно посмотрел на парней. Несмотря на голод, в горло кусок не лез. Многое он вчера недоговорил, а кое-что и вовсе утаил от них. Он поерзал на месте, открыл рот, собираясь окликнуть их, но замер, бросив на Федора взгляд. Тот разрывал бревна на части голыми руками и бросал в небольшую горку перед собой, которая становилась все выше и выше, так как Осаму разбирал ее слишком медленно. Эрскин несколько мгновений заворожено наблюдал, как напрягаются мышцы на его руках и отчетливо выпирают крупные вены под бледной кожей. Он вдруг вздрогнул и мотнул головой, пристыдив самого себя. Ацуши как-то сказал, что за любовь надо бороться, однако Кай считал, что иногда лучше сдаться без боя. Рыба, выброшенная на берег, даже барахтаясь изо всех сил обречена на смерть. Примерно таковы были и его шансы с Федором. Он питал к нему сильные чувства еще со времен Ависа, и с тех пор ничего не изменилось. Он все так же любовался им со стороны, даже не мечтая о чем-то большем. Достоевский был для него недосягаем. Сродни звезде, которую с неба не достать. И тем не менее слова Ацуши постоянно преследовали его. Зная о его чувствах к Федору, тот нередко позволял себе шуточки по этому поводу, а порой и до смешного нелепые советы. Накаджима редко бывал серьезен. Но когда это происходило, Кай внимал каждому его слову. «Федор человек. Из плоти и крови, Кай. У него есть сердце. Оно так же способно лгать, ненавидеть и… любить. Почему ты всегда сдаешься без боя? Отпусти свое прошлое. Уверяю, тебе нечего стыдиться. Никто не станет осуждать ребенка за его попытки выжить. А Федор и подавно. Меня однажды не станет, приятель. И я бы хотел, чтобы вечность с тобой разделил другой совершенный». Кай еще несколько минут наблюдал за Федором, а затем взял себя в руки и негромко произнес: — Я виделся с Рюноске. Подобные мгновения он ненавидел. Когда все вокруг замирает. Когда тишина накрывает вакуумным одеялом. Когда улыбки сходят с лиц, уступая место замешательству, затем злости. — Тебе не кажется, что сказать об этом следовало еще вчера? — заговорил первым Чуя, пока Дазай глядел на него со странным выражением на лице. И Эрскин мысленно выругался. Со вчерашнего дня он совершал одну ошибку за другой. Однако он без преувеличения был утомлен и думал лишь о том, как бы подремать хотя бы пару часов. Он без продыху искал их несколько дней, так как близился день встречи с Акутагавой и близнецами. Федор разорвал бревно пополам и молча бросил в кучку дров. Он не выглядел ни злым, ни раздраженным. Но его отношение к Рюноске все еще оставалось загадкой. Все знали, что предателей он не прощает, но может… годы смягчили его сердце? Дазай вытянул стул и сел напротив Кая, закинув руки на спинку. Выглядел он на удивление спокойным. — Расскажи все, что не договорил вчера, — произнес он, взмахом руки сгоняя птиц, севших на стол. Орландо выдергивал перья из мокрых после охоты крыльев и время от времени накренял голову, когда из глубины леса раздавался вой Химеры. Накануне Эрскин не успел разглядеть это место должным образом, а теперь все глядел по сторонам, восхищаясь окружавшей их природой. Высокие горы и леса выглядели устрашающе. Одинокая хижина в лесу показалась бы ему не самым удачным выбором для постоянного проживания, однако, понаблюдав за парнями какое-то время, он подумал, что о лучшем месте нельзя и мечтать. Один он наверняка сошел бы с ума от одиночества, но в паре с кем-то одиночество превращается в идиллию. Он робко посмотрел на Достоевского и негромко прочистил горло. — Простите. Прошлой ночью я был немного взвинчен из-за Ацуши и… — Все в порядке, Кай, — Осаму сжал его ладонь и слегка улыбнулся. — Вчера я тоже вел себя неподобающе. — Раз все друг перед другом извинились, можно узнать, что там с Рюноске? — Чуя стряхнул с испещренного разрезами и трещинами бревна щепки, вонзил в него топор и сложил на груди руки. Эрскин посмотрел в глаза друга, сидящего напротив, и тихо выдохнул. — Рюноске пришел в лагерь за неделю до смерти Ацуши. — Что?.. — Чуя потрясенно уставился на Кая, затем на Осаму. Тот тяжело поднялся, держась за стол, и встал к ним спиной. Накахара шагнул к нему, но остановился на полпути и выругался. Почти за сто лет совместной жизни он изучил его вдоль и поперек. Сейчас Дазай не желал, чтобы к нему прикасались, и любой порыв Чуи мог закончиться плачевно. — Он направился прямиком к Акселю. Просидел у него несколько часов, а затем пришел к Ацуши. Все эти годы мы думали, что он мертв. Представьте наше удивление. Особенно Ацуши. Не будь он так слаб и… — О чем Рюноске говорил с Акселем? — грубо перебил Дазай. — Я не подслушивал, но суть беседы, думаю, очевидна. Акутагава пришел в убежище с близнецами. А такое событие явно не осталось бы незамеченным, — Кай принялся нервно выскребать грязь из-под ногтей. Всякий разговор, касающийся Ацуши, причинял ему боль. — В нашу дверь он постучал поздним вечером. Эрскин поморщился, вспомнив выражение лица Рюноске, когда он вошел в комнату и увидел Ацуши. Радость от долгожданной встречи улетучилась, оставив на его лице тень боли и печальную улыбку. Он присел на край кровати, осторожно взял дрожащую пятнистую ладонь Ацуши в свою и прижался к ней щекой. Кай по сей день не мог понять, как Ацуши узнал его по простому прикосновению. В последнюю неделю своей жизни он был плох. Почти не ел, не говорил и надолго уходил в себя. Но как только Акутагава прикоснулся к нему, он повернул голову и слабо прошептал: — Рю?.. Той ночью они проговорили до самого утра. И это был последний раз, когда Кай видел его столь счастливым и энергичным. На следующий день он словно потух. Словно… всю свою жизнь он ждал этой встречи и отныне ничего не держало его в этом мире. На смертном одре он произнес фразу, от которой у Кая кровь стыла в жилах: «Я рад, что на том свете компанию мне придется составлять одной Ясунори». Он не мог смириться с мыслью, что Ацуши Накаджимы нет в живых. Парня, которого он спас много лет назад, безраздумно прыгнувшего в толпу зараженных. Парня, чей неисчерпаемый оптимизм вдохновлял его и заставлял улыбаться. Парня, ставшего ему верным другом и семьей. Когда не стало Ацуши, Кай задумался о том, что же чувствовал Федор. Как плохо было ему, когда умер Александр. Боль потери, словно заостренной нож, который каждый день ковыряет сердце, не давая передышки. — Рюноске сказал, что они останутся в Йокогаме на месяц и показал на карте, где можно их отыскать. Это было… своего рода приглашение присоединиться к ним. Уверен, с подачи Ацуши. Он слишком переживал, что я останусь один, — совершенный горько вздохнул и посмотрел на напряженную спину Дазая. — И когда его не стало, я ушел. Рю и близнецы уже ждали меня недалеко от лагеря. Кай опустил голову, разглядывая мелкий гравий под ногами, сухие стебли и листья, которые ветер разносил вокруг хижины, вырывая их из небольшого стога сена в саду. Каждое слово давалось ему все тяжелее и тяжелее. Со стороны все выглядело так, словно он только и ждал смерти Ацуши, чтобы скорее сбежать из лагеря. Однако все было отнюдь не так. Именно сильная привязанность к Накаджиме подтолкнула его к уходу. Он не мог оставаться в месте, где все вокруг напоминало о нем. Эрскин держался достойно. Пытался. Но в его душе развергнулся настоящий ад. За несколько дней до смерти Ацуши, он часто ловил на себе двусмысленные взгляды, усмешки, а порой кто-то мог бросить фразу: все не дождешься долгожданной свободы? Эй, скоро заканчиваешь отбывать срок? В следующий раз не разбрасывайся обещаниями. И Кай всеми силами пытался глушить гнев. Держать себя в руках. Однако каждая насмешливая фраза заставляла его стискивать зубы, сжимать кулаки, до крови впиваясь ногтями в кожу, и повторять одно и то же, словно мантру: он расстроится, если ты причинишь им вред. В последний раз он испытывал подобный гнев, когда был подростком. Когда торговал своим телом. Когда клиент демонстративно бросал купюры на землю, с отвращением на лице заправлял ширинку и уходил, обозвав его шлюхой. На глаза наворачивались слезы. Не обиды и даже не унижения. Это была злость. Черная, жгучая, разъедающая тело, словно яд. Кай молча утирал слезы, опускался на колени и принимался собирать разбросанные купюры. У него не было права на такую роскошь, как гордость. Там, за городом, его ждали детишки и старики. Бездомные, больные, брошенные. Кай считал их своей семьей и делал все возможное, чтобы у них была еда, теплые одеяла и лекарства. — Я путешествовал с ними долгое время. Пешком от Йокогамы мы добрались аж до Кагосимы. Убивали мутированных, зараженных, встречали людей, оказывали им помощь… Бывало, натыкались на небольшие группировки или лагеря. В основном все они были дружелюбно настроены. Нынче каждый третий знает, кто мы такие и не стесняется просить помощи. Некоторых мутированных даже нам убивать было трудно. Неудивительно, что людям они были не под силу, — Кай резко ударил себя по плечу, размазав по зеленой футболке комара. Несколько длинных рыжих прядей выбились из пучка и упали на лицо. Он тихо цокнул, распустил волосы и, зажав резинку зубами, начал ловко собирать их в толстую косу. Федор наблюдал за ним, равнодушно выкуривая вторую самокрутку за последние полчаса. Их глаза на секунду встретились, но Кай быстро отвел взгляд, боясь показаться слишком назойливым. Со вчерашнего вечера он то и дело тайком поглядывал на него, но что-то глубоко в душе подсказывало, что слово «тайком» с этим совершенным не вяжется. Федор наверняка замечал каждый влюбленный взгляд в свою сторону, однако тактично умалчивал об этом. — Но больше нам нравилось держаться леса. Карабкаться по горам, ночевать под открытым небом, сидеть по ночам возле костра и вести беседы. Рю, Хиде и Ринья прекрасные ребята. И я не жалею ни об одной минуте, которую провел в их компании. — Тогда почему ты ушел? — спросил Чуя, стараясь не обращать внимания на Орландо, севшего на его голову. — Мы разделились, чтобы… — Кай с немой надеждой посмотрел на Дазая, — найти вас. Добрались до Хамамацу и пошли разными путями. Я на север, парни на восток. Мы договорились встречаться каждые три месяца в Йокогаме. На порту. Чтобы не терять друг друга. И следующая встреча состоится через шесть дней. Я поэтому и искал вас без продыху столько недель. Никто не знал вашего точного местонахождения. Когда я спросил о вас у местных, они уверили меня, что никаких совершенных в Камикоти нет. Очевидно, что мне лгали, однако поиски это не упрощало. — Тогда как ты нас нашел? — полюбопытствовал Федор, уже догадываясь, какой последует ответ. — Химера, — ответил Кай, лучезарно улыбнувшись. — Она узнала меня и показала путь. — То-то от тебя несло этой псиной, — проворчал Достоевский. — Что скажешь, Осаму? — внезапно произнес Чуя, и все трое обратили на него взгляды. — Готов поговорить с ним лицом к лицу или подождем еще сто лет? Совершенный молча стоял к ним спиной, глядя на низкий деревянный заборчик, огораживающий небольшой огород возле хижины. В его голове одна мысль быстро сменялась другой. А выражение лица становилось то злым, то печальным, то настороженным и раздраженным. Он приоткрыл рот и провел языком по заостренным клыкам. Накахара с облегчением заметил, что покрытая мелкой чешуей кожа на его шее, куда пару дней назад пришелся удар мутированного, возвращалась в прежнее состояние. Значит, Федор был прав. Мутации проходят, хоть и не сразу. Он ненавидел особенности этого вируса, но в то же время был благодарен, что тот столь агрессивно защищал хозяина. В их же крови вирус был более пассивен. Причина столь разительных отличий заключалась в том, что Осаму практически вырос с этой дрянью в крови, и то, что Чую пугало и настораживало, у Федора вызывало интерес и восхищение. Дазай повернулся. В желтых глазах стояла решительность, но Чуя уловил и тень обиды. Что ж… за это он не мог его осуждать. Вместо того чтобы вернуться и поговорить с ними, Рюноске ушел, словно их дружба гроша ломаного не стоила. Словно винил их за выбор, который сделал сам. Винил за пулю, которую добровольно пустил себе в голову. Прежде Чуя много раздумывал об этом и злился. Считал Рюноске неблагодарным несносным ублюдком, бежавшим поджав хвост, однако спустя годы на некоторые поступки он научился смотреть иначе. Когда ушла злость и вернулся холодный рассудок. Акутагава бежал не от них, а от самого себя. От прошлого, от ошибок, от предательства, из-за которого не мог посмотреть им в глаза. Но время притупляет чувства. Скорбь, боль потери, страх и даже стыд. А может, смерть Ацуши напомнила ему, кем была его семья? И пусть в их жилах течет разная кровь, они были связаны иными узами. Но неужели двоим из них следовало погибнуть, чтобы остальные осознали ее ценность? — Нет. Я думаю… мы ждали достаточно. Выдвигаемся завтра. А по пути я решу, — Дазай повернулся, все еще опираясь одной рукой об угол стола, — врезать ему при встрече или дать шанс объясниться. Чуя мазнул его взглядом и тяжело опустился на расколотое бревно. Ситуация складывалась не самая приятная. Осаму винил себя в смерти Рюноске. Считал, что его равнодушие подтолкнуло Акутагаву к пропасти, и Накахара потратил годы, чтобы убедить его в обратном, но своим внезапным появлением и нежеланием видеться с друзьями, Рюноске словно подтвердил все его догадки. И тем не менее Чуя склонялся ко второй версии всей этой скрытности — стыд за совершенное предательство. Стыд, от которого его не спасло даже время. Но смерть Накаджимы, видимо, заставила Рюноске многое переосмыслить, пересилить себя и наступить гордости на горло. Интересно, каким он стал сейчас? Все тот же тихоня или годы раскрепостили его? — К слову, — Кай взял яблоко из корзины и подбросил его в воздух. Орландо резко вспорхнул, перехватил яблоко длинными когтями и сел на дымоходную трубу на крыше хижины. Федор хмыкнул, с нескрываемой гордостью в глазах. Эрскин, улыбнувшись, продолжил: — Раз уж мы возвращаемся в Йокогаму, полагаю, придется и в убежище наведаться? — А тебе бы не хотелось этого делать? — спросил Дазай. — Не то что бы… — замялся он, поскребывая столешницу ногтем. — Но я бы предпочел переждать в другом месте, пока вы будете… Осаму закатил глаза, раздраженно схватил его за ворот футболки и резко притянул к себе. — Тебя слушать тошно. В какую же, блять, размазню Ацуши тебя превратил. Если кто-то тычет в тебя пальцем и несет хуйню, просто убей этого уебка. — Нет! Нет, так делать не стоит, — быстро произнес Чуя, потирая переносицу. — Не слушай его. — Я считаю, что это прекрасная идея. С лагерем, — вдруг произнес Достоевский. Все трое удивленно вытаращились на него. Дазай выпустил Кая и внимательно посмотрел на Федора. Все это выглядело странно. Семьдесят лет, терзаемый безумием и болью потери, он обходил убежище стороной. А теперь будничным тоном заявлял, что надо вернуться? Благо, Дазай дураком не был и сразу сообразил, что к чему. Ноа. Этот мальчишка. Совершенный угрюмо сощурил глаза. Но Федор не дрогнул и не отвел взгляд. Дазай за спиной сжимал и разжимал кулаки, борясь с желанием стереть с его лица это показное спокойствие. В какой-то миг он глубоко вздохнул и, не проронив ни слова, молча поднялся и ушел. Достоевский смотрел ему вслед, затем утомленно прикрыл глаза. Он знал, что наступает на одни и те же грабли. Знал, что совершает величайшую глупость, поддаваясь соблазну. Но Ноа… это сходство с Александром не давало ему покоя. — Слушай, Федь, — вдруг произнес Кай, пытаясь нарушить неловкую тишину. — А почему… Орландо? — спросил он, разглядывая ворона, клюющего кусок сырого мяса на столе. Достоевский разорвал пополам очередное бревно и толкнул ногой мешающую связку дров. — Орел — Орландо, — ответил он, вытерев запястьем мокрый лоб. Чуя изогнул бровь. — Но у тебя ворон… — растерялся Кай. — У всех свои недостатки.

***

Федор бросил ржавый молоток на траву и устало прислонился спиной к деревянному забору, перебирая в руке ржавые гвозди. Проворочавшись в постели до двух ночи, он рассерженно сбросил одеяло, походил кругами по комнате, затем вышел на улицу, решив укрепить старые доски на заборе. Осаму отмахивался от этой работенки вторую неделю, оправдывая свою лень бесполезной тратой времени. В чем-то Федор с ним был согласен. Вредителей в лесу не водилось, хищные животные обходили хижину стороной, а Химера этот злосчастный забор ломала уже дважды взмахом хвоста. То ли она делала это не нарочно, то ли пыталась подсобить хозяину. Достоевский бросил гвозди в пыльный ящик для инструментов, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Слабый ветер ерошил его волосы, кузнечики громко стрекотали в траве, из небольшого курятника раздавалось негромкое кудахтанье и хлопки крыльев. Что-то встрепенулось в кустах и затихло, из глубины леса выпорхнули птицы и, выстроившись в кривой ряд, улетели прочь. Федор поднял голову и целый час отрешенно смотрел на озеро, раздумывая о реакции Осаму на его слова. Неужели он думает, что встреча с пацаном как-то повлияет на него? Ноа — не Александр и никогда им не будет. Федор просто помогал мальчишке и его семье выжить. Кто бы не привязался на его месте, после стольких лет одиночества? Неужели он, черт возьми, не способен дать по тормозам, если почувствует неладное? — … в одиночестве? Достоевский вздрогнул, не заметив подошедшего Кая. Тот стоял напротив, держа в руках две чашки свежезаваренного чая. — Что?.. Прости, я не услышал, как ты… — Я так и подумал, — Эрскин протянул совершенному стакан и кивком указал на брошенные рядом доски. — Могу присесть? — Валяй, — Достоевский обхватил стакан руками и вдохнул аромат чая. Сушеная малина и мята, подумал он, отпив глоток. Осаму, как ни странно, любил ее собирать. Обычно он бывал слишком нетерпелив для столь монотонного труда. Единственное, что он делал с удовольствием — охотился. Федору же, напротив, нравилась работа по хозяйству. Она не требовала много усилий, быстрых тяжелых решений или ответственности. Нынче ему претила даже мысль о том, что рано или поздно придется вернуться к старой жизни от которой он бежал. Акселю, вероятно, не терпелось сложить с себя полномочия. Рен отказалась от места лидера, даже не дослушав предложение до конца. Баз выбрал семью, а остальные совершенные лагерь обходили стороной, словно он был рассадником проказы. Но и Федор так скоро возвращаться не собирался. Кто знает, может, пройдет еще пятьдесят, сто лет и Аксель забудет о его обещании однажды вернуться и освободить его от «службы». После смерти Александра судьба лагеря его не интересовала. Какой прок в лидере, которому безразличны жизни людей, которых он должен защищать? Конечно, был еще один выход — вверить судьбу лагеря в руки простого человека, но тогда без сомнений началась бы война за место, интриги, подкуп и убийства. — Я встал попить воды и услышал стук молотка, — тем временем произнес Кай, присев на сложенные рядом доски. Федор отпил глоток чая и посмотрел на него. На Эрскине были бордовые джоггеры и серая майка, которая совершенно ничего под собой не скрывала. Растрепавшиеся волосы Кай собрал в низкий кривой пучок и сонно сдувал рыжие пряди с лица. Стараясь не обращать внимания на разглядывающие его фиалковые глаза, он смотрел перед собой, зарывшись босыми ногами в траву. Не похоже, что его разбудил стук молотка, подумал Федор. У него ж глаза слипаются. — Не спалось. Решил немного поработать. Если тебе мешает спать… — Нет, нет, все в порядке! — протараторил он, поддевая правой ногой землю. Достоевский заметил, как его кожа покрылась красными пятнами, и удрученно потер переносицу. Неужели он все еще влюблен в него? Сколько лет прошло с их разговора? Федор не сомневался, что Эрскин из типа людей, у которых каждая любовь — до гроба. Однако совершенный не отрицал, что при формировании общей картины о нем немало отталкивался и от прошлого Эрскина. Он знал про него буквально все. С первой секунды его появления на свет, до момента заключения договора с Ависом. На совести парня были множественные кражи, потасовки, бои за деньги, вождение в нетрезвом виде, вождение без прав и занятие проституцией. Федор помнил, словно это было вчера, как смотрел запись, на которой Кай опускается на колени перед собственным начальником, а затем тот трахает его на капоте машины, громко мыча ему в ухо. Ноутбук он закрыл спустя несколько минут, не испытывая ни отвращения, ни злости. Аксель, безмолвно стоящий за его спиной все это время, лишь спросил в какой отдел направить юношу. Таких как Кай было много, и Авис собирал информацию на каждого. Едва дав нужные распоряжения и выйдя за порог кабинета, Федор и думать о нем забыл, пока однажды не увидел его снова, испуганно стоящего напротив Альбрехта. Уж слишком бросались в глаза его красные волосы. — Ночью здесь гораздо красивее, — произнес Кай, разглядывая редкие звезды в небе. Вдоль его ноги пробежала ящерица и юркнула под доски, на которых он сидел. Федор задумчиво водил пальцем по кромке стакана, затем отложил его в сторону и тихо спросил: — Кай, я тебе нравлюсь? Эрскин крупно вздрогнул. — Где-то я такое уже слышал, — ответил он, обхватив себя руками. — И тон в точности такой же. — Тон?.. — Снисходительный. Если долго смотреть на звезды, не опуская головы, то можно представить старую жизнь, подумал Кай. За его спиной появится невысокий бетонный мост, пляжный песок и горящие мусорные контейнеры. Будут доноситься запахи немытых тел, испорченной еды и алкоголя. По ночам они все собирались в том месте, чтобы погреться у костра, поделиться едой и одеждой. Поговорить с такими же неудачниками, как они. Кого-то из этих людей выгнали из дома, а кто-то сбежал сам. Порой деньки с ними коротали детишки. Напуганные, худощавые, с загнанным взглядом и едва умеющие связать одно слово с другим. Кай никогда не спрашивал, почему они ушли. Что заставило их выбрать голодную жизнь под мостом, оставив родные стены и теплую кровать. Ответ он и так знал. По этой же причине он и сам находился среди них. В ожидании ответа, он снова ушел с головой в прошлое. Однако грязные детские лица и пьяные голоса вытеснил образ Ацуши, сидящего поздно ночью на веранде. «Видишь во-о-н те звезды, — говорил он, тыча пальцем в небо, — это созвездие Накаджимы». «Нет такого созвездия!», — возмущался Кай, а затем начинал улыбаться, слушая, как хохочет Ацуши. — Возможно, мои слова прозвучат жестоко, но лучше я скажу их сразу, чтобы мы… — Помнишь, что ты ответил, когда я спросил, есть ли у меня шанс? — Кай подтянул брючину, чтобы трава касалась обнаженной кожи. — Помню, — произнес Федор, глядя на перевернутую лодку на берегу озера и рыболовную сеть, лежащую сверху. Он знал, что не отвертится от этого разговора, хоть и всеми силами пытался его избежать. — Ты сказал, что у меня был шанс, не будь ты уже влюблен. Какая у тебя причина на этот раз? Достоевский смотрел перед собой пустыми глазами, чувствуя легкую волну раздражения. — Все та же. Причина с тех пор не изменилась. Кай резко поднялся и зло посмотрел на Федора сверху вниз. Совершенный слабо улыбнулся, подумав, что этот парень совсем не умеет скрывать эмоции. Полная противоположность Александра. — Я люблю тебя! — выкрикнул он. — Знаю, — ответил Федор тоном, словно говорил с ребенком. — Но не разделяю твои чувства. — А мне все равно! — фыркнул Эрскин. Отступать он больше не собирался. Он делал это постоянно. На протяжении всей своей жизни. Однако годы, проведенные с Ацуши, с этим баламутом, многому его научили. «… я буду завоевывать его доверие постепенно, шаг за шагом. Буду рядом в нужные моменты. Стану таким же, как Александр. И однажды он заметит меня». «Однажды? Это… когда Аксель, улыбаясь во все тридцать два зуба, станцует перед тобой чечетку? И ты правда думаешь, что способен заменить Федору Алека? Он был ангельски красив. Чего о тебе не скажешь, — ответил Ацуши, уплетая овощной салат и загибая пальцы. — Еще у него был приятный и добродушный характер. Улыбка, от которой даже у меня замирало сердце. И ты… — он ткнул его грязным пальцем в грудь и произнес с набитым ртом, — собираешься его заменить?». «Эй, ты вообще на чьей стороне?! — возмущался Кай. — Моя самооценка и без тебя страдает от собственной никчемности». Ацуши, издав громкий сердитый вздох, убрал тарелку с колен. «Послушай меня. Не пытайся стать вторым Александром. У тебя ничего не получится. Ты — это ты. Никто тебя не полюбит, пока ты сам не примешь себя. Будь рядом, если хочешь. Поддерживай его, если хочешь. Но делай это, как Кай Эрскин, а не тень Александра Камински». — Мне все равно, — тише повторил Кай, глядя в удивленные фиалковые глаза. — Рано или поздно… ты станешь моим. Он резко развернулся и быстрыми шагами направился к хижине. Все его тело мелко трясло. Жар прилил к щекам, сердце бешено стучало в груди. Он почти бежал, мысленно повторяя: только не оборачивайся. Только не оборачивайся. Только не оборачивайся… Федор, глядя, как совершенный мчится к хижине, приподнял бровь.

***

Я вижу, как ему больно, но ничем не могу помочь. Не знаю, что стало для него большим ударом. Прощание со старым другом или былые события, унесшие жизни дорогих ему людей. Все эти годы он находился в неведении. А добровольно отрекшись от друзей, он лишил себя возможности разделить с некоторыми из них их последние мгновения. К сожалению, мудрость приходит только с годами. Сейчас он низко склонил бы голову, признавая все свои ошибки, но юность когда-то сделала выбор за него. Если бы я только мог перенять хотя бы малую часть его страданий… Когда плохо ему, плохо мне. Когда страдает мой Рюноске, исходит болью все мое тело. Ринья.

— Только ты мог наступить на дерьмо в огромном лесу. Дазай бросил косой взгляд на Чую, протирая подошву сапога о сухую листву. Они шли уже второй день, временами делая короткие привалы. Атмосфера в их небольшой группе стояла странная. Говорили в основном Осаму и Чуя. Кай уныло плелся позади, словно в рот воды набрав, и отвечал лишь, когда к нему обращались. Федор так же словоохотливостью не отличался. Однако временами Дазаю все же удавалось довести его до белого каления. В этом деле он заметно приловчился. — Если бы мы пошли по дороге, нам бы сейчас не пришлось прокладывать себе путь сквозь папоротник и заросли, словно ебучие первопроходцы! — А что, ноготок сломал? — пожурил Федор. Дазай показал ему средний палец, сбросил капюшон и высоко задрал голову, разглядывая верхушки деревьев и прорывающиеся сквозь густые ветви солнечные лучи. — Не ной, я сократил нам два дня пути, — ответил Чуя, одной рукой ероша белые волосы, а второй придерживая карту. Дазай слегка боднул его головой и молча поднял с земли мачете. Выбранный путь, конечно, экономил время, однако единственная тропа заросла так, что приходилось в некоторых местах прокладывать ее снова. Иногда им попадались ржавые таблички со старыми пожелтевшими плакатами и информацией, каких птиц можно встретить в этой местности. То ли для культурного просвещения, то ли для охоты. Дважды на них нападали дикие кабаны посреди ночи и один раз лось, увидев которого Осаму, испуганно взвизгнув, отпрыгнул в сторону, чем вызвал у парней дикий приступ смеха. Дазай же их веселья не разделял, однажды побывав у оленя на рогах. Не самое приятное чувство. Особенно, когда пришлось снимать нанизанное на них тело, оставляя на длинных изогнутых рогах целые ошметки мяса. Благо, нынешний зверь заражен не был и, испугавшись людей, сам дал деру. Кай придавил ногой высокие кусты папоротника и толкнул в сторону покрытое густым мхом бревно. Над головой громко щебетали птицы, а где-то недалеко раздавалось тихое журчание воды. Иногда, задумавшись, он влетал лицом в паутину, а иногда, благодаря своей ловкости, вовремя спасался от падения на мокрых скользких камнях. Осаму в этом деле ему не уступал. Каждый раз, восхищенно глядя куда-то наверх, он спотыкался о корни деревьев, и каждый раз Чуя хватал его под локоть. Об отношениях, как у этих двоих, Эрскин мечтал всю свою жизнь. Однако, как только кто-то признавался ему в любви, он не раздумывая отвечал отказом, боясь когда-нибудь увидеть разочарование в глазах этого человека. Внезапно Орландо пролетел над их головами. Кай, улыбаясь, пошел вперед, глядя, как ворон кружит над ними, крепко держа брыкающегося грызуна между лап. Пройдя несколько метров, он вдруг охнул, напоровшись ногой на толстый корень дерева. Впереди его ждал резкий спуск и Эрскин, уже падая, с горечью прикинул, насколько сильно обдерет кожу и одежду о торчащие камни. Но вдруг чья-то рука схватила его шкирку и потянула назад. Повернувшись, Кай увидел Федора и вся человеческая речь вылетела у него из головы. — Смотри под ноги, — равнодушно произнес он и прошел мимо, снимая с плеча рюкзак. Дазай, ставший свидетелем этой сцены, задумчиво поскреб комариный укус на щеке. Чуя тем временем, держась за лианы и корни деревьев, уже спускался вниз к реке. Вокруг берега лежали булыжники, покрытые мхом, прелые листья и старые ветки. Река была неглубокой и под прозрачной водой отчетливо виднелся ил и мелкие камушки. Накахара сбросил рюкзак на землю и огляделся. Пчела, преследовавшая его последние пять минут, ударилась о козырек бейсболки и свалилась под ноги. Орландо сел на тонкую ветку дерева и та прогнулась под его весом. Птицы громко и беспокойно защебетали над их головами. Вероятно, они подобрались близко к их гнездам. Чуя, повернул бейсболку козырьком назад и, присев на одно колено, начал вытаскивать еду и старый спальный мешок, чтобы бросить на него вещи. С другой стороны берега спустились остальные совершенные. Дазай, случайно опустив корень дерева, пробежал вниз по небольшому склону но, не успев вовремя притормозить, повяз одной ногой в иле реки. — И как ты дожил до своих лет… — Чуя встал на берегу, сложив на груди руки. — Помощь нужна? Осаму, скорчив мину, резко потянул ногу назад, и если бы не туго перевязанные шнурки, наверняка оставил бы обувь в реке. — У нас привал? — спросил Федор, смахивая с плеча паутину. — Небольшой отдых, — ответил Чуя, бросив ему бутылку с водой. — Если будем придерживаться изначального маршрута, выйдем к трассе через четыре часа. К слову, можешь разобрать эти обозначения? — он раскрыл карту и подошел с ней к Федору. Оба заинтересованно уткнулись в нее, о чем-то переговариваясь. — Это надолго, — Дазай хлопнул Кая по плечу и пошел вдоль реки. — Нужно найти сухие ветки, чтобы развести костер. Ты со мной? — А? Да-а, — Эрскин бросил рюкзак на спальный мешок и побежал за Осаму. Склон впереди был не таким резким и парни вновь поднялись наверх. Где-то в метрах пятидесяти раздался знакомый вой и все птицы в округе взмыли в небо. Дазай навострил слух и улыбнулся, услышав глухой топот огромных лап и свист двухметрового шипастого хвоста, рассекающего воздух. Кай поднял с земли обломок дерева, но тот рассыпался под его пальцами. Они были либо гнилые, либо сырые, после дождя, либо покрытые зарослями и мхом. Он отряхнул руки и посмотрел на Дазая. У того и в мыслях не было ему помогать. Он стоял, прислонившись плечом к дереву, и сверлил его взглядом. — Ты признался Федору? — Признался, — ответил он, уныло пнув ногой шляпку гриба под деревом. — Кай… — Давай, скажи, что я идиот! — сердито перебил он. — Скажи, что у меня нет ни единого шанса! Думаешь, я сам этого не понимаю?! Дазай оттолкнулся от дерева и подошел к Эрскину вплотную. Тот, растеряв весь свой пыл, теперь тоскливо смотрел в глаза друга, едва сдерживая порыв уткнуться ему в шею, как в прежние времена, в ожидании немой поддержки или прикосновения. — Ты не идиот, — мягко произнес Дазай, обхватив его лицо ладонями. — Но, Кай… ты всегда будешь для него на втором месте. — Я знаю, — он повернул голову, отрешенно глядя на муху, брыкающуюся в паутине, между кустов деревьев. Он скривился и глубоко вдохнул запах прелых листьев. — Может, судьба у меня такая? Всегда быть вторым. Осаму почувствовал легкий укол совести. Когда-то и он отверг его чувства, сведя их отношения к дружескому сексу. Но если к нему Кай испытывал симпатию или привязанность, то Федора он боготворил. Однажды Эрскин рассказал ему, в какой момент полюбил этого человека, и услышанное откровение Дазая не впечатлило. Не в духе Достоевского проявлять заботу о незнакомцах. Скорее, то была дежурная фраза, проявление тактичности или забота «без заботы». Федор вполне мог отмахнуться от него, решив, что за парнем тянется длинный шлейф из родственных «и не только» связей, что Авис категорически не приветствовал при заключении договора. Неужели Кай был так одинок, так несчастен, что влюбился в первого же человека проявившего к нему хоть какое-то внимание? Впрочем, Дазай старался смотреть на ситуацию и под другим углом. Кай был наивен временами, но не глуп, а значит, в действиях Федора было что-то еще. Что-то… о чем знали только он и Кай. — Не мне тебя судить, но сейчас ты идешь на поводу у своих чувств, — осторожно произнес Осаму. — Однажды может наступить момент, когда твоя любовь обернется против тебя. Когда опустятся руки и ты поймешь, что больше не готов делить его с кем-то. Это неизбежно. Невозможно любить человека, отдавать ему всего себя целиком, а получать взамен жалкие крохи внимания. Смирение. Принятие, Кай? Да черта с два. Уверен, твое смирение родилось из надежды. Ты думаешь, что когда-нибудь все изменится, но глубоко ошибаешься. Даже спустя тысячу лет он будет любить только его. Эрскин ударил ногой давно упавший ствол дерева и начал излишне раздраженно сдирать с него сухие ветви и кору, чтобы развести огонь. Слова Дазая вызвали в нем ярость своей правдивостью и веяли едва ли не пророчеством. — Думаешь, я сам этого не понимаю? — ответил он, разрывая гнилую кору пополам. Несколько многоножек и жуков упали на его сапог и тут же разбежались. — Но за мой выбор не беспокойся. Я сделал его осознанно, — Кай повернулся к совершенному и на несколько секунд закрыл глаза. — Я люблю его, Осаму. Так давно люблю, что уже не представляю, каково это просыпаться по утрам без ноющего чувства в груди. И если мне нужно быть вторым, чтобы получить хотя бы, как ты выразился, крохи его внимания, так тому и быть. Для меня это совсем не жертва. Я уважаю выбор Федора. Его непреклонность и преданность заставляют меня любить и желать его еще сильнее. — Идиот… — с горечью прошептал Дазай. — Не отрицаю, — Эрскин вложил мокрые поленья в его руки и звонко хлопнул по плечу. — К тому же я с ним здорово вчера облажался. — Оо-о, — с плохо скрываемым любопытством протянул он. — Просветишь? Вдвоем они пошли обратно, с тоской поглядывая на туман, медленно накрывающий лес. Под мягкостью мха, лесного торфа и старой листвы, казалось, что ноги проваливаются в землю. Поднялся ветер и деревья заскрипели, заглушая их голоса. — … и сказал, что сделаю его своим. Осаму застыл и неверяще накренил голову вбок. — Ты, что?.. — Эй! Вот не надо делать такое… Однако Дазай его уже не слышал. Выронив поленья, он упал на колени и начал громко хохотать, схватившись за живот.

«… после того рокового дня Федор перестал звать меня на прогулки. Больше не предлагал улизнуть вместе с ним из больницы или пуститься в путешествие. Я всегда отказывал ему, но солгу, если скажу, что не любил в нем эту прыть, азарт, горящие идеей глаза и страсть. Но после того случая его словно подменили. Он часами сидел напротив моей койки, о чем-то угрюмо раздумывая. Однажды, сквозь сон, я услышал, как он сказал: Душа человека бессмертна. Если один из нас умрет в этой жизни, я отыщу тебя в другой». Александр Камински.

Чем ближе они подходили к трассе, тем громче становились спорящие голоса. Назревал то ли конфликт, то ли драка. Людей они не встречали давно, а потому заинтересованно остановились у подлеска, разглядывая небольшую группу. Спор, вероятно, разгорался из-за спущенной шины. На обочине лежал сбитый олень, медленно истекая кровью, а чуть поодаль, прямо посередине дороги, острый валун, отколовшийся от каменной стены, когда в нее въехал грузовик. Кем бы ни были эти люди, им крупно повезло, что камень не упал прямо на лобовое стекло и никого не убил. Первым из укрытия вышел Чуя, решив предложить им свою помощь в устранении проблемы. За ним потянулись остальные. Группа незнакомцев состояла из четырех человек. Один, смачно сплюнув себе под ноги, подошел к грузовику, распахнул задние двери и вытащил пыльное запасное колесо. Из кузова раздались взволнованные женские голоса и детский кашель. — Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил Накахара, остановившись за спинами мужчин. Все четверо вздрогнули и схватились за оружие. Вид у них был не самый опрятный. Все были потрепанные, потные и в дорожной пыли. Повисла напряженная тишина. Выражение лиц незнакомцев менялось на протяжении следующих двадцати секунд: удивление, злость, раздражение, напряжение и страх. Настороженный взгляд всех четверых остановился на ярких глазах совершенных. Внезапно один из них расплылся в дружелюбной улыбке, протянул Накахаре руку и произнес: — Спасибо, парни, но думаю, управимся сами, — он кивком указал на сбитого оленя и, сняв бейсболку с головы, протер потный лоб. По его вискам скатились капли пота, а поза была напряженная, словно кто-то удерживал его тело палкой под рубашкой. Выглядел мужчина лет на сорок. Грузный и невысокий. Густая борода с легкой проседью, полные губы, короткая стрижка, почти под ноль, и глубокие морщины вокруг рта. Трое позади держались так же сковано. Федор заметил, как ладонь одного из них опустилась на револьвер. Второй делал вид, что поправляет ремень, но на деле пытался расстегнуть кобуру, чтобы вытащить оружие. — Валун вам самим не сдвинуть, — презрительно сощурился Дазай, сложив на груди руки. Федор молча глядел на кузов, откуда несколькими минутами ранее раздались женские голоса и негромко произнес: — Вы одни? Мужчина нервно облизал губы. — Нет, — с неохотой признался он. — С нами моя супруга Юко, ее младшая сестра Мива. Хана и один ребенок — Кику. Ее родителей растерзали зараженные, с тех пор девочка под нашим присмотром. Не бросать ведь ее одну, правда? Несмотря на нынешнюю ситуацию в мире, человек должен оставаться человеком. Заметив, как совершенные скептично переглянулись, тот поспешил добавить. — К слову, я даже не представился! Зовите меня Сынгу. Ким Сынгу. А эти трое — Мин Ван, Фуми и Хаджиме. И раз уж вы предлагаете свою помощь, грех отказываться! Валун нам и правда не сдвинуть. А вы ведь сов… — он запнулся на полуслове, — Совершенные. Дазай поморщился. Он терпеть не мог, когда его так называли. И чем больше Сынгу заискивал перед ними, тем подозрительнее казалась ситуация. Тон и поведение Кима изменились сразу, стоило ему узнать, кто они такие. Его люди были напряжены. Так чертовски напряжены, что даже в воздухе ощущалась их тревога, нетерпение и адреналин. Федор слегка накренил голову, прислушиваясь к дыханию женщин в кузове, но услышал бешеный стук нескольких сердец и тяжелое порывистое дыхание. — Откройте кузов, — ледяным голосом скомандовал Чуя. Сынгу натянуто улыбнулся. — Что-то не так? Кай заметил, как Мин Ван завел руку за спину и взял револьвер, но Хаджиме до боли сжал его запястье и пронзил недобрым взглядом. — Хочу познакомиться со всеми членами вашей группы, — ответил Накахара. — Так вы откуда, говорите? — Из Канадзавы, — с нервной улыбкой ответил Сынгу, приоткрывая одну дверцу. Та громко скрипнула и ударилась о железный бортик. Чуя плечом сдвинул Кима в сторону. Девушки, морщась от яркого света, углубились в конец кузова. Девочка намертво впилась в руку одной из девиц, увидев снаружи незнакомца. Все четверо были худощавы и болезненно бледны. Чуя обвел взглядом торчащие из-под одежды ключицы, сухие обветренные губы, свежие кровоподтеки, запутавшиеся волосы и полные ненависти глаза. От троих из них исходил резкий запах немытого тела, испражнений и спермы. Накахара зажмурился на секунду, тяжело выдохнул и громко хрустнул шеей. Сынгу тем временем продолжал говорить, с опаской поглядывая на своих людей. — Мы путешествуем небольшим отрядом. Прокормиться не так сложно, если время от времени заезжать… Вдруг Чуя схватил ничего не успевшего осознать Сынгу и, впившись пальцами глубоко в плоть, разорвал его тело пополам. Из кузова раздался детский крик. Мин Ван вытащил револьвер, но не успел и прицелиться. Кай сломал ему руку, а затем свернул шею. Хаджиме Чуя схватил за волосы и, громко рыча, словно зверь, принялся бить головой об асфальт. Фуми Дазай пробил кулаком насквозь и брезгливо протер руку о его рубашку. — Чуя, — позвал Федор, положив руку на его плечо. Но совершенный никого не слышал. В его ушах стоял несмолкаемый гул, кровь застилала глаза. Вместо Хаджиме он видел то Кессиди, то толстяка Джимми, и потому продолжал обрушивать один удар за другим, стирая кожу с собственных кулаков. — Чуя! — громче позвал Федор и грубо дернул его назад. — Ты пугаешь ребенка. Тот застыл, с занесенной для удара рукой, заметив безумный страх, заметавшийся в глазах пленниц. Он пошатываясь поднялся, протер окровавленное лицо краем футболки и подошел к кузову. Те закричали и вжались спинами в перегородку. Одна из девушек спрятала девчонку за спиной и зло швырнула в него сапог. Остальные, воодушевившись ее отвагой, принялись кидать в Накахару все, что попадалось им под руки и кричать. Дазай схватил растерявшегося Чую под локоть и увел в сторону. Когда Федор встал на его место, швыряние вещами прекратилось. Все четверо уставились на него, боясь вздохнуть или пошевелиться. Что-то в его взгляде всегда наводило на людей ужас. — Вы свободны, — произнес он, отчужденно разглядывая вывернутые ногти на их пальцах, следы от удушения и обнаженные груди, которые те пытались прикрыть остатками разорванной одежды. — Ребенку требуется помощь? — Ее не трогали! — враждебно ответила одна из них. — Убирайтесь! Достоевский повернулся, сложив за спиной руки, и посмотрел на Кая. — Поменяем колесо и уберем преграду с пути. Дальше пусть разбираются сами. — Что? Мы их так оставим? — удивился Эрскин. Дазай встал рядом с Федором, мрачно разглядывая увечья на телах девушек. — Наша помощь только все усугубит, — согласился он с Достоевским. — Очевидно, их насиловали долгое время. Они боятся нас. Сейчас никакими словами их не задобрить. — Нет! — Чуя поднялся с земли и сжал пальцами железную дверь, оставляя в ней глубокие вмятины. — А если на них нападут мутированные?! Машина сломается в пути? Или их поймают другие выблядки, которым… — Чуя! — прикрикнул Дазай. — Они. Нас. Боятся. — Пусть боятся! — гневно ответил он, ударив кулаком по двери. — По крайней мере останутся живы! Мы привезем их в убежище. Где они будут в безопасности. Осаму, потирая виски, повернулся к Федору в поисках поддержки. Тот, однако, пожал плечами и произнес: — Ты его не переубедишь. — Да, — прошипел Дазай ему в ухо, — но если… — Придется рискнуть. Даже спустя два часа уговоров, ни одна из девушек не подпустила к себе совершенных ближе чем на пять метров. Всякий раз, когда кто-то их них пытался наладить контакт, они лишь сильнее прижимались спинами к перегородке и глядели на них с нескрываемой ненавистью, отвращением и неприязнью. Двоим из них требовалась медицинская помощь, однако даже Чуя согласился с решением, что вытаскивать их из грузовика насильно плохая идея. К тому же обработка требовалась в местах, куда заглянуть ни одному из них совести не хватило бы. Кай осторожно подобрался к грузовику и, под пристальные взгляды совершенных, поставил на край кузова плед, воду и еду. Коротко улыбнувшись им, он развернулся, собираясь уйти, но кто-то из четверых швырнул в него ржавые гвозди и выругался. Спустя еще мгновение, они дружно побросали на землю все, что принес Эрскин и захлопнули двери. Федор покачал головой и, взяв за руки валяющийся на дороге труп, оттащил его в сторону. Дазай, сидя на корточках, разглядывал мертвого оленя, пока Накахара толкал булыжник к обочине. — Что и следовало ожидать, — сказал Достоевский, подзывая Дазая. Тот с неохотой подошел к нему и слегка приподнял грузовик одной рукой. Федор присел на колено, взял перекрестный ключ и приступил к замене колеса. Время тянулось медленно. Туман нагнал их и вскоре накрыл весь лес и дорогу. Кай развел костер, разложил спальные мешки вокруг и присел на один из них, обхватив колени руками. Девушек в грузовике ему было жаль. Особенно ребенка, которому, вероятно, пришлось стать свидетелем многих шокирующих сцен. Однако больше удивила его вспышка гнева Чуи. Доселе он казался самым спокойным из совершенных, не способным на импульсивные поступки и решения. Но если бы Осаму услышал его мысли, то наверняка громко рассмеялся бы. Время всех потрепало и перекроило. Однако Дазай ни на секунду не сомневался, что Чуя в глубине души все тот же парень, который когда-то с громким грохотом вышиб дверь больничной палаты и вломился с глумливой фразой: а вот и наша принцесса. Спустя полчаса все трое присоединились к Эрскину. Глядя на костер, они молча жевали вяленое мясо и запивали его водой. Грузовик, стоящий прямо на дороге, едва было видно сквозь густой туман. Из леса доносился щебет птиц, трава шелестела у подлеска, заскрипели ветки деревьев, где-то застучал дятел. Кай слушал уханье совы, наматывая тростинку на палец. Федор смотрел на взмывающие вверх искры, Осаму отбивался от комаров, а Чуя, слегка откинувшись на одну руку, все смотрел на дорогу, нервно барабаня пальцами по земле. Он спокойно принял мысль, что впадает в паранойю. Судьба сестры оставила на нем неизгладимый след. И все же он не мог избавиться от беспокойства, от неприятного ноющего чувства в груди. Что-то было не так. Но если он в очередной раз подорвется, чтобы проверить состояние девушек, в темноте ночи только спугнет их своим внешним видом. Рука Осаму коснулась его затылка и он прикрыл глаза, расслабляясь под плавными движениями его пальцев. Орландо вынырнул из леса и сел на плечо Федора. Тот протянул ему кусок мяса и лег на спальный мешок, подперев голову рукой. Сна не было ни в одном глазу. Осаму, глядя на напряженную спину возлюбленного, с тоской подумал, что когда-то они сидели в точности так же. Разве что, вместо Федора был Рюноске, а на месте Кая — Ацуши. Акутагава сейчас ковырял бы прутиком угли, вставляя занудливые комментарии в воодушевленные рассказы Накаджимы. А тот громко возмущался бы, что его постоянно перебивают. В три ночи раздался выстрел. Спустя несколько секунд еще три. Первым вскочил на ноги Чуя и бросился к грузовику. За ним Дазай и прикорнувший на несколько минут Кай. Только Федор не сдвинулся с места. Он смотрел на почерневшие угли, положив ладони на согнутые колени. Едва увидев глаза всех четверых «пленниц» он уже знал, чем закончится эта ночь.

***

Дазай не удивился, увидев Акселя, стоящего перед распахнутыми воротами. Вид у него был все такой же безучастный и флегматичный. Однако за годы проведенные вместе, Осаму научился читать его эмоции иным образом — по мимике. Помогало не всегда, но лучше, чем ничего. Увидев Федора, он слегка приподнял брови и сложил руки за спиной. На вышках, слева и справа от ворот, стояли дозорные, разглядывая их во все глаза и перешептываясь. Не удивительно, отнюдь. В последний раз они приходили сюда лет двадцать назад, когда не стало Ацуши, и ушли, едва похоронив его тело. «Сбежали», как выразился Кай, и поспорить с ним было трудно. — Он рад нам или хочет убить? — спросил Эрскин, настороженно поглядывая на Акселя. Дазай бросил обеспокоенный взгляд на Чую и, впервые за несколько часов поравнявшись с ним, робко обхватил его мизинец и слегка сжал, словно прося разрешения утешить его. С тех пор, как девушки застрелились посреди ночи, он не произнес ни слова, и совершенные благоразумно держались на расстоянии, давая ему время прийти в себя. Едва взглянув на них, прижимающихся друг к другу в грузовике, Чуя вспомнил Ясунори, когда они вызволили ее из лагеря Кессиди. Истощенную, бледную, покрытую синяками и ссадинами. Только вот Ясунори Накахара видела в нем защитника и старшего брата, а эти изнуренные девушки, потерявшие надежду на спасение — очередных насильников. Федор был прав. Их нужно было просто отпустить. Устало прикрыв глаза, Чуя сжал руку Осаму и погладил большим пальцем его ладонь. Жест, который они использовали всегда, чтобы утешить друг друга. Чтобы без слов произнести «не беспокойся, я в порядке». — Мог бы и встретить нас на своей тачке, — проворчал Дазай, пытаясь скрыть вздох облегчения. Кай засмеялся. — Аксель как-то сказал, что тебе и Федору путь в его машину заказан. Чем вы ему так насолили? Достоевский натянуто улыбнулся, что не ускользнуло от внимательного взгляда Кая. Эрскин встревоженно наблюдал за ним еще с тех пор, как они пришли в Йокогаму. Не могли семьдесят лет одиночества и безумия пройти бесследно, хоть Федор и не подавал виду. — Он что, до сих пор сердится из-за того случая? — Федь, — неожиданно громко произнес Кай, преградив ему дорогу. — Ты уверен, что готов вернуться? Аксель, наблюдавший за ними издалека, сложил на груди руки, услышав вопрос Эрскина. Дазай исподлобья взглянул на друга. Этот вопрос не давал и ему покоя с тех пор, как они тронулись в путь. Однако поднять эту тему он не решился, боясь нарушить и без того хрупкое душевное равновесие Федора. Никто из них не заблуждался на его счет. Эти стены, улицы, дома… Крупинки прошлого, хранящие в себе горькие воспоминания. Не сломается ли он снова под их натиском? Дазай поежился, вспомнив день, когда они выломали дверь в комнату Александра. Запах, стоящий внутри. Мертвое тело, которое Федор, обезумев, прижимал к себе, грозясь убить каждого, кто прикоснется к нему. Это не должно повториться. Больше никогда. — Я ценю твою заботу, — Достоевский схватил его за запястье и опустил руку. — Но не переживай за меня. Я не подросток, чтобы бросаться резать себе вены из-за плохого дня. Чуя приподнял бровь, внезапно задавшись вопросом, почему-то именно с Каем он вел себя так грубо и саркастично? Впрочем, если бы Осаму выкрал время поделиться с ним некоторыми подробностями, Накахара на этот выпад махнул бы рукой. Федор и раньше не любил, когда за ним таскались, а сейчас и подавно. — Аксель! — крикнул Дазай, помахав рукой. Тот переступил с ноги на ногу, увидев, как совершенный, смеясь, несется на него. То ли он не успел увернуться, то ли скорчил недовольную мину только для вида. Осаму резко влетел в него и, подпрыгнув, обвил руками шею. — Спешу заметить, что тебе давно не семь лет, — произнес Аксель, тем не менее подхватив Дазая под бедра. — Все такой же зануда, — счастливо выдохнул Осаму, потеревшись о него щекой. — Признайся, ты скучал по мне? — Нет. — Да ладно тебе! Ты меня лет двадцать не видел! — Слишком маленькой срок, чтобы по тебе соскучиться, — бросил он равнодушно. Дазай фыркнул и прошел мимо, разглядывая убежище изнутри, пока остальные совершенные обменивались приветствиями. Прежние ворота заменили на новые. Гораздо больше тех, что стояли прежде. Вышек стало больше, как и дозорных. Предательство Голди и смерть Мейсона многим послужило уроком. Дазай насчитал восемь человек только у ворот. По четыре на каждой вышке. Внутри убежища царил идеальный порядок и чистота. Только дома казались немного потрепанными, впрочем, время нещадно берет свое. Прежде Дазай часто негодовал из-за решения Федора построить убежище в подобном месте. Вдали от высоток и центра. Но теперь выбор территории казался как никогда удачным. Часто план их рейда заключался в обвале многоэтажных домов. Они часами колесили по городу, собирая огромные толпы зараженных, после чего заманивали их в заминированную зону и хоронили под обломками бетонных плит. План был хорош, но чертовски опасен, потому и брались за поручение только совершенные. Однако без исключений не обходилось. Проигнорировать приказ мог Дрейк и с невозмутимым видом запрыгнуть в машину. Иногда с ними отправлялся Алек, когда уставал от чрезмерной опеки Федора. А как-то желание изъявил даже старик Джонни. «Хочу посмотреть, как гнилых уебков расплющит», говорил он, вырывая из рук растерянного Юдая автомат. Но когда вызывались Ясунори, Ацуши или Рюноске, рогом упирались Чуя и Осаму, ловко парируя любой довод этих троих. Впрочем, не везло и Алеку. Сбежав от опеки Федора, он попадал под другую. Казалось, все вокруг забывали, что Камински один из совершенных и при желании был способен убить сотни зараженных голыми руками. Но ни Аксель, ни Осаму, ни другие ребята из группы не хотели видеть его окропленного кровью. Дазай остановился напротив знакомой беседки и тяжело сглотнул. Как много воспоминаний было связано с ней. Сколько раз в былые времена они коротали теплые летние вечера в этом месте. Он сделал шаг, желая осмотреть ее поближе, но кто-то схватил его за запястье. — Мы решили, что не будем здесь ночевать, — произнес Чуя, глядя на лианы, обвивающие деревянные балясины, декоративные решетки и столбы. Где-то внизу, под старыми перилами, все еще сохранилась кривая надпись, когда-то выцарапанная Ацуши острым камушком: место сбора. — Тронемся сразу в порт. Дазай растерянно кивнул. — Да-а… Думаю, так будет лучше. Для всех нас. Давай больше никогда сюда не возвращаться?

***

— Пришел занять свое законное место? — спросил Аксель, коротким жестом приказав дозорным закрыть ворота. Те в тот же миг подорвались исполнять поручение. Такой прыти у людей Федор давно не видел. Впрочем, будь иначе, он бы удивился. Аксель всегда был требователен, как к себе, так и к окружающим. — Знаешь… поуправляй-ка ты еще годик, другой, а там посмотрим. У тебя хорошо получается, — ответил он. Люди провожали их любопытными взглядами и перешептывались. В простых сплетнях и разговорах не было ничего дурного и все же Достоевский хотел скрыться от этих взглядов. Наверняка история о его безумии все еще гуляла по лагерю. Слухи ходили самые разные. Кто-то с пеной у рта клялся, что Федор Достоевский, потеряв рассудок, уничтожил добрую половину лагеря. Кто-то говорил, что лидером он был жестоким, сумасбродным и во времена распрей совершенных палец о палец не ударил, чтобы спасти своих людей от Унгольда. Однако слухи оставались слухами и мало кто в них верил. Некоторые по сей день ждали возвращения совершенного, спасшего тысячи жизней от жестокой смерти, голода и насилия. — Общение с Осаму и Чуей пошло тебе на пользу, — заметил Аксель. — При прошлой нашей встрече ты был немного… не в себе. — Я оправился, не беспокойся об этом, — ответил Федор, взглянув на ребятню, играющую с деревянными мечами. Мальчишки бегали с самодельными коронами за головах, сделанными из веток и листьев. Кто-то держал круглые деревянные щиты, с кожаной обивкой вокруг и небрежно нанесенной краской. Кто-то сражался за викингов, кто-то за рыцарей, издавая громкий клич. Прежде таким же деревянным мечом размахивал Пирожок, и каждый раз звал его на дуэль. Интересно, как сложилась его судьба? — Видел по пути сюда огромное поле саженцев. Смотрю, работа кипит. — Думаешь, я не замечу, как ты увиливаешь от темы? — Аксель… — изнуренно позвал Федор. — Хотя бы ты не смотри на меня, как на смертельно больного. Мне, знаешь ли, давно за сто перевалило. Я уже не мальчишка, нуждающийся в защите. Избавь меня от своих нравоучений и советов. Несколько минут они шли бок о бок в тишине, слушая детский смех, голоса, раздающиеся из открытых окон и стук молотков. Из распахнутых дверей балкона доносилась тихая музыка, прерываемая порой небольшими помехами и шумом. То ли это был граммофон, то ли виниловый проигрыватель. Музыка казалась знакомой, однако он все не мог вспомнить, где слышал ее. — Кай к тебе неравнодушен, — сухо произнес Аксель. Федор тихо взвыл и закатил глаза. — Дай ему шанс. И себе тоже. — Боюсь, мое сердце уже занято. — Он бы не пожелал тебе такой судьбы. Годы в одиночестве и муках. Когда-нибудь это должно прекратиться. Достоевский сердито посмотрел на двухэтажный дом, на балконе которого висела потрепанная мягкая игрушка. Вместо выпавших глаз ей приделали пуговицы, а наряд, судя по ее виду, неоднократно перешивался. С того дня, как он сидел на этом балконе в последний раз, дом потерпел сильные изменения. Где-то не хватало черепицы, потемнела белая облицовка, вместо веранды теперь стоял небольшой навес с разобранными досками у стены. Рейко, попивая чай, как-то сказала, что всегда мечтала о своем доме, но никогда бы не подумала, что получит его таким образом. — А что насчет тебя? Ты хоть с кем-то нашел общий язык? Аксель смерил его нечитаемым взглядом и по привычке потер горбинку на носу. — Я нахожу Хидеки Сугавару весьма занимательной личностью. При прошлом его визите, мы разыграли несколько интересных партий в шахматы. — О, нет, друг! Ты прекрасно понял о чем я. Видишь ли, когда даешь кому-то совет или пытаешься устроить его личную жизнь, будь добр — соответствуй. Как говорится, назвался груздем — полезай в кузов. — Временами твое упрямство меня печалит, — ответил Аксель, после недолгой паузы. — Я беспокоюсь о тебе. — И я это ценю, — сказал Федор, разглядывая высокие кирпичные стены, тянущиеся далеко вперед. Лагерь вырос почти в два раза, однако людей внутри было маловато. В обеденное время улицы и прежде всегда пустовали. Лишь на верандах можно было увидеть стариков, сидящих на лестнице или в кресле-качалке, завернувшись в старый плед, больных, которых только-только выпустили из казармы и, конечно, детишек, играющих на улице. Помимо убежища были и другие объекты, с огромным трудом отвоеванные у зараженных, где сейчас и трудилась треть местного населения. Работы всем хватало с лихвой. Однако, прежде чем прийти к подобному балансу, в убежище часто вспыхивали ссоры. Начинались распри, драки, а иногда доходило и до убийства. Люди были недовольны распределением труда. Кто-то с утра до ночи гнул спину на полях, а кто-то целый день зевал на вышках или проводил время на складе, пересчитывая провиант. Но совершенные все недовольство пресекли наглядным примером, когда дали одному из рабочих оружие и отправили на вышку. Лин Ван, потратив десять патронов, попал в мутированного всего один раз, после чего трусливо бежал, бросив оружие. И все же едва не начавшийся бунт заставил Федора задуматься о создании школ для взрослых. Чтобы мужчины и женщины могли делиться своим опытом и навыками. Ведь спустя еще пятьдесят, сто лет, канет в небытие каждая профессия и жизненно необходимые знания. Федор и Аксель остановились напротив казарм. Складские ворота были слегка приоткрыты, а изнутри раздавались голоса. Достоевский вдруг очень тихо спросил: — Не хочешь бросить это место? Мы сделали достаточно. Аксель повернулся и с нежностью посмотрел на Федора. — Могу ли я расценивать твой вопрос, как отказ возвращаться сюда в ближайшие годы? — Аксель… — Это место причиняет тебе боль, но не забывай, с чего все началось. Ради кого ты выбрал этот путь. Я буду здесь, пока ты не оправишься. Пока не будешь готов войти в это здание и начать в своей надменной манере раздавать приказы. Надеюсь, этот юноша сможет собрать тебя по осколкам. Достоевский усмехнулся, а затем поджал губы и пошел в обратном направлении.

***

Дазай знал, что не прогадает, решив подождать под верандой старого обветшалого дома. Когда-то маленький клен, который все задевали, когда проходили мимо, теперь накрывал листьями всю крышу дома. На втором этаже кто-то выбил окно. Пыльные осколки лежали на отливе и подоконнике, покрытые птичьим пометом, паутиной и листвой. Ставни на окнах облезли, в некоторых местах на крыше не хватало черепицы, балясины изъедены термитами и лестница опасно скрипела. Фасадная сторона дома была увита плющом, а под ним в глаза бросались грязные подтеки и отвалившаяся местами штукатурка. Дворик, несмотря на прошедшие годы, не выглядел заросшим. Кто-то время от времени приходил сюда, косил траву и дергал сорняки. Дазай поднял голову, услышав, как под крышей щебечут птенцы, и увидел небольшое гнездо. Из открытого окна чердака выпорхнули воробьи и пересели на ветки клена. Совершенный подогнул колени, положил на них голову и закрыл глаза. От обеденного солнца и тишины вокруг клонило в сон. Подул резкий ветер и несколько листьев упали на его волосы. Он поймал один за стебелек и принялся крутить его меж пальцев. Деревянная калитка заскрипела и звякнула ржавая цепь на двери. Федор вошел во двор и остановился, увидев Дазая, сидящего на лестнице. — Как знал, что встречу тебя здесь, — прошептал Осаму, не поднимая головы. Черный кот, спящий в траве, вытянул шею, услышав посторонние шаги. Сонно потянувшись и широко зевнув, он нехотя поднялся и начал махать хвостом, настороженно глядя то на одного, то на другого. — Зачем ты пришел? — Федор прошел мимо Дазая, поднялся по лестнице и встал напротив двери, положив ладонь на пыльную ручку. — Чтобы помешать тебе зайти внутрь, — ответил он, разглядывая широкий кленовый лист, пожелтевший с одной стороны. — И ты туда же… — вымученно прошептал Достоевский, уткнувшись лбом в дверь. — Мне нужно всего лишь осмотреться. Забрать хотя бы одну… — он замолчал, крепко сжав руку в кулак. Дазай поморщился. — Давай уйдем отсюда? Прямо сейчас. Лучшее решение — уйти. Нет. Пожалуй, лучшим решением было бы просто обойти городок. Прийти сразу в порт и дожидаться Рюноске с близнецами. Чуя пошел проведать могилу сестры и друзей, но Осаму не хватило смелости составить ему компанию. Он скорее предпочел бы еще раз оказаться в желудке мутированного, чем один раз предстать перед могильными плитами. — Федя? Совершенные одновременно обернулись на детский голосок. Возле калитки стоял светловолосый мальчишка, держа под мышкой кожаный мяч. Длинный деревянный меч шатался на хрупких шлевках его шортиков. Он тихо шмыгнул носом и вытер его рукавом рубашки, после чего сразу же покраснел и переминулся с ноги на ногу. Самодельные кожаные ботинки с низким каблучком покрывал толстый слой пыли, а на клетчатой рубашке расплывалось огромное грязевое пятно. Он глядел на них чистыми голубыми глазами, ковыряя пальцем струпья на подбородке. — Ноа?.. — удивленно позвал Федор. Глаза мальчишки широко распахнулись. Он толкнул калитку и с разбегу бросился в его объятия. — Я узнал тебя! Увидел со спины, но узнал! А Мин еще передразнивал меня и называл обманщиком! Якобы совершенные опасны и с детьми не водятся! — Ноа говорил слишком быстро, захлебываясь словами и активно жестикулируя руками, чем вызывал у Федора улыбку. Дазай задумчиво сложил на груди руки. Сколько бы он ни смотрел на пацана, никак не мог разглядеть в нем ни единого сходства с Александром. Разве что, волосы такого же светлого оттенка. А что до глаз, у Алека они были разномастные, а у мальчишки голубые. Как ни крути, два совершенно разных человека. Что по характеру, что по внешности. — Не знаю, кто такой Мин, но ты бы его послушал, малявка, — усмехнулся Дазай, глядя на кривой меч, висящий у него на боку. — У меня есть своя голова на плечах, — насупился Ноа, топнув ногой в воздухе. — Совершенных все боятся, но я знаю, что они неплохие. Плохой человек не создал бы это место. Наш лидер один из них. И всегда защищает нас! Достоевский опустил Ноа и сел перед ним на корточки. — Что это у тебя? — спросил он, указав на меч. Мальчик покраснел и толкнул деревяшку рукой назад. — Отец научил меня строгать коня из дерева. Но что мне с ним делать? — он заложил руки за спину и принялся смущенно ковырять носком ботинка землю. — Я подумал, что меч нужнее. У меня пока не очень хорошо получается. Нужно больше практиковаться. — Для первого раза получилось очень хорошо, — посмеиваясь, ответил Федор. Взгляд Дазая потемнел. Что он, черт возьми, творит? — Я еще учусь, — промямлил Ноа. — Просто подожди немного, хорошо? Я вырасту, научусь искусно владеть мечом и буду тебя защищать. Мама говорит, что огнестрельное оружие сейчас бесполезно, потому что боеприпасов не осталось. А заводы по их производству реанимируют не скоро, так как у нас острая нехватка людей. Достоевский опустил ладони на его худенькие плечи и приподнял бровь. — От кого ты будешь меня защищать? — От всех, кто говорит, что ты плохой! Я знаю, что это ты создал убежище! Ты защищал нас по пути сюда. Защищаешь, даже когда тебя нет рядом. Люди должны быть благодарны за то, что у них есть возможность возвращаться домой по вечерам и ложиться в теплую постель, — Ноа поднял голубые глаза и посмотрел прямо на Федора. — Я знаю цену этой роскоши. И не смотри на меня, как на ребенка. Чтобы выжить, приходится слишком быстро взрослеть. — Ноа, послушай… — На этот раз ты останешься? — протараторил он, схватив его запястье обеими руками. — Ведь не уйдешь снова? Осаму, все это время пристально наблюдавший за реакцией Федора, сердито спустился с веранды и встал рядом, крепко сжав плечо Достоевского. — Слышь, малявка, оставь-ка нас наедине. Ноа посмотрел на Федора и тот кивнул. Дазай думал, что мальчонка начнет упрямиться и капризничать, однако тот просто развернулся и ушел. Как только калитка закрылась и фигура мальчика скрылась за переулком, Осаму схватил Федора за горло и прижал спиной к балке. Раздался треск дерева и сухие листья с крыши дома посыпались им на голову. — И что это, блять, было?! Ты на полном серьезе обдумывал его просьбу?! Достоевский сдвинул брови и отвел взгляд. — Ты привязался к мальчику! — Это не твое дело. — Ошибаешься! — крикнул Дазай, схватив его за грудки и грубо встряхнув. — Я не позволю этой истории повториться! Ноа — смертный! Любовь и привязанность к людям — непозволительная роскошь. И ты прекрасно понимаешь, чем в итоге закончится эта история. Клянусь, я переломаю тебе руки и ноги, если потребуется, но заберу отсюда! Федор отвел руку Осаму от своего горла и, издав болезненный стон, уткнулся носом ему в плечо. — Я пытался избавиться от пустоты в груди, — прошептал он, безвольно свесив руки. — Когда я говорю с Ноа, боль отступает. Ненадолго. Я ненавижу себя за эти чувства. Ненавижу эту одержимость. Ненавижу его… за выбор который он сделал. И люблю так сильно, что готов простить ему совершенно все. Дазай тяжело вздохнул и прижал к себе Федора. Черный кот перевернулся на спину, оттопырив задние лапки. Салем, как две капли воды. На секунду он подумал о том, чтобы забрать его собой, но вспомнил Зевса, которого они оставили у Чико до своего возвращения. Этот трусливый пес соседству точно не обрадуется. — Я не мастер толкать красивые речи. Просто помни, что у тебя есть мы. Если тебе хреново, если ты не справляешься сам, неважно, чем мы заняты, отвлеки нас от охоты, рыбалки, разбуди посреди ночи, но поговори с нами. Ты можешь взвалить на нас все, что у тебя на душе. Мы поймем. Мы выслушаем. Для чего еще нужны друзья? — Осаму, все не настолько плохо. Я всего лишь... — Боже… — Дазай до хруста в костях сжал Федора в объятиях, — как давно я тебя не обнимал.

***

Монотонный стук дождя не прекращался уже час. Ветер кружил вокруг и заметно похолодало. Огромное колесо обозрения, обрушившееся лет сорок назад, громко скрипело, словно издавая предсмертный вой. Старые проржавевшие лодки, с облупленной краской и битыми стеклами, покачивались на воде из стороны в сторону. Высокие суда и контейнеровозы удерживали на причале обвернутые вокруг кнехта полусгнившие тросы и цепные стопоры. В сером, окутанном сумраком порту, они выглядели точно корабли призраки, то появляясь, то исчезая в плотном тумане. Между длинными рядами контейнеров беспокойно сновали зараженные. Шум дождя и скрип портальных кранов приводил их в бешенство. Дазай, накинув капюшон на голову, сидел на крыше офисного здания, не отрывая колючих глаз от мутированного, заплутавшего в порту. В бессилии он бросался то на один контейнер, то на другой, пытаясь пройти насквозь, но, натыкаясь на преграду, рвал ее когтями и громко выл, когда упирался в очередной тупик. Услышав шаги за спиной, Дазай чертыхнулся и сбросил капюшон. Сначала он увидел две пары ярких кошачьих глаз, окутанных туманом, а затем разглядел все три фигуры. Тот, что стоял посередине, вышел вперед, играючи подкидывая стилет в воздух. С коротко стриженных волос капала вода, мокрая одежда плотно прилегала к худощавому, но подтянутому телу. Дазай скривил губы, увидев длинный глубокий шрам на его лице. Он тянулся ото лба, вниз по виску, щеке и до самого подбородка. — Жуткий шрам. — Один мудак хотел снять кожу с моего лица, но не преуспел в этом. — Интересная, наверное, история, — Дазай зачесал пальцами мокрые волосы назад и протянул руку. — Ты изменился, Рю. Акутагава хмыкнул, крепко сжав в ответ ледяную руку совершенного. — Как видишь, не все больные птицы умирают.