Пока дышу, надеюсь

***

Прошлой ночью мне приснилась Ясунори. Она сидела за школьной партой, поправляя волосы, и выглядела очень недовольной. На ее лице застыло кислое выражение.

«Эй, — произнесла она, едва завидев меня на пороге, — ты до самого выпуска собираешься избивать всех моих ухажеров?»

Я смотрел на нее и не мог произнести ни слова. Как же давно я не видел ее такой. Она выглядела словно избалованный подросток с обиженно надутыми губами и беззаботностью во взгляде. Тогда единственной ее проблемой был старший брат, который бил каждого, кто осмеливался попросить у нее номер телефона.

Чуя Накахара.

Дазай сидел на коленях на небольшом пригорке возле пруда и усердно копал землю меленькой мотыгой, покрытой местами ржавчиной. Он нашел ее недалеко от мостика вместе с брошенными кем-то дырявыми перчатками и корзиной. Наверное, кто-то еще пытался спасти это место от плюща и сорняков. Когда-то этот мостик над прудом построил старик Джонни. Его часто называли психом и пьянчугой, однако этот ненавистный всеми отшельник и возвел половину скамеек, дорог и мостов, по которым все нынче ходили. Рукастым был он человеком, хоть и грубоватым и ворчливым. Дазая он не переваривал и часто говорил, что лицо у него неприятное. Вернее, из уст Джонни это звучало примерно так: кто вообще станет доверять желтоглазому уебку? Ему бы пулю в лоб и обратно в ад. Дазай, стоящий всего на расстоянии вытянутой руки, молча закатывал глаза. Не меньше доставалось и Федору, и его ангельскому терпению позавидовал бы любой. Пожалуй, Джонни был единственным, кто без последствий мог грубо послать лидера, направить на него оружие или дать банку пива и похлопать пятнистой рукой по свободному креслу. Он мог не стесняясь говорить о том, как у него запотели яйца в штанах или как пару дней назад он прострелил огородному воришке зад из дробовика. Только когда приходил Александр, Джонни начинал суетливо убирать мусор, сметать пустые банки со стола и смущенно вытирать грязные ладони о брюки. Часто он звал его «сынок», и даже взгляд становился непривычно ласковым. Федор однажды сказал: он никогда не называл Джонни психом или спятившим стариком. А Джон, который всегда твердил, что ему все равно, что о нем думают, почему-то привязался именно к нему. Наверное, ему было бы приятно знать, что Александра похоронили на пригорке недалеко от пруда. И каждый, кто шел на его могилу, проходил через деревянный мост, построенный Джонни. — Милый? — Чуя опустил ладонь на плечо Дазая, бросив короткий взгляд на разложенные вокруг саженцы, разноцветную гальку, рассыпанную на ткани, и пышный букет белых хризантем у надгробия. — Ты сидишь тут уже несколько часов. Осаму поднял голову и поморщился из-за солнца, святящего в глаза. Накахара тихо выдохнул, увидев синяки под его глазами. — Я в порядке, — ответил Дазай, вытерев лоб. Чуя улыбнулся, заметив развод на его лице, оставленный грязной перчаткой. Он присел рядом и взял саженец в руки. На пруду всегда бывало безлюдно. То ли из-за мошкары и стрекоз, то ли люди не могли расслабиться и наслаждаться красотой этого места, пока за стенами лагеря ходили зараженные, которые постоянно мутировали и день ото дня становились все опаснее. — Ты приходишь сюда каждый день. Не устал? — Я должен привести это место в порядок, — хмуро ответил Дазай. — Чтобы Алек мог здесь отдыхать. Только… — он повернулся к Накахаре с болезненным выражением лица. — Я не знаю, какие цветы ему нравятся. А деревья? Что мне посадить? Ему не мешают жабы в пруду? Они такие громкие по ночам. А вдруг… — Осаму, — негромко позвал Чуя. — … Ему не понравятся лилии или пионы? Почему я не спросил у него, когда он еще… — Осаму, — вновь терпеливо позвал Накахара и, звонко положив ладони на его щеки, надавил на них, из-за чего его губы вытянулись в трубочку. — Я думаю, Александр уже устал от твоей компании и сейчас мысленно умоляет меня спровадить тебя отсюда. Дазай минуту удивленно таращился на него, а затем, устало рассмеявшись, прильнул к нему всем телом. — Так-то лучше, — ответил Чуя, распластавшись в траве вместе с Дазаем. Какое-то время оба молчали, слушая щебетание птиц над головой, комариный писк, шелест листьев и тихое журчание воды. Вдоль берега лениво плавали утки, изредка хлопая крыльями. Змея с золотисто-коричневой чешуей изящно скользнула между камышом и рогозом. Белые кувшинки покачивались на воде от ветра, а над ними кружили две крупные стрекозы. Словно и не наступал конец света. Накахара какое-то время молча глядел на облака, одной рукой перебирая светлые волосы Дазая, а затем повернулся и оставил легкий поцелуй на кончике его носа. — Каждый раз, когда мы возвращались в лагерь, я думал о том, как у ворот нас встретит Алек. Как обниму его… — совершенный поднял руку, заслоняя ладонью солнце. — Как он улыбнется и спросит: ты голоден? Чем тебя накормить? Губы Чуи дрогнули в улыбке. — У него всегда было маниакальное желание покормить тебя чем-нибудь. — Да, — Дазай засмеялся. — Он всегда сидел за столом и наблюдал, как я ем, а потом взволнованно спрашивал, понравилось ли мне. — У кого ему еще спрашивать по-твоему, — усмехнулся Накахара, поглаживая пальцами мочку уха Дазая. — Федор умудрялся хвалить его даже за то, что он просто дышит. Думаешь, кому-то хватило бы смелости сказать, что его запеканка пришлась им не по вкусу? Они переглянулись и начали смеяться, казалось, одновременно вспомнив, как Достоевский нахваливал картины Александра, даже толком не разобрав, что на них нарисовано. Ему по умолчанию нравилось все, что он делал. Дазай нехотя высвободился из объятий и тряхнул лохматой головой, сбрасывая с волос остатки травы и пуха. — Прости. Что-то я расклеился, — тихо произнес он, устало посмотрев на белое надгробие, обложенное цветами. — Сейчас я должен быть рядом с Федором, а сам избегаю его и торчу тут. — Не переживай, ребята присматривают за ним, — Чуя сел напротив, и беззаботная улыбка на его лице сменилась озадаченностью. —Аксель сегодня сказал кое-что интересное… Осаму заинтересованно поднял голову. — В лагере готовят переворот. — Опять? Смотрю, жизнь людей ничему не учит, — произнес он, потирая опухшие глаза. — Ну-у… — протянул Чуя, наматывая белый локон на палец. — В лагерь с тех пор много разных людей прибыло. Уверен, старые жильцы не имеют к этому никакого отношения. — То есть у нас очередной амбициозный хрен? Интересно, — он задумчиво почесал за ухом. — А Федор в курсе? Накахара сильно приукрасил, сказав не переживать о нем. Бить тревогу нужно было еще в тот день, когда он заперся в комнате с трупом. С тех пор поведение Достоевского было странным. Вроде как это был все тот же Федор, а вроде и нет. Но что именно было не так, Накахара не смог понять даже после долгих раздумий. Никто не оставлял его в одиночестве, против воли совершенного поочередно ночуя в его доме. Как-то остался даже Баз, пришедший доложить об обстановке во втором лагере на самой окраине города, где люди в большей части разводили скот и занимались посевами. Зараженные зачастили с нападением на скот и потому он пришел самолично просить помощи. Даже будучи совершенным, он не мог находиться сразу в нескольких местах. Аксель вызвался добровольцем, но тут запротестовала Рен. Пока Федор был не в состоянии, лучше всех с его обязанностями справлялся именно он, а потому и отпускать его было бы огромной ошибкой. Два дня назад Накаджима вызвался составить компанию Федору, но кто бы пустил слепого парня в дом, где находился обезумевший от горя совершенный? Сегодня, если Чуя не ошибался, была очередь Кая. — Скорее всего. Но думаю, ему сейчас все равно, — ответил он после долгой паузы. — Тогда поймаем их сами, — Дазай поднялся, стряхивая муравьев с ботинка. — Я уже подумал об этом, — Накахара встал следом и по привычке погладил его по щеке. — Надо действовать осторожно и делать вид, что мы ни о чем не догадываемся. Прогуляйся по лагерю. Ни с кем не заговаривай. Держись на расстоянии и слушай. — Будет исполнено, — лукаво улыбнулся Дазай, укусив Чую за палец. Накахара хмыкнул, размазав кровь по его губе. — Ночью ты за это ответишь, — прошептал он, наклонившись к его уху и сжав одной рукой ягодицу. — Жду не дождусь, — хохотнул Осаму, мягко оттолкнув его.

***

Вот уже полчаса Кай не решался зайти внутрь. Он все топтался на крыльце, выкуривая одну сигарету за другой. Вот уж этого добра у них было много. Простые люди курили мало, либо не курили вообще, считая, что запах табака привлекает зараженных. И в какой-то степени были правы. Пару месяцев назад произошел странный случай, когда инфицированный прошел за разведывательным отрядом от района Идзумы аж до самого причала Осамбаси. Парни по сей день твердили, что причиной тому стал табачный дым, так как перед отправкой они долго дразнили гнильцов, стоявших по ту сторону ограждения, бросая в них бычки и выдыхая в лицо табачный дым. Если бы Осаму услышал эту историю, то пришел бы в ярость. Ведь однажды подобная беспечность уже унесла много жизней. Всем новичкам, глупцам и просто любопытным стоило перед вылазкой освоить одно железное правило: среди огромной толпы инфицированных всегда найдется один эволюционировавший. И тогда жди беды. Но все эти недовояки, бывшие офисные клерки и рабочие становились другими людьми, как только им в руки попадало оружие. Всем хотелось пострелять и почувствовать себя настоящими героями, выживающими в суровых условиях. Кай видел много таких людей в лагере Натана, и большинство из них уже было съедено или заражено. — Черт… — Эрскин потушил пальцами окурок и посмотрел на закрытую дверь. Сегодня настала его очередь «дежурить», и оттого он сильно нервничал. Делов-то зайти, поздороваться и сесть где-нибудь, не привлекая внимания, подумал он. Федор либо вообще не обратит на него внимания, либо, как делал это с остальными, закроется в своей комнате до самого утра. И единственным признаком его присутствия в ней будут не стихающие на протяжении всей ночи шаги. Кай подошел к двери и, набрав полную грудь воздуха, постучал. Ответа, как он и ожидал, не последовало, и Эрскин нерешительно повернул ручку двери, нервно заправив выбившийся из небрежно собранного пучка рыжий локон. Несмотря на всю свою симпатию к Федору, он чувствовал себя неловко рядом с ним даже спустя много лет. Казалось бы, за годы, проведенные в одном лагере, они должны были сблизиться хоть самую малость, однако их отношения все так же ограничивались коротким приветствием при случайной встрече, либо Федор отмахивался какой-нибудь дежурной фразой, даже не взглянув на него толком. Он всегда был холоден с ним и скуп на слова. Кай все время думал над причинами подобного поведения, и в голову приходил только один ответ: Федор в нем не заинтересован. Ни как в друге, ни как в боевой единице. Его просто не существовало для этого человека. При встрече им даже поговорить было не о чем. И Эрскин нередко кидал завистливые взгляды на Дазая, который вместо приветствия мог шлепнуть лидера по заднице, вальяжно развалиться в его кресле, подтрунивать над ним или над чем-то вместе смеяться. Может, Федор находил Эрскина скучным? Или странным? Ведь всегда, когда лидер находился рядом, Каю словно кто-то отключал доступ к словарному запасу. — «Так… ладно. Просто зайди. В конце-концов, не съест ведь он тебя». И Кай шагнул в темноту дома. Несмотря на то, что на дворе был день, в холле стояла темень. Окна были зашторены плотными занавесками. На полу стояла огромная железная клетка, а внутри два хомяка бегали в колесе. Вернее, бегал один, тощий, а тот, что покрупнее, просто безвольно крутился, не имея возможности сойти. В углу, на опилках, стояла кормушка, а рядом валялись мертвые детеныши с отгрызенными лапами и огромными дырами в животах. Кай слышал, что хомяки часто съедают свое потомство, но никогда не видел своими глазами. Он прошел мимо кухни и сильно вздрогнул, увидев черного ворона, неподвижно сидящего на холодильнике. — Орландо? — позвал он, выдохнув с облегчением. Этот дом вызывал у него необъяснимое чувство тревоги. — Как ты, дружок? Ворон наклонил голову и расправил одно плечо. — Д-д-ру-у-жок, — повторил он. — Г-голодны! Кай, запоздало заметив кровавое пятно на его клюве, снова перевел удрученный взгляд на клетку с хомяками. — Это ты их съел? — спросил он, вглядываясь в глаза ворона. Один из них, ему показалось, отличался по цвету. — Думаешь, он тебе ответит? — Кай едва не подпрыгнул на месте от неожиданности, услышав хриплый голос. Он поднял голову и опешил, увидев Федора с черной повязкой на глазах. — Ты переоцениваешь его интеллект. — Что с твоими глазами?! — он взбежал вверх по лестнице и без раздумий потянулся к его лицу. Достоевский легко увернулся и отошел на несколько шагов назад, из-за чего Кай покраснел, почувствовав себя неловко. Он не собирался прикасаться к нему без разрешения. Но все произошло так быстро, что он не успел обдумать свои действия. — Здесь слишком ярко, — ответил он, заложив руки за спину. Эрскин огляделся и приподнял бровь. Ярко? Да это место больше походит на склеп, подумал он. — Полагаю, ты здесь по просьбе Акселя? — Да, — быстро ответил Кай, всматриваясь в черную повязку на его глазах. Федор молча развернулся и зашагал в сторону единственной спальни в конце коридора. Ворон взметнулся и, стремительно нагнав хозяина, сел на его плечо. Совершенный растерянно огляделся, не зная куда себя деть, и, не придумав ничего другого, побежал за Достоевским. Какой от него толк, если он будет отсиживаться на первом этаже? Аксель ясно сказал — присмотреть. И, казалось бы теперь, неспроста. — Что, и в спальню за мной зайдешь? — насмешливо спросил Федор, приоткрыв дверь. Кай, задумавшись, едва не врезался в него, а увидев огромную койку посередине, испытал смущение и стыд. Очевидно, вопрос был с подвохом. Этот хитрый лис явно намекал на чувства Кая к нему и его постыдное прошлое. В любой другой ситуации, Эрскин ни за что не переступил бы порог этой комнаты, сейчас же интуиция кричала ему не уходить. Однажды он совершил эту ошибку, бросив Ацуши наедине с Натаном, и не собирался повторять ее вновь. — Если позволишь, — нагло ответил он. Федор явно этого не ожидал и поэтому не смог вовремя скрыть своего удивления и досады. Хмыкнув, он толкнул дверь и жестом пригласил его войти. Кай шагнул в комнату, но неожиданно застыл, потрясенный внезапной мыслью: как Федор что-либо видит с этой повязкой на лице? У совершенных было много способностей, и тем не менее смотреть закрытыми глазами они еще не научились. — Что такое? — спросил Федор, неторопливо обойдя его. Кай нахмурил брови, разглядывая растянутые в улыбке губы и бледную кожу, которая казалась фарфоровой на фоне черной атласной повязки на его глазах. — Что под повязкой? — требовательно спросил он. Федор от такой прямолинейности рассмеялся и подошел к барному шкафу. Ворон же повернул голову, пристально глядя на Эрскина. Снова ему почудилась какая-то осознанность в этой птице. Надо выбираться из этого дома. Здесь у любого крыша поедет. — Если так любопытно, можешь снять ее и посмотреть, — бросил Федор, разливая напиток по бокалам. Все, что он говорил, звучало смущающе двусмысленно. Неужели он пытался избавиться от него таким образом? Но Кай решил не играть по его сценарию, а просто действовать, и будь что будет. Он подошел к Федору, стоявшему к нему спиной у шкафа, и дернул гладкую атласную ткань за один конец. Узел легко развязался, ткань соскользнула совершенному на плечи, а затем бесшумно упал на ковер. Эрскин затаил дыхание, увидев в отражении стеклянной дверцы два ярких фиолетовых глаза. — Могу узнать, что ты надеялся увидеть? И правда, что? — Не знаю, — ответил он. — Не знаешь… — повторил Федор. Поставив бокалы на место, он развернулся и огорошил Кая, положив ладонь на его тяжело вздымающуюся грудь. Холодные пальцы ненароком коснулись обнаженного участка кожи, где были небрежно расстегнуты верхние пуговицы. На лице совершенного не были ни тени улыбки. Только какая-то усталость и пустота во взгляде. Наверное, он даже не подозревал, какой эффект вызвал одним лишь прикосновением. — И даже не подумал, как нам провести досуг? — Нет, — повторил Кай, молясь, чтобы лидер не услышал, как громко и взволнованно стучит его сердце, словно чертова наковальня. Он боялся встретиться с ним взглядом и потому, отвернувшись, стал рассматривать интерьер комнаты. В центре внимания оказалась кровать, которая выглядела так, будто на ней очень давно никто не спал. Одеяло было аккуратно заправлено, подушки лежали ровно, а на изголовье виднелся тонкий слой пыли. Напротив, вдоль стены, стоял огромный книжный шкаф. Книги в нем были разложены хаотично, прямо, горизонтально или наискосок, из некоторых полок торчали сложенные в рулон карты. На самой высокой полке стоял глобус, а в паре сантиметров от него старый радиоприемник. Слева Кай увидел несколько черепов: орлиный, с острым желтым клювом, человеческий, с дырой на виске и череп оленя с одним отломанным рогом. Для чего он их собирал? На прикроватной тумбе было пусто, не считая черной рамы, опущенной вниз. На полу, под окном, лежала стопка книг, старых, с пожелтевшими страницами. Половина из них были медицинские справочники. Как только его взгляд упал на банку из толстого прозрачного стекла, внутри которой плавала ящерица в формалине, Федор отвлек его. — У меня есть идея. Он начал неторопливо расстегивать пуговицы на рубашке Кая, не отводя наблюдательного взгляда от испуганного покрасневшего лица. Эрскин тяжело сглотнул. В темноте фиолетовые глаза Федора завораживали, но едва его ладонь скользнула ниже, и Кай, словно очнувшись ото сна, схватил его за запястье обеими руками. Это твой самый тупой поступок, Кай Эрскин, подумал он. Разве ты не влюблен в него. Так какого хрена ты творишь? — Лучше нам этого не делать, — произнес он, все еще чувствуя холодные кончики пальцев, касающиеся его живота. — Почему же? — с наигранным удивлением спросил совершенный. — Чего-то не хватает? Не подходящая атмосфера? Или обстановка? — Нет… просто... это неправильно. Федор убрал руку и рассмеялся, затем неторопливо обошел Эрскина, встал за его спиной и, наклонившись к его уху, прошептал: — Но разве не этим ты зарабатывал на жизнь? Пожалуй, еще ни одна фраза не отрезвляла его так, как эта. Кай внутренне содрогнулся, почувствовав себя так, словно кто-то вылил на него ушат ледяной воды. Стыд, разочарование, омерзение, злость — все эти чувства охватили его разом. Он не отрицал, что был влюблен в Федора, но никогда не пытался претендовать на что-либо. И тому было множество причин: он считал себя грязным и недостойным. Он стыдился его, из-за чего много лет назад сделал выбор в пользу Натана и его лагеря, лишь бы не встречаться с этими глазами, читавшими его как открытую книгу. Он знал, что Федор Достоевский, несмотря на сложный характер, жестокость и всю его лживость, был верен одному человеку. И как, должно быть, сейчас он, Кай, выглядел в его глазах. Ничтожество, решившее воспользоваться моментом. Но будь он проклят, если пришел сюда, вынашивая подобные мысли. Он искренне хотел помочь, и не явился бы, боясь быть неправильно понятым, не попроси его Аксель. — Прости, я сказал что-то не так? — спросил Федор с самым невинным выражением лица. — Или мне следовало сначала заплатить? Кай со злостью развернулся и, замахнувшись, влепил ему пощечину. — Ты просто ублюдок, — прошептал он и прошел мимо, грубо задев его плечом. Ворон повернул голову, провожая его взглядом. — У-ублюдок! У-ублюдок! Федор равнодушно прикоснулся к покрасневшей от удара щеке. Как только раздался громкий хлопок входной двери, он посмотрел на пустой темный угол в дальнем конце комнаты. — Долго будешь там стоять? — изможденно спросил он. Александр улыбнулся.

***

С каждым новым годом он все меньше узнавал это место. Все изменилось: обстановка, атмосфера, да и взгляды людей стали какие-то враждебные. Когда лагерь только-только строился, толпа едва ли не по пятам ходила за совершенными в поисках защиты и дрожа от страха. Им было все равно, чем они питаются, откуда достают провиант и чем жертвуют, чтобы им спокойно спалось по ночам. Они принимали все блага, которые давал им Федор, а в ответ усердно трудились, чтобы доказать свою полезность. И так было долгое время. Совершенные с помощью военных следили за безопасностью людей, обеспечивали их водой, едой, крышей над головой и теплой постелью. За хороший труд всегда выдавалось что-то особое из провианта: сладости, тушенка, вяленое мясо, алкоголь, сигареты. И люди всеми силами пытались стать полезной единицей для общины. Но нет в миле более неблагодарного существа, чем человек. Когда стены стали достаточно прочными и высокими, а вопрос с едой решен, мало-помалу люди начали проявлять недовольство, внезапно вспомнив, что среди них обитают хищники. Первую волну недовольства Дазай списал на страх, когда подосланные Натаном люди тайком распускали слухи о том, что совершенные кровожадные убийцы и перебьют их всех рано или поздно. Второй бунт произошел из-за огромных запасов провианта, который обнаружили Хаякава и Федор. В те времена вопрос с пропитанием был особенно острый, а потому запасы тщательно охранялись и выдавались порционно. Не прошло и месяца, как начали возмущенно шептаться по углам, что простой народ еду получает малыми порциями, которой едва хватает утолить голод, пока совершенные беспрепятственно таскаются на склад. Но истина была такова, что никто из шестерых совершенных даже сухарика лишнего не взял. Дазай всегда восхищался терпеливостью Федора. Он никогда не обращал внимания на слухи, а когда появлялись храбрецы, или, скорее, идиоты, открыто выражавшие недовольство, он просто указывал на ворота, предлагая покинуть лагерь. Само собой «идиот» уходил, рассказывая везде, куда только ступала его нога, приукрашенную историю о встрече с лидером. И все-таки быть лидером тяжело, подумал Дазай, лениво прогуливаясь по пустующим улицам лагеря. Он бы, скорее, всех лжецов, сплетников и дураков, раскачивающих корабль, не раздумывая выпроводил бы за ворота, не дав ни единого шанса оправдаться, где бы их уже через час растерзали инфицированные. Федор на его возмущения и вспышки злости только посмеивался, расслабленно покачиваясь в своем кресле. И только сейчас Осаму подумал, что лидер-то и не видел в них людей, а только рабочую единицу, которая всегда была в дефиците. Спорят? Сплетничают? Ну и бог с ними, пока никто не создает проблем. Прежде бунт и недовольство давились в зародыше, но теперь же народ чувствовал, что лидер дал слабину. Не самое ли время провести переворот и посадить в кресло простого смертного, который заново распределит их роли и наделит полномочиями? Конечно, большая ставка делалась на то, что совершенные не станут перебивать всех людей в лагере или большую ее часть. Какой тогда им смысл оставаться тут, если все вокруг зальется кровью или встанет вся работа? Лагерь держится на людях и без них прекратит существование. Дазай, раздраженно разминая шею, разозливший от долгих рассуждений, повернул за угол. С двух сторон, слева и справа от ворот, возвышались огромные сторожевые башни, на которых стояли вооруженные люди. Они о чем-то весело переговаривались, время от времени поглядывая на зараженных через бинокль. Удивительно, что спустя столько лет у них остались запасы патронов. Только вот работает ли все исправно? Дазай и не помнил, когда последний раз пользовался оружием. Он и силу-то почти не применял, так как Химера повсюду следовала за ним. Она настолько привязалась к хозяину, что были времена, когда эта громадина упрямо ломилась к нему в спальню. Дазай присел на пустую скамейку, одиноко стоящую возле дороги, и слегка накренил голову, прислушиваясь к разговору мужчин на вышках. — …Он врос внутрь. Надо как-то срезать его, чтобы не подцепить ничего. — Слышь, Сугихара, хватит рассказывать нам о своем мерзком теле. Просто выдерни целиком ноготь. — Себе, сука, выдерни. Посмотрю, как запоешь, — произнес он, пытаясь просунуть лезвие ножа под ноготь. — Смотрите-ка, опять возвращается, — произнес парень в зеленой бейсболке. — Кто? — спросил Сугихара. — Да этот зараженный все приходит каждый день, проверяет ворота и уходит куда-то. — Может, сообщить боссу? — спросил мужчина, стоявший у самого края с арбалетом в руке. — Слышал, что среди зараженных есть разумные. — Что еще за бред, — усмехнулся один из них. — Я тоже слышал что-то подобное, — подтвердил Сугихара. Мужчина с арбалетом молча прицелился и выстрелил зараженному в голову. Все замолчали и подошли к краю, разглядывая полусгнившее, покрытое волдырями тело, распластавшееся на дороге. — Надеюсь, он был просто целеустремленным… Дазай поднялся и побрел дальше. Это вполне мог быть разумный, подумал он. Правда, с этим определением он бы поспорил. Может, сначала они и разумны, но спустя время все же теряют остатки разума. А то, что произошло сейчас за воротами, вполне можно было объяснить остаточной памятью. Скорее всего, инфицированный до заражения жил в лагере и теперь пытался вернуться домой. Он всегда жалел этих ребят. Насколько нужно быть невезучим, чтобы застрять на грани жизни и смерти. Разумными оставались люди, не превратившиеся до конца, но судьба у них была незавидная. Они не могли говорить, передвигаться, как прежде, и медленно гнили, превращаясь в ходячий скелет. Их убивали, прежде чем они успевали как-то доказать свою разумность. Если бы все люди и знали, что среди инфицированных бродят невинные и безвредные заложники собственного тела, это мало что изменило бы. Кто станет выяснять, разумен зараженный или нет, если это угрожает его жизни? Дазай и сам убивал без разбору и считал, что если среди зараженных и был разумный, то он оказывал ему огромную услугу. Смерть он считал более гуманным и правильным выбором, чем проявление жалости во вред другому. В конце концов, будь он сам разумным зараженным, был бы рад скорее умереть, чем, разлагаясь, годами слоняться по городу. Осаму вытащил из кармана самокрутку и огляделся, раздумывая, где поджечь ее. Аксель недавно вручил ему целую табакерку, внутри которой лежали самокрутки, сделанные им собственноручно. «Успокаивает нервы» — такие слова он произнес, передавая ему маленькую аккуратную коробку. Неужели он выглядит настолько взвинченным со стороны? Дазай устало потер лицо, вспомнив, что все эти дни был сам не свой. И Аксель угадал, решив поднести ему именно этот подарок. Всегда кажется таким равнодушным, отстраненным, а на деле лучше всех подмечает детали, на которые мало кто обратил бы внимание. Он огляделся в поисках огня и, убрав самокрутку обратно в табакерку, пошел к западным воротам, куда часто свозили автотехнику, нуждающуюся в ремонте. Многие свободные часы коротали там, за разговорами наблюдая, как механики ковыряются в машинах. По пути Дазай смотрел по сторонам, примечая новые постройки, дороги и, наоборот, ветхие разобранные дома. Исчезли провода, которые над некоторыми улицами прежде паутиной тянулись над головой. Старые дороги, с потрескавшимся асфальтом, были засыпаны щебнем. А вдоль тротуаров росли деревья сакуры, посаженные совсем недавно. Совершенный молча брел по переулкам, натянув бейсболку на глаза, чтобы не привлекать внимания. Его слух улавливал голоса, доносившиеся из-за стен домов: «Надо бы спросить у Рен, чем обработать рану», «Хотелось бы мне переселиться в лагерь на окраине города. Слышал, там зараженных меньше и не такая нервотрепка, как тут», «У Ицки вчера родилась дочь, никогда не видела его таким счастливым», «…Он совсем не понимает намеков», «Лето в этом году очень жаркое. Как мне не хватает кондиционера». — Ты, справишься, мистер Великолепный! Дазай остановился, услышав знакомый голос совсем рядом. Он повернулся, и на его губах тут же появилась улыбка. Накаджима, одетый в короткие розовые шорты и белую футболку, замахивался клюшкой по мячу, а лунка находилась аж в десяти метров от него. Раздался свист ветра и глухой удар клюшки о землю. — Ты промахнулся, мистер Великолепный, — добродушно улыбаясь, произнес Дазай, прислонившись к калитке. — Осаму! — весело воскликнул Ацуши, стянув с головы белый козырек. Он сделал пару торопливых шагов и, нахмурившись, остановился. — Имей совесть! Подойти и обними меня. Дазай засмеялся и тем не менее просьбу выполнил. — Мы виделись день назад, — произнес он, похлопывая Накаджиму по спине. Тот пощупал его шею, плечи, твердую грудь, талию, затем опустил ладони на щеки и коснулся кончиками пальцев его закрытых глаз и век. — Вы с Чуей такие редкие гости, что не грех обниматься при каждой встрече. У тебя опухшие глаза. — Я… — Не оправдывайся, — перебил он, слегка отстранившись. — Все в порядке. — Где Кай? — спросил Осаму. Обычно эти двое ходили как приклеенные. — Он сегодня с Федором. Я тоже просился… — Накаджима развел руками с печальной улыбкой. — Но меня не пустили. «Ради твоей же безопасности» — чуть не сорвалось с его губ, но как, наверное, он устал от этой фразы. — Завтра моя смена. Можешь пойти со мной. — Нет, — произнес Ацуши, огорошив совершенного, и развернулся, пытаясь вспомнить, куда бросил клюшку. — Раз мне запретили идти, значит, дела у Федора обстоят совсем паршиво. А я не дурак, чтобы искать приключения на свою пятую точку. Дазай фыркнул, сложив на груди руки. — И с каких по ты такой рассудительный? — Ха! — усмехнулся он. — А когда это я был не рассудительным? Моей мудрости отсыпать всему лагерю, так еще лишнего останется. — С твоей бы самооценкой… — начал было Дазай, но остановился, заметив в тупике между старым, подлежащим сносу домом и торговой лавкой, которая открывалась только по поздним вечерам, группу людей. Он нахмурил брови и замолчал. — Ацу, я пойду. Дело появилось. Накаджима поднял клюшку с земли и натянул козырек на голову. Тут Осаму не удержался от комментария: — Серьезно? Ты носишь козырек, будучи слепым, но при этом в такое пекло держишь макушку открытой? Мудрый ты наш. — Бля, иди куда шел! Дазай, смеясь, перемахнул через калитку и вышел на задний двор дома. Высокая трава доходила ему до середины бедра, а под ногами на утоптанной дорожке шуршал сухой бурьян. Старый, почти обвалившийся забор медленно обвивал плющ. Совершенный махнул рукой, отгоняя мошкару, и прислонился к стене дома, слушая мужчин в переулке. Ни один из голосов не был ему знаком. Неужели Чуя был прав? — …А если нас убьют? — За полгода мы заручились огромной поддержкой, Сайго. Тебе нечего бояться. — Бенил прав. На этот раз нас много. Совершенные не станут убивать всех и тем самым стрелять себе в ногу. Машина без колес не сдвинется с места. К тому же этот Федор кажется мне разумным парнем. Кто-то засмеялся и сплюнул. — Слышал, этот разумный парень несколько лет назад взорвал херову тучу людей. — Вот поэтому мы и должны прогнать этих мутантов! — гаркнул Бенил, пнув ногой мусорный бак. — Они спокойно могут жить и за стенами, а мы нет! — Не знаю… — неуверенно произнес Сайго. — Как-то это некрасиво, Бенил. Разве лагерь построили не совершенные? К тому же они защищают нас от зараженных. У нас с каждым годом все меньше патронов. Нечем обороняться, когда нападают мутированные. Что будет, если мы настроим их против себя? Нынешний уклад меня вполне устраивает. Бенил схватил Сайго за ворот рубашки и зло прижал к стене. — Эти ебучие мутанты жрут людей, мать твою! Мы для них всего лишь еда. Скот на убой! Сайго потупил взгляд и опустил голову. Он был неконфликтным человеком, и крыть ему было нечем. Конечно, он мог бы сказать, что никого совершенные не убивали, но факт оставался фактом: они ели человеческое мясо. А раз на то пошло, чем или кем питался лидер и остальные на протяжении всех этих лет? Может, якобы погибшие при вылазке были просто съедены ими? — Я сделаю, как ты скажешь, Бенил. Отпусти, — покорно ответил Сайго. Дазай поднял голову, подставляя лицо под солнечный свет, и закрыл глаза. Кожаные перчатки на его руках тихо скрипели каждый раз, когда он сжимал и разжимал кулаки. Спустя почти полчаса заговорщики разошлись, обсудив планы и отступные ходы, если вдруг что-то пойдет не так. Дазай был зол, узнав, что в плане этого Бенила было задействовано столько людей. — Неблагодарные выблядки, — произнес он, выйдя из-за угла дома. В переулке остался стоять один Бенил. Облокотившись на мусорный бак, он курил самокрутку, лениво наблюдая за крысами, бегающими возле его ног. Вдруг кто-то загородил проход. Бенил раздраженно повернул голову, уверенный, что это вернулся Сайго со своими сомнениями, но, увидев напротив яркие желтые глаза, внутренне содрогнулся. — Огоньку не найдется? — спросил Дазай.