Пока дышу, надеюсь

***

В комнату едва проникал дневной свет. Ставни в одном окне были наглухо закрыты, через второе слегка просачивался тоненький луч солнца. В комнате стояла тишина, лишь время от времени раздавалось назойливое жужжание мух и комаров. Порой они садились на серое лицо, покрытое трупными пятнами, а порой на человека, неподвижно сидящего в кресле уже много часов. За дверью были слышны голоса. Все говорили шепотом, но слух совершенного отчетливо слышал каждое слово: «Так больше не может продолжаться», «он не выходит из комнаты уже пятый день», «страшно представить, как сейчас выглядит тело. Запах просачивается даже через дверь», «Аксель, он не в себе. Пора ломать дверь». Федор взглянул на дверь и тихо зарычал, крепче прижав к себе труп. Яркие фиолетовые глаза опасно сощурились. Любой вошедший в комнату был бы убит, едва перешагнув порог. Сильнейший из совершенных, лишившись от горя рассудка, ныне не отличал друзей от врагов. — Слышишь? — он начал медленно качаться в кресле, нежно поглаживая светлые волосы Александра. — Они хотят забрать тебя. Но я им не позволю. Ты говорил, что не любишь, когда к тебе прикасаются посторонние. Деревянный пол, изъеденный термитами, скрипел от каждого покачивания в кресле. На обеденном столе гнили фрукты, ломоть сыра на доске покрылся плесенью, вся мебель в комнате была покрыта тонким слоем пыли, в воздухе стоял приторный сладковатый запах. Насекомые как-то просачивались внутрь, и вот уже весь потолок был облеплен черными живыми точками. На улице не было слышно ни звука, словно весь лагерь хранил траурное молчание. Лишь горстка друзей неустанно и упрямо топталась возле двери, раздумывая, как уговорить обезумевшего друга выпустить из объятий труп. Кто-то нервно сновал назад-вперед, наматывая уже сотый круг. Быстрый шаг, нетерпеливая походка. Аксель. Двое шептались в углу, голос одного из них дрожал. Осаму и Чуя. Грубоватый голос Рен был слышен без всяких усилий. Юй Лань горько и тяжко вздохнула. «Дрейк бы уговорил его». Федор, перестав покачиваться в кресле, слегка отстранился и взглянул на лицо Александра. Несмотря на трупный кисловатый запах, переполнивший комнату, посиневшую местами кожу, впавшие глаза и темные пятна, медленно пробирающиеся вверх по бледной шее, совершенный смотрел на него все теми же полными обожания глазами. Он то улыбался, ласково заправляя светлые пряди за уши, то поджимал дрожащие губы и утыкался лицом в его холодное плечо. — Открой глаза… — взмолился он, словно растерянный ребенок, беспомощно теребя пальцами ткань белой рубашки. — Не оставляй меня. Алек… Я никто без тебя, — произнес совершенный, с испугом вглядываясь в неподвижное лицо. Зрачки Федора внезапно расширились, а с его губ сорвался громкий и пронзительный крик, заставивший всех, кто находился за дверью, содрогнуться от ужаса. Аксель резко остановился, и холодок пробежал по его спине. Это был не крик, а рев раненного умирающего зверя. Дазай крепко сжал ладонь Накахары, не замечая, как слезы текут по щекам. Он не знал, о ком скорбит больше. О мертвом друге или о том, что был еще жив.

***

Юй Лань за годы работы под руководством Федора прониклась к нему искренней симпатией. Пожалуй, она была из тех редких девиц, кого не очаровал его шарм и статус совершенного. Напротив, она считала этих ребят чертовски проблемными. Шел шестой день затворничества Федора, и от быстро распространившихся слухов весь лагерь стоял на ушах. Никто из собравшихся не решался зайти, ибо они не по рассказам знали, чем опасен обезумевший совершенный. Особенно, если это Федор Достоевский. Мало кто видел его в ярости, и оттого он пугал больше всех. Фёдор предпочитал добиваться своих целей другими способами: хитростью, обманом, манипуляцией и своим незаурядным умом. Каждую новую проблему он воспринимал как очередную шахматную партию, а проявление силы считал крайней мерой, в отличие от своих сородичей. Юй Лань мерно расхаживала по коридору, исподлобья разглядывая собравшихся парней и Рен, устало прислонившуюся плечом к стене. Напряжение, стоявшее в воздухе, казалось, можно было ощутить кожей. Совершенные морщили носы, испуганно переглядывались и вновь и вновь упрашивали Федора отворить дверь. Юй, издав нервный смешок, присела на ступеньку, прижав к груди журнал учета. Она чувствовала себя неловко среди этих людей, словно овечка среди стаи волков, и тем не менее уходить она не собиралась. Федор был ей как друг или же, скорее, как старший брат. Саркастичный, вредный и надменный, но всегда протягивающий руку помощи при необходимости. Чтобы кое-как расслабиться, она начала следить глазами за совершенными, призадумавшись, чем же эти ребята так нравятся остальным девушкам. Аксель словно киборг, подумала она, черствый сухарь, у которого каждое слово по гребаному талону. Кай слишком ветренный. Чуя, напротив, слишком серьезный. Этот рыжий вообще понимает шутки? Осаму. Она удрученно поскребла губу, пытаясь подобрать подходящее слово, точно, сумасшедший и непредсказуемый. Рен? Рен чертовски хороша. А вот Федор… У этого человека был огромный недостаток, о котором даже он сам не подозревал. Абсолютная преданность. Порой это благо, а порой проклятие. Юй вдруг подскочила на месте от испуга, когда Аксель зло ударил кулаком в стену. — Пора его вытаскивать. Еще немного, и будет поздно. — Но… — начал было Кай, однако Рен грубо перебила его, обратившись к остальным. — Он не ел уже шесть дней. — Что это значит? — робко спросила Юй Лань. — Он может… умереть? — Умереть? — переспросила Рен, усмехнувшись. — Скорее, все мы окочуримся пару раз. Ведь тот, кто сдерживал его буйный темперамент, теперь мертв. — Не говори о нем с таким пренебрежением! — зло бросил Дазай, выпустив руку Чуи. Желтые глаза опасно вспыхнули в темноте коридора. — Иначе что? — бросила она с вызовом. — Разорвешь меня на куски? Слышала, ты в этом профи. Как хорошо, что в твоей жизни появился он, — Рен пальцем указала на нахмурившегося Накахарау. — Ведь опасного зверя нужно держать на поводке. — Что-то на твоей шее я поводка не вижу, — холодно бросил Чуя. Рен вздрогнула, пронзив его яркими зелеными глазами. Обычно острая на язык, она сдалась на удивление быстро и, словно отчего-то растерявшись, отвела взгляд, сильно побледнев. Все еще винит себя за смерть Ясунори, догадался Чуя. Впрочем, ему было все равно до ее душевных мук. К Рен он относился с неприязнью. И пусть он много раз убеждал себя, что причиной тому не гибель сестры, в глубине души он понимал, что все еще зол на нее за тот выбор. Рен как-то сказала ему, что любила Ясунори, но, когда она нуждалась в спасении, Рен сделала выбор не в ее пользу. Она решила пожертвовать одной жизнью, чтобы спасти большинство. Чуя горько усмехнулся, подумав о Федоре, который ради одного человека весь мир погрузил в хаос. То же самое сделал бы и Дазай. Эти двое мыслили пугающе одинаково. — Довольно, — Аксель устало махнул рукой, призывая совершенных успокоиться. Осаму молча подошел к двери, за которой находился Федор, и прильнул к ней ухом. Он поднял руку, собираясь постучать, но, услышав шепот по ту сторону, сжал занесенную руку в кулак и медленно опустил.

Каждое утро я просыпаюсь под крики этого гребаного петуха. Мы нашли его, когда проходили через заброшенную деревню на окраинах Канадзавы. Ринье он чем-то приглянулся. Может, своей крикливостью, а может тем, что едва не выклевал ему глаз, когда он, умиляясь, поднес его к лицу. В тот же день Рин гордо назвал его «Петух». У меня к совершенным только один вопрос: что не так с вашей фантазией? Или это какой-то заговор?

Рюноске Акутагава

После того, как меня вызволили из лагеря Белок, я все чаще стала задаваться вопросом, существует ли рай или ад. Конечно, я никогда не попаду туда, где находится он, но боже…

как бы я хотела снова увидеть его хоть одним глазком.

Попросить прощения.

Я безумно жалею, что убила его. У него даже не было имени…

Ясунори Накахара

Федор что-то напевал, неторопливо качаясь в кресле. Тело в его руках каждый раз скатывалось вниз, но он тут же поднимал его и еще крепче прижимал к груди. В комнате было жарко и запах стоял невыносимый. Любой, зашедший туда в ужасе убежал бы прочь, схватившись за живот. Мух становилось все больше и больше, отовсюду раздавалось громкое жужжание. Насекомые облепляли волосы Федора, его бледные губы, неподвижные и застывшие глаза. Но стояло им коснуться Александра, как он злостно махал рукой, отгоняя их. — Помнишь, много лет назад, когда ты лежал в больнице, я каждый день приходил к тебе после школы, — произнес он, поглаживая большим пальцем ладонь Алека. — Ты тогда спросил, эй, как тебя пускают сюда, даже когда заканчиваются часы посещений? Я ответил, что медсестра сделала для меня исключение, но забыл упомянуть, что пригрозил ей. Сказал, что уже завтра она не будет там работать, если посмеет еще хоть раз загородить мне дорогу. Достоевский замолчал и внимательно посмотрел на закрытые глаза друга. — Ты всегда ненавидел обман. И вот, я признаюсь тебе во лжи. Он напряженно прикусил губу, словно ожидая, что его веки вот-вот поднимутся и разноцветные глаза посмотрят на него с осуждением. — Этого недостаточно, чтобы ты проснулся? — спросил он, оставив легкий поцелуй на его макушке. — Что ж… а помнишь, когда ты слег с простудой? У тебя несколько дней была лихорадка. Ты бредил и постоянно звал кого-то. Я наклонился, потому что не мог разобрать, кого ты так отчаянно зовешь, и услышал свое имя, — Достоевский нахмурился, когда с ладони Александра сошла кожа от легкого прикосновения. Он бережно поправил ее и зажмурил глаза. — Я был так воодушевлен и счастлив, что в порыве чувств украл твой первый поцелуй. А ты не знал об этом по сей день. Он судорожно вздохнул, а затем, обняв тело Александра обеими руками, горько заплакал, уткнувшись лицом в его шею. — Этого тоже недостаточно? — спросил он, содрогаясь от слез. Впервые бессмертие показалось ему проклятием. Впервые он задумался о том, как велика пропасть между жизнью и смертью. Чем крепче он прижимал к себе бездыханное тело Александра, тем больше становилась пустота в его груди. Внезапно кто-то дернул ручку на двери и негромко позвал его. — Федор? — тихий и спокойный голос. Конечно, это мог быть только Аксель. — Я захожу. Можешь оторвать мне голову, если хочешь. Спустя пару секунд дверь приоткрылась, и те, кто находился за ней, отпрянули, зажимая носы пальцами. Аксель, оправившись быстрее всех, зашел в комнату, но вдруг застыл, едва сделав пару шагов. Впервые на его всегда равнодушном лице отразились эмоции. В его глазах читался ужас, быстро сменившийся горечью и жалостью. Совершенные зашли следом, ошарашенно озираясь вокруг. Осаму, увидев тело, крупно вздрогнул и попятился назад, но ударился о твердую грудь Накахары, стоявшего позади. — Он мертв… Он правда мертв, — дрожащим голосом прошептал он, взглянув на безжизненное тело в руках совершенного. Внешний вид Александра так поразил его, отчего он медленно осел на пол, задыхаясь от паники и страха. Вместо слов из горла вырывались лишь хрипы. — Осаму! — Чуя опустился на колено и обхватил его бледное лицо руками. — Смотри на меня, — произнес он, не разрывая зрительного контакта. Дазай повернул голову в сторону Федора, но Накахара мигом развернул его обратно. — Смотри только на меня, — повторил он. Кай, зашедший самым последним, стоял, прижавшись спиной к стене, словно пытался стать с ней одним целым. Зеленые глаза с непередаваемой жалостью смотрели на Достоевского, вжавшегося в кресло вместе с Алеком, когда Аксель протянул к нему руки. Рен тихо выругалась и распахнула окна. Комнату заполнил яркий дневной свет, и трупные мухи черной тенью вылетели наружу. — Федь… — Аксель положил ладонь на его плечо. — Неважно, сколько ты просидишь тут. Александра это не вернет. Тело разлагается. Его нужно похоронить. — Нет, — он впился в него пальцами и бросил на Акселя предупреждающий взгляд. — Если ты и правда его любишь, то… — Не прикасайся к нему! Он мой! — гаркнул Достоевский. — Он мертв! Все комнате вздрогнули. Рука Александра выскользнула из рук Федора и безвольно повисла в воздухе. Достоевский опустил взгляд, впервые осознанный за много дней. Аксель, не теряя ни секунды, бережно отобрал у него тело и вылетел из комнаты, пока совершенный не передумал и не бросился следом. Однако Федор и не думал. В его голове без остановки крутилась фраза, брошенная Акселем, уничтожая в его сердце остатки человеческих эмоций и чувств. Юй Лань нерешительно топталась у порога, бросая на него жалостливые взгляды. Ей хватало ума не подходить к совершенному, и все же она раздумывала, как может облегчить его страдания. Может, ему захочется горячей еды? Свежей чистой постели? Принять душ? Аксель тем временем, торопливо вышел на крыльцо дома и резко остановился, нерешительно поглядывая на кусок ткани, наброшенный сверху на тело. Старые доски под ним тихо скрипнули, и подул теплый ветер. В обеденное время в лагере было безлюдно. Аксель поднял голову и долго стоял на месте, разглядывая солнце в небе.

***

Недовольство в лагере нарастало. Федор уже много дней игнорировал свои обязанности лидера. Люди приходили кто с жалобой, кто с просьбой, кто с требованием разогнать инфицированных, собирающихся под стенами лагеря. Прежде Федор пытался изображать хоть какую-то заинтересованность, теперь же слушал с нескрываемым презрением во взгляде, либо вовсе не появлялся в штабе. Люди, не привыкшие к подобному пренебрежению, начали поджидать его возле дома, либо навязчиво волочиться за ним, не умолкая ни на секунду. В лагере издавна действовало правило «от простого к сложному», о котором, казалось, все позабыли, иначе говоря, проблемы людей разбивались на две категории: срочные, которые требовали немедленного решения, и простые, те, что можно было отложить на время, либо перепоручить. Федор редко занимался «простыми» вопросами, да и народ отчего-то его остерегался, побаивался, а при встрече и вовсе многие начинали заикаться. Нынче же творилось нечто странное. Люди вели себя на удивление нагло и напористо, словно действуя по чей-то указке. Впрочем, то было не впервые. Всякий раз находились умники, действующие из тени и искренне верящие в то, что способны выйти победителями из этой неравной игры. Как бы то ни было, Федору было все равно. Его кресло в штабе пустовало не первый день, покрываясь пылью, и его мало интересовало, кто в итоге посадит в него свою задницу. Единственное, чего он желал, — чтобы все назойливые голоса разом стихли, оставив его в покое. — Не смей говорить, что это был не ты! Услышав мужской голос и звуки приближающихся шагов, Достоевский резко перестал качаться в кресле и бросил на дорогу кислый взгляд. Спустя пару секунд из угла показались двое: Сэн Мацуи и Ехэй Сато. Первый был бородатый рослый мужчина, на вид ему было не больше сорока. Федор видел его пару раз, но понятия не имел, чем он занимался в лагере. Ехэя же он видел дважды, когда этот однорукий парень помогал восстанавливать разрушенные стены после нападения инфицированных. — С чего бы мне воровать овощи из твоего огорода?! Нас и так голодом не морят! — За дурака меня держишь?! — взревел Мацуи. — У нас в лагере не так много одноруких воришек! — он собирался было и дальше бранить растерянного парня, но, увидев Федора, сидящего на крыльце, тут же замолчал и нацепил на лицо заискивающую улыбку. — Босс! — воскликнул он. Федор поморщился, раздраженно потирая пальцем висок. — Мы в штаб ходили, спор наш решить, а там-то нас и развернули эти вояки. Сказали, что нет Вас. Мол, дома ищите. Вот мы и пришли. Ехэй, заметив потемневшее лицо лидера, напряженно переступил с ноги на ногу. Сегодня он был в особенно плохом расположении духа. Впрочем, он и в обычные-то дни улыбчивостью не отличался. Но Мацуи, похоже, совсем не чувствовал повисшую в воздухе опасность, продолжая говорить без умолку с сильным деревенским акцентом. — Мы, собственно, чего пришли, — он указал мозолистым пальцем на Сато. — Этот мерзавец украл у меня три кочана капусты, морковь и мешок лука! Своими глазами видел, как ублюдок убегал с сумкой на плече. Все грядки мне вытоптал! Я, к слову сказать, каждый год половину урожая на склад отдаю. Чтобы всем было. Вы у Юй Лань справьтесь, босс, девица подтвердит. — Не крал я твою капусту! — в очередной раз повторил Сато, с тревогой поглядывая на лидера, который все это время молчал с пугающе безразличным лицом. — Как ты узнал, что это я, если была ночь? — Я видел, что у вора была только одна рука! А калек в лагере можно по пальцам сосчитать! — гаркнул Мацуи. — Еще хватает наглости оправдываться, поганец! Федор встал с кресла, заложив руки за спину, его губы растянулись в странной, неестественной улыбке. Сато она показалась жуткой, наверное, потому что его глаза оставались все так же холодны. — Удивительно, все это время мы и не замечали, что среди нас был еще один совершенный, — произнес он, медленно надвигаясь на мужчин. — Иначе как вы смогли разглядеть кого-то в такой темноте, когда даже луны не было видно из-за облаков? У вас очень острый глаз, Мацуи… сан, — добавил он с притворной вежливостью. Ехэй инстинктивно попятился назад, ощутив опасность. Мацуи же поспешно замахал руками, не уловив сарказма в его словах. — Хорошим зрением, к сожалению, похвастать я не могу, — возразил он, почесав затылок. — А разглядеть я его смог благодаря свету из моего дома. Гляжу… прыгает этот воришка через забор, и рукав пустой болтается. Ехэй побледнел, взглянув на лицо Федора. Он никогда в жизни не встречал человека, чья улыбка была бы настолько фальшивой и пугающей. — Мацуи-сан, — позвал он, схватил мужчину за плечо. — Давайте я возмещу вам ущерб? — А! — воскликнул Сэн. — Значит, признаешься, что это был ты? — Нет, — ответил Ехэй, бросив на лидера взволнованный взгляд. — Просто подумал, что не пристало боссу решать такие мелочные вопросы. Пусть я и не виновен, возмещу тебе ущерб, и на этом закроем вопрос. Федор, засунув руки в карманы черных брюк, поднял голову, будто задумавшись о чем-то. — У меня другая идея, господа, — с улыбкой произнес он, окинув их взглядом по очереди. Наконец и Мацуи почувствовал неладное. Украдкой взглянув в фиолетовые глаза, он внутренне сжался. «Как будто ядовитой змее смотрю в глаза», — промелькнула у него мысль. — Если Ехэй и правда украл овощи из твоего огорода, я оторву ему вторую руку. Прямо здесь и сейчас. По мере того, как Федор приближался к ним, мужчины в испуге пятились назад. — Но если выяснится, что парень не виноват, — продолжил он, — я оторву обе твои руки, Сэн Мацуи. Ради справедливости. Итак… Ехэй и Мацуи переглянулись. Сэн схватил парня за пустой рукав, а пальцами второй руки начал нервно комкать старую выцветшую бейсболку. — Сато прав, босс, — протараторил он заикаясь, продолжая медленно пятиться к лестнице. — Не стоило нам Вас беспокоить. Просим прощения. И черт с ними, с этими кочанами. У меня их еще много в огороде. Как-нибудь принесу Вам попробовать. Федор приподнял бровь, молча наблюдая за тем, как Ехей и Мацуи с вежливыми, но натянутыми улыбками спускаются по лестнице. Как только они скрылись из поля зрения совершенного, оба поспешили к калитке, стремясь как можно скорее покинуть дом. Некоторое время Достоевский стоял неподвижно, а затем, развернувшись, подошел к креслу и снова опустился в него, раздраженно зачесывая волосы пальцами. — Долго еще будешь там прятаться? Аксель вышел из-за угла, держа в руках старого рыжего кота и почесывая его за ухом. Тот громко урчал, ластился к нему и бодал его пальцы головой. Федор, увидев эту картину, фыркнул и вытащил сигареты из нагрудного кармана черного кардигана. — Можешь хоть раз прийти как нормальный человек? — Не хотел прерывать ваш разговор, — ответил Аксель, с ласковой улыбкой поглаживая кота. Достоевский на секунду застыл с сигаретой во рту, пытаясь вспомнить, видел ли он хоть раз, как улыбается этот человек. — Охотно верю, — уголки губ Федора приподнялись. Очевидно, после нескольких дней отлынивания от обязанностей лидера и долгого затворничества Аксель проверял его. По выражению его лица Достоевский догадался, что было что-то еще, о чем он не спешил спрашивать, либо готовил почву, опасаясь получить нечестный ответ. Аксель огляделся, прошел мимо Федора и поднял валяющийся под окном старенький деревянный стул с облупившейся белой краской. Кот выскользнул из его рук и растянулся на лестнице под солнцем. Под крышей дома щебетали птицы, свившие гнездо. Время от времени одна из них подлетала к коту и нагло дергала клювом шерсть из его хвоста. Издалека доносился гул мотора и голоса людей, спорящих о чем-то. Наверное, парни занимались починкой старой автотехники. За прошедшие годы все грузовики сильно износились и проржавели, несмотря на должный уход. Рен часто шутила, что пройдет еще пара лет и придется всем перейти на деревянные телеги и седлать коней. — Ты в порядке? — Аксель поставил стул рядом с креслом Федора и сел, закинув руки на спинку. Достоевский закатил глаза и выдохнул облако дыма. Кот встрепенулся, увидев ящерицу, мелькнувшую в траве, и активно завилял пушистым хвостом. — Сам как думаешь? Аксель нахмурился. Федор Достоевский был сложным человеком. Он никогда не мог понять, о чем он думает. Он мог убить с улыбкой на лице, а также обнять или утешить. Он не впадал в ярость и не разбрасывался угрозами. Во всех его поступках прослеживался лишь холодный ум и трезвый расчет. И этот человек задает ему такой вопрос? — Ты не пришел на похороны, — произнес он, внимательно наблюдая за его реакцией. Но на лице Федора и мускул не дрогнул. Он лишь сильнее затянулся и медленно выдохнул дым, разглядывая редкие облака в небе и стаю птиц. — Мое присутствие вернуло бы его с того света? — саркастично бросил он. — Сначала ты шесть дней обнимаешь его труп, никого к нему не подпуская, а теперь делаешь вид, что тебе все равно? — Подумал, что нет смысла оплакивать того, кто и так хотел сдохнуть. Аксель вздрогнул, услышав непривычно грубые и резкие слова в адрес Александра. Злость, подумал он. В нем говорит злость и скорбь, которым он не дает волю, держа столь опасные для совершенного эмоции внутри себя. — Когда ты в последний раз ел? — с тревогой спросил он, обеспокоенный странным поведением друга. — Ты ведь понимаешь… что я имею в виду? Достоевский сердито потер плечо, не торопясь отвечать. Аксель все больше жалел о том, что не попросил Осаму проведать его. Как-никак эти двое ладили хорошо и друг друга понимали с полуслова. Но сейчас и сам Дазай был не в лучшем состоянии. А у него говорить по душам никогда не получалось. Даже когда он пытался быть дружелюбным, люди пугались его, либо обходили за версту. Единственный друг, который понимал его характер и неуклюжие попытки оказать поддержку в трудные моменты, был Арата, но его уже много лет как не было в живых. — Федор?.. Совершенный вскинул голову. Аксель замер на секунду, а затем молниеносно бросился вперед и грубо схватил его за челюсть. — Что с твоими глазами?! — прорычал он, уверенный, что секунду назад зрачки Федора были совсем другими — звериными. Достоевский спокойно выдержал его взгляд, не пытаясь вырваться, а затем выдохнул сигаретный дым прямо ему в лицо. — А что с ними не так? — спросил он, небрежно стряхнув пепел на пол. Аксель задрал его голову, хмуро всматриваясь в глаза. Но как бы долго он их ни разглядывал, ничего особенного не увидел. Только мертвый, потухший взгляд и привычные фиолетовые радужки. Федор же на удивление был покорен и терпеливо ждал, когда совершенный сам уберет руку и отстранится. — Ты не ответил на вопрос. — На который из двух? — смеясь, спросил он. — Знаешь, в чем твоя проблема, Аксель? Ты пытаешься стать тем, кем не являешься. Тебе больше подходила роль бездушной машины, которая на все вопросы отвечает только «да» или «нет». Разве не для этого Альбрехт вернул тебя с того света? Аксель убрал руку и отодвинулся, оставив между ними небольшое расстояние. С виду он казался все так же спокоен и собран, словно слова Федора не произвели на него никакого впечатления, однако проницательный взгляд Достоевского все же уловил перемены в его поведении, что еще больше его позабавило. — Я попрошу Осаму проведать тебя, — тихо ответил он и развернулся, собираясь уйти. Кот приподнял голову, точно раздумывая, бежать за ним следом или остаться лежать на лестнице и греться под солнцем. — О, не стоит! — бросил вдогонку Федор. — Позволь ему немного погрустить. Уверен, у него глаза не высыхают от горя. Аксель застыл на месте, на его скулах желваки заходили от злости. Впервые за все годы, что он знал этого человека, ему захотелось схватить его за ворот и ударить кулаком в лицо. Бить его до тех пор, пока с лица не исчезнет эта отвратительная ухмылка. Что-то с ним не так, подумал он, стремительно покидая дворик, заросший травой. Черный ворон залетел на крыльцо и сел на плечо хозяина, сжимая в окровавленном клюве мертвого птенца. Федор тихо охнул и, скривившись от боли, низко опустил голову, потирая пальцами глаза.