Пока дышу, надеюсь

***

Почему, когда человек уходит из жизни, он в первую очередь вспоминает о том, чего не успел сделать? Почему никто не вспоминает о прекрасных моментах, которые были в его жизни? Например, о потрясающем сексе или о том, как он купил свою первую машину, встретил первую любовь, сходил на свидание с местной школьной знаменитостью или играл подающим в крутой команде. Список можно продолжать бесконечно.

Почему меня это так злит? Потому что я сам стал неудачником, который в последние секунды жизни жалел о том, что не позвал Карму на свидание. Она постоянно называла меня кобелем и плутом и говорила, что мой главный мозг находится в паху. Черт… она всегда была остра на язык. Интересно, стал бы я другим человеком, если бы хоть раз позволил себе открыться и впустить кого-то в свое сердце?

Дрейк Ким.

***

Кай выбежал из дома, громко хлопнув дверью. Балки, подпирающие крышу, задрожали, птицы, сидящие на крыльце, испуганно перепорхнули на деревья, захлопали крыльями и громко защебетали. Совершенный быстрым шагом спустился с лестницы, прошел через двор, зло сжимая кулаки, и распахнул калитку. Отойдя на пару метров от дома, он начал сбавлять шаг, а затем и вовсе остановился, сердито потирая лоб. Гнев кипел в нем, не позволяя трезво оценить ситуацию. И он не знал, на кого злится больше. На Федора, которому удалось так легко его спровоцировать, или на себя из-за того, что даже спустя столько лет он продолжал столь остро реагировать на любое упоминание о своем прошлом. Но в чем, черт возьми, его вина? Он был подростком и выкручивался как мог, чтобы не помереть с голоду. И Федор прекрасно об этом знал, так как поднял всю его подноготную перед тем, как Эрскин подписал контракт с Ависом. — Блять! Он облокотился рукой о скамейку, тихо постукивая пальцами по нагретому дереву, а затем резко развернулся и пошел обратно. И дело было не в его обещании Акселю, а в собственном желании помочь. Как-никак за ним был должок. И пусть Федор говорит все, что взбредет ему на ум, второй раз на очевидную провокацию он не поведется. Впрочем, он и в первый-то раз уличил его в намеренной грубости, но что его так разозлило? Осознание того, что Федор Достоевский все еще видел в нем запуганного подростка, продающего тело за деньги? Это несмываемое клеймо. Или подопытного? А может, он почувствовал контраст между ним и Александром, который и слепому бросился бы в глаза? Неужели его злость была вызвана бессилием и простой ревностью? Эрскин толкнул дверь и второй раз за день шагнул в темный холл. Он подумал, что как только разрешится ситуация с Федором, свалит восвояси, прихватив с собой Накаджиму. Ацуши наверняка не будет против. Наоборот, он много раз заговаривал о том, чтобы вместе отправиться в путешествие, однако вскоре сам же брал свои слова назад, превращая все в шутку. Наверное, он думал, что станет для него обузой, но Кай был совсем иного мнения. Ему нравилась компания Накаджимы, и его слепота никогда не была для него бременем. Да и с кем еще отправляться в путешествие, как не с совершенным, который огородит от любой опасности? Кай, уже раздумывая о том, куда отправится в первую очередь, ненароком бросил взгляд на хомячью клетку. За те пять минут, что его не было, мало что изменилось. Хомяк неустанно крутил колесо, словно заведенный, а тот, что покрупнее, неподвижно лежал на опилках. То ли помер, то ли утомился. Совершенный поднимался по лестнице, вперив мрачный взгляд на свои ноги. Черные берцы оставляли следы на пыльных ступенях. Раз в неделю в доме убиралась Акико Тагаичи, живущая через улицу, но, судя по всему, сейчас все остерегались попадаться лидеру на глаза. Кай убрал руку с перил и протер пыльную ладонь об набедренный карман зеленых джоггеров. Свернув в коридор, он вдруг остановился, услышав грохот. Он раздался из спальни Федора. Эрскин за считанные секунды добрался до нее и распахнул дверь. Первое, что попалось ему на глаза, — разбитый в щепки стул, брошенный в угол комнаты. Он перевел удивленный взгляд и обомлел, увидев Федора, сидящего на полу, схватившись за голову. — Убирайся! — закричал он. — Убирайся! Пошел прочь! Раздался громкий душераздирающий крик, и Федор впился пальцами в собственные глаза, выдавливая их поочередно. Кай не помнил, как подлетел к нему, как схватил его за запястья, пытаясь отодрать его руки от лица. Достоевский задрал голову, и Эрскин содрогнулся, увидев пустые глазницы и кровавые слезы на его щеках. — Что ты творишь… — прошептал он дрожащим голосом. — Ты в своем уме?! — Убирайся! Убирайся! Убирайся! — Федор ударил его ногой, и Кай, не успев увернуться, отлетел в конец комнаты и с громким грохотом ударился спиной о комод. — У вас это забава такая, что ли, — зло гаркнул он, почувствовав, как острые щепки вонзились в его спину и плечи. Достоевский с криком согнулся пополам, оставляя на деревянном полу глубокие борозды от ногтей, словно что-то причиняло ему боль и сводило с ума. Кай заметил, как второй рукой он снова потянулся к глазам, едва начавшим регенерировать, и на сей раз, не теряя ни секунды, завел его руки за спину, грубо придавив Федора к полу коленом. — Убирайся! — Смени уже пластину, — запыхаясь ответил Эрскин и огляделся, придерживая брыкающегося Федора. Он точно не в себе, подумал Кай. Будь Достоевский в здравом уме, он ни за что не удержал бы его в этой позе. — Хватит улыбаться… Уходи. Проваливай! Ненавижу тебя… Кай нахмурился, проследив за его взглядом. Что он видел в этом темном углу? Заметив стеклянный графин с водой, стоящий на подоконнике, совершенный мысленно досчитал до трех и метнулся к нему. Он был уверен, что его схватят за лодыжку или, еще хуже, убьют в мгновение, но, когда он обернулся, схватив графин, Федор, застыв, неподвижно смотрел все на тот же угол. В его широко распахнутых глазах не было зрачков, а темная кровь медленно стекала с его бледных щек, подбородка и капала на пол. Кай, не жалея воды, раздраженно плеснул все, что было в графине, ему в лицо. Достоевский вздрогнул и, словно очнувшись ото снова, быстро заморгал и начал тереть мокрые глаза о плечо. Когда он озадаченно вскинул голову, его взгляд был на удивление ясен. — Кай?.. Почему ты здесь? — тихо спросил он. Эрскин прижал графин к груди. — Ты ничего не помнишь? — Что именно я должен был запомнить? — Федор, пошатываясь, поднялся и отвел мокрые волосы с лица. Почему-то он старался не смотреть на Кая, и вид у него был такой, словно он вот-вот свалится от усталости. Неудивительно, подумал совершенный, нагло разглядывая его, в таком доме у кого угодно помутится рассудок. Поставив пустой графин на место, Кай подошел к Федору и, резко подхватив его под бедра, легко закинул на свое плечо. — Тебе жить надоело? — ядовито прошипел он. — А что, противно, когда я к тебе прикасаюсь? — подковырнул Кай, неторопливо направившись к выходу. Он почувствовал, как дернулся Федор от его слов, а затем, бросив на него странный взгляд, обмяк, покорно свесив руки.

— Ты ведь уйдешь, когда все закончится?

— Почему ты так решил? — ласково спросил Кай, взяв пятнистую руку Ацуши в свою.

— Слишком хорошо тебя знаю. Эй… когда будешь уходить, заберешь с собой мой прах? Помнишь, мы ведь собирались вдвоем отправиться в путешествие.

— Хорошо. Как скажешь… — Эрскин попытался улыбнуться.

— Не плачь. Не хочу, чтобы последнее, что я видел в этой жизни, были слезы моего лучшего друга.

Ацуши Накаджима/Кай Эрскин.

Спустя несколько минут оба сидели на газоне, глядя кто куда. Достоевский отчужденно смотрел на клен, сминая пальцами жухлый лист. Кай, перекидывая камушки из одной руки в другую и погрузившись в своим мысли, разглядывал ряд одноэтажных домиков с облупившейся краской напротив дороги. Некоторые веранды утопали в горшках с цветами, немного поникшими от жары, а под крышами, в небольших щелях между досками, были свиты гнезда из перьев и веток. Внутри сидели крикливые птенцы, а родители скакали по перилам, тревожно стрекоча из-за разгуливающего по улицам кота. В воздухе стоял запах скошенной травы и нагретой смолы на тротуарах. Под забором кружил рой мошек, пойманных в луч света, пробивающийся через листву. Кай накренил голову, слушая, как скрепят качели в двух кварталах от них и смеются дети, а потом слегка повернулся, краем глаза разглядывая Федора. В свете дня он выглядел еще хуже: впавшие щеки, нездоровый цвет кожи и пустые глаза. — Полегчало? — спросил Кай, первым не выдержав напряженного молчания. — Было бы еще лучше, если бы ты не вылил на меня полный графин воды. Взгляд совершенного скользнул по мокрым взлохмаченным волосам Достоевского и черной рубашке, прилипшей к его телу. — Этого можно было избежать, если бы ты научился принимать чужую помощь, — и, прежде чем в фиолетовых глазах вспыхнула злость, Эрскин поспешил добавить: — Тебе нужно поесть. — Правда, что ли? — бросил он с холодной усмешкой. Скотина саркастичная. — Хочешь, я позову Осаму? Думаю… он поможет тебе лучше, чем я. Федор стряхнул остатки сухих листьев с ладони и, поймав проходящего мимо кота, посадил его на колени. Эрскин подумал, что Осаму должен был поговорить с ним сразу, пока ситуация не вышла из-под контроля. К словам лучшего друга, может, он и прислушался бы, к тому же Дазай уже проходил через это. Как-то Арата сказал, что безумие — проклятие всех совершенных. Перед каждой вылазкой он говорил сыну одно и то же: «Сохраняй хладнокровие. В тот миг, когда эмоции возьмут верх, ты потеряешь контроль над собой». Только уже тогда у Осаму был Чуя, которому он боялся навредить, а потому и контролировал каждый свой шаг. Но Федор, с детства привыкший к молчаливому присутствию Александра и необходимости сдерживать свой нрав и силу, теперь был вынужден собирать себя по кусочкам. Интересно, подумал Кай, а что будет с ним, когда не станет Накаджимы? Единственного близкого человека. — Нет, — ответил Федор. Кот в его руках вовсю брыкался и шипел, распушив хвост. А затем, ловко извернувшись, ударил его лапой по лицу, оставив на щеке глубокие царапины. Достоевский равнодушно разжал пальцы, и кот сломя голову бросился прочь со двора. Кай приподнял бровь, наблюдая, как царапины на его щеке исчезли в течение двух секунд. — Со мной все в порядке, можешь отчитаться перед Акселем. — Ты думаешь, я пришел сюда только из-за просьбы Акселя? — Я думаю, ты влюблен в меня, — спокойный взгляд Федора остановился на полных любопытства зеленых глазах. — Но я не смогу ответить тебе взаимностью. — Почему? Я не в твоем вкусе? — начал допытываться Кай, пока Достоевский шел на контакт с ним, а не язвил, как обычно. — Вполне. — Вполне? Что это вообще значит? — Решай сам, — Достоевский стряхнул остатки сухих листьев с колен и поднялся, собираясь уйти. Кай зло прикусил губу, глядя ему вслед, а затем негромко окликнул его. — Тебе никогда не хотелось почувствовать, каково это, когда любят тебя, а не наоборот? Федор какое-то время неподвижно стоял к нему спиной, сжимая пальцами железную пику на калитке, после чего молча покинул двор.

***

Бенил Хартманн попал в лагерь шесть лет назад. Со дня катастрофы он успел побывать в разных группировках и общинах. В одной из них он был лидером, но случайно забредший на территорию лагеря мутированный убил всех, кроме Бенила, который бежал под шумок, прихватив все запасы и оружие. Спустя несколько недель его подобрала небольшая группа из четырех человек, которым Хартманн, приняв скорбное выражение лица, рассказал о своей нелегкой судьбе и о том, как ему чудом удалось спастись. В новой группировке Бенил какое-то время был тише воды, ниже травы, оценивая новых знакомых, положение каждого из них и силу. Не прошло и двух месяцев, как он столкнул Синдзо Асо с моста во время вылазки и занял место правой руки нынешнего лидера. Однако не все сложилась так гладко, как ему хотелось. Вдова Синдзо обвинила Хартманна в убийстве, уверенная, что ее муж никогда не умер бы столь глупой смертью. Спустя четыре недели Бенил, точивший на нее зуб, наконец подстерег ее в лесу и, избив до полусмерти, надругался над ней. Хартманна со спущенными штанами и кряхтящим над почти неподвижным телом застал Ичиро Амаи, на тот момент новичок в лагере. Бенил невозмутимо предложил ему оставить все в секрете, а взамен он, как правая рука, повысит его в должности, когда займет место лидера. И Амаи такой вариант устроил. Над вдовой Синздо Асо надругались дважды, а затем перерезали горло и бросили в кустах папоротника. Но лидером Бенил не стал, как и Ичиро его правой рукой. Кто-то в лагере был укушен и скрывал это, боясь быть убитым, либо прогнанным. И с ночи до самого утра не стихали крики, выстрелы и мольбы. Кто-то был убит, кто-то заражен, а Бенилу и на этот раз удалось спасти свою шкуру. И так, топая в неизвестном направлении вдоль дороги, он наткнулся на разведывательный отряд, который и привез его в лагерь Федора. Первое время Хартманн не мог поверить своему счастью, однако благодарность быстро сменилась завистью и алчным желанием занять место лидера и присвоить себе все припасы. Бенил никогда не слышал о совершенных, а узнав о них больше, проникся неприязнью к ним. Ему претила сама мысль, что есть люди, у которых он вызывает пищевой интерес. Так Хартманн и начал вести активную подпольную политику, переманивая людей на свою сторону. — Огоньку не найдется? — спросил Дазай, загородив узенький проход. Крысы, бегающие под ногами, бросились врассыпную. Кто махнул под мусорный бак, кто в открытый люк. Выражение лица Хартманна стало непроницаемым. Он незаметно завел руку за спину, куда были прикреплены ножны, и сжал гладкую рукоять охотничьего ножа. — Не курю, — неприязненно ответил он, раздумывая, как много совершенный успел услышать из их разговора. — Эта штука тебе не поможет, — произнес Дазай, намекая на нож, который Хартманн сжимал в руке. — Не понимаю, о чем ты, — фыркнул он, гордо вскинув голову. Совершенный подошел ближе, с хмурым видом разглядывая Бенила. На его лице не было страха, только презрение и самоуверенность. То ли он понятия не имел, в какой опасности находился, то ли настолько был уверен в своем умении обращаться с ножом. — У меня нет времени тебе объяснять. Хартманн, почувствовав угрозу, стремительно выхватил нож, но лишь рассек им воздух. Дазай выбил оружие, до хруста сжав запястье мужчины, а затем прижал его к стене, положив ладонь на его лоб. — Убьешь меня… и сделаешь только хуже, — произнес Бенил, обливаясь холодным потом. Его сломанная рука безвольно болталась вдоль тела, а от давления ладони совершенного на лоб, он сжимал челюсти, стараясь не закричать от боли. Дазай накренил голову и, слегка ослабив хватку, хмыкнул. — Продолжай, — сказал он. — Как только найдут мой труп, все обернутся против вас. У меня нет врагов. Вы единственные, кому выгодна моя смерть. Люди… В переулке раздался глухой треск расколовшегося надвое черепа. Тело Бенила Хартманна упало на землю. Дазай огляделся, брезгливо стряхивая с руки ошметки мозгов, и его взгляд остановился на большом мусорном контейнере. Он поднял тело Хартманна одной рукой, а второй приподнял крышку контейнера и небрежно бросил в него труп. — Посиди пока тут, — произнес он, натягивая перчатки на окровавленные руки.

***

Вокруг старенького грузовика собралось несколько человек. Масаки Рема, лучший механик в лагере, лежал под днищем кузова, о чем-то весело переговариваясь с остальными. Юдай, сильно постаревший за те годы, что Дазай не видел его, сидел на корточках возле передних колес, протягивая Реме необходимые инструменты. После смерти Рейко он так и не оправился, и редкую улыбку у него могла вызвать только дочь, которую он повсюду таскал с собой. Парни, караулящие на вышках, скучающе сновали вперед-назад, время от времени вклиниваясь в разговор механиков. За стенами лагеря царило редкое спокойствие и тишина. Порой к воротам подходили зараженные, и их либо убивали из арбалета, либо просто терпеливо ждали, пока они развернутся и пойдут прочь, чтобы не тратить напрасно стрелы. Спенсер сидел в кабине грузовика, весело качаясь в открученном кресле, из которого торчал пыльный, пропахший бензином поролон. Рядом с ним Дазай всегда чувствовал себя неловко и отводил глаза, когда их взгляды встречались. Но как бы он ни пытался игнорировать Престона, тот сам бросался к нему и хватал за руку. Среди механиков стоял Сайго, нынешний предводитель одного из разведывательных отрядов, взятый на место погибшего Мэйсона. Тот, чей голос Дазай слышал в переулке пару часов назад. Чуть поодаль задумчиво курил самокрутку Хаякава. Заметно похудевший и с болезненным выражением лица. В его густых черных волосах и небрежной щетине можно было разглядеть первые признаки седины. Когда несколько лет назад он потерял руку в бойне с зараженными, Федор долго сокрушался из-за потери столь ценного разведчика. Сам же Хаякава, едва оправившись от полученный раны, изъявил желание продолжить работу, но на Достоевского его уговоры не подействовали. Он знал, что с одной рукой Хаякава не продержится долго за воротами. Дазай же считал, что его необходимо отпустить. Хаякава рвался наружу не из-за глупости или, напротив, храбрости, он боялся стать бесполезным калекой, что для него было гораздо хуже смерти. — Осаму! — воскликнул Рема, выехав из-под машины на подкатном лежаке. Все головы разом повернулись в его сторону. — Давно не виделись. — Ты ни на день не постарел, — с улыбкой ответил Дазай. Масаки он знал много лет. Раньше он участвовал в вылазках, но, женившись и став отцом, поменял род деятельности. Как-никак, любой вышедший за ворота рисковал не вернуться. — А то, — засмеялся он, вытирая испачканные в мазуте и машинном масле руки о тряпку. — Жена с меня пылинки сдувает. За его спиной раздались смешки. — Я бы поспорил, кто с кого пылинки сдувает, — произнес Хаякава, заглядывая в капот грузовика. Юдай, встретившись глазами с Осаму, неловко улыбнулся и отвел взгляд. Даже спустя годы Дазай не мог избавиться от неприязни к нему. Престон тем временем, увидев совершенного, начал широко улыбаться, прыгать на месте и махать руками, повторяя его имя. Сайго за все это время не проронил ни слова. Однако с момента появления Дазая не сводил с него глаз. — Раз уж ты здесь, не подсобишь нам? — спросил Рема, кивком указав на сдувшееся колесо. Дазай подошел к грузовику и, схватив его под бампером, слегка приподнял. С вышки раздались восхищенные возгласы, а Масаки воодушевленно захлопал в ладони. — Вот эта силища! — воскликнул он, щупая мышцы на его руке, державшей грузовик. — Вроде не такой накачанный, как Баз, и все равно… — Ре-е-ма, колесо, — протянул Дазай, сдувая упавший на лоб локон. Хаякава хмыкнул. — Столько дней без дела слонялся. А мог нам много часов сэкономить. — Просто не хотел оставлять вас без работы, — усмехнулся он. — А тут Осаму прав, — подал голос Рема, откатывая сдутое колесо в сторонку. — Мы, можно сказать, последнее поколение, заставшее цивилизацию и эру высоких технологий. Вот скажи, Юдай, твоя дочурка знает, что такое Интернет? — Нет, — ответил Юдай, о чем-то задумавшись. — Но уверен, что это не сильно ее расстраивает. Как и нас, не заставших эпоху пирамид. — Хорошо сказано, друг, — произнес Масаки. — Осаму, все готово, отпускай. Дазай убрал руку, небрежно протер испачкавшуюся перчатку о лежащее на капоте старое полотенце и встал в расслабленной позе рядом с Сайго, сложив на груди руки. Тот слегка повернул голову, незаметно разглядывая его. Вблизи он показался ему совсем молодым, почти миловидным подростком, если бы только не эти отталкивающие глаза, в которых постоянно проглядывала какая-то лукавинка. Дазай хмуро разглядывал дочь Юдая, стоявшую на вышке с арбалетом в руках. Она неумело целилась в зараженного, пока мужчины, обступив ребенка с двух сторон, наперебой объясняли, как правильно стрелять. Сайго тем временем продолжал глазеть на него. Они никогда не встречались лично, и все, что он о нем знал, было основано на слухах и рассказах, порой столь сумасшедших, что даже дурак в них не поверил бы. Дазай был выше него на целую голову. Ветер ерошил его неестественно белые волосы. Он был одет в черную облегающую футболку, черные брюки, черные берцы, и даже перчатки у него были черные. Такое носят, когда хотят, чтобы на одежде не было видно пятен крови, подумал Сайго. Дазай, словно прочитав его мысли, повернул голову. — Твоя сила впечатляет, — быстро произнес он, пойманный врасплох. Совершенный расплылся в пугающей жуткой улыбке. — У меня еще много способностей, о которых вы не знаете, Сайго-сан, — прошептал он, наклонив голову. — Например… у меня потрясающий слух. Я могу слышать, как ваша жена поет по утрам, когда заправляет постель, — он прикрыл глаза и тихо запел: «Расцвели опять тюльпаны, первый раз в году. Самый лучший и красивый, я сейчас найду. Но цветы я рвать не стану, только посмотрю. И среди цветов душистых встречу я зарю». Все краски сошли с лица Сайго. Эту старую народную песенку постоянно навевала его жена Еко. Он собирался бежать домой и проверить родных, но Дазай положил руку на его плечо и больно сжал его, не позволив сдвинуться с места. — Я не закончил, Сайго-сан. Ведь у вас такая потрясающая семья, — с наигранным воодушевлением произнес он. — Я восхищен вашей дочерью. Азуми, если не ошибаюсь? Ей всего восемнадцать лет, а она уже вовсю рвется в разведывательный отряд, к отцу. Но она немного прихрамывает, не так ли? Это слышно, когда она спускается со второго этажа. Слышно, как она воркует на кухне, как кормит бездомного кота, как тихо листает страницы старых книг, смеется, дышит… А порой, — Дазай провел пальцем по шее Сайго и остановил его на кадыке. — Мне мерещатся крысы, шепчущиеся в подворотнях. Он все знает, догадался Сайго. Будь Бенил проклят! Вот о чем я говорил, подумал он. Однако сокрушаться и винить идиота Хартманна у него не было времени. На кону стояли жизни его жены и дочери. Но что он мог сделать сейчас? Его затянули в эту авантюру, угрожая будущими привилегиями. Как бы настойчиво Бенил ни пытался выставить Достоевского жестоким убийцей, Сайго считал его здравомыслящим и мудрым лидером. Если бы все в лагере взбунтовались, он, возможно, добровольно снял бы с себя полномочия, без всякого насилия. И тогда Хартманн отыгрался бы на нем и его близких. Он всего лишь пытался сделать правильный выбор. — Зачинщиком был не я, а Бенил Хартманн, — сказал Сайго, пытаясь выяснить, как много знает совершенный. Дазай резко перестал улыбаться. Сайго подпрыгнул на месте от испуга, увидев несколько желтых зрачков в его глазах. Тот зажмурился, потирая переносицу, и, когда совершенный посмотрел на него, его глаза стали прежними. — Интересно, как долго ты и твоя семья продержатся за стеной, — произнес он негромко, опустив всю вежливость. — Слышал, сейчас в Йокогаме орудуют разные группировки, практикующие каннибализм. А знаешь, что будет с твоей дочерью, если ее поймают? Позволь я отвечу. Ее изнасилуют, — он начал медленно загибать пальцы. — А потом снова… снова и снова. Пока она не умрет в жутких муках. Но хоть какой-то плюс в этом есть. Вряд ли ее съедят полную телесных жидкостей. Сайго задрожал, и силы, казалось, разом покинули его тело. Он едва не свалился на землю, но Дазай грубо придержал его со спины, стараясь не бросаться в глаза остальным. — Федор мой лучший друг, — сказал он, мрачно глядя на счастливого Спенсера, которому позволили завести грузовик. — И когда он расстроен, расстраиваюсь и я. — Я… что-нибудь придумаю, — произнес Сайго, обливаясь потом. Сейчас он был готов пообещать что угодно, лишь бы совершенный отпустил его, чтобы он мог броситься домой и проверить, целы ли его жена и дочь. — Уж постарайся, — Дазай хлопнул его по больному плечу и прошел мимо, напевая песенку «Среди цветов». — У тебя три дня.

***

Чуя приподнял край одеяла и полусонными глазами посмотрел на дверь. Кто-то настойчиво стучал уже пять минут. Солнце едва поднялось над горизонтом, и его первые лучи, словно тонкие золотые нити, пробивались сквозь полуприкрытые шторы. По комнате гулял свежий утренний ветерок. На отливе щебетали птицы, а на подоконнике безразлично дремал старый кот. Его рыжая шерстка, казалось, переливается янтарем, тонкая тюль изредка касалась его ушей, заставляя ворочать головой, лениво приоткрывать глаз и дергать ухом. В комнате стояла обволакивающая тишина, но по мере пробуждения Накахары постепенно стали пробиваться и другие звуки: жужжание мухи над потолком, скрип половиц под чьими-то шагами в соседнем доме, журчание воды, звук неисправного мотора, велосипедный звонок и смех детей, бегущих за велосипедистом. Из-под вороха подушек торчала светлая макушка, и, как только Чуя зашевелился, теплые руки обвились вокруг его талии. — Кто там такой настырный? — буркнул он хриплым ото сна голосом. Накахара с улыбкой взъерошил его волосы и, мягко высвободившись, поднялся. Как только исчезло тепло чужого тела, Дазай сбросил одеяло, лег на бок и подпер голову рукой, не сводя глаз с обнаженного Накахары. Чуя тем временем неторопливо натянул одежду и открыл дверь. По ту сторону стоял лохматый мальчишка лет тринадцати, скучающе прыгая с одной ноги на другую. Как только совершенный открыл дверь, он прижал руки к бокам и выпрямился, уставившись в голубые глаза. — Меня отправил Аксель, — произнес он, с любопытством пытаясь заглянуть вглубь комнаты. — Аксель? — удивился Чуя. — Что-то случилось? — Не знаю, — беззаботно ответил мальчик, накренив голову. Дазай, лежащий в постели полностью обнаженный, поймав на себе его взгляд, цокнул и пригрозил ему пальцем. Тот вспыхнул и мигом отвел глаза. — Мне было велено передать вам, что к семи часам он ждет вас в штабе. — Это все? — спросил Чуя. Мальчик, призадумавшись, схватился за резиновые подтяжки на груди и, покачнувшись с пятки на носок, кивнул. — Да. — Хорошо. Можешь идти, — ответил Накахара и закрыл дверь, как только пацан сбежал вниз по лестнице, что-то напевая. Дазай сел на край кровати и, стянув со спинки стула одежду, начал неторопливо одеваться, поглядывая на Чую. — Просто так Аксель не стал бы нас звать, — наклонившись, он начал зашнуровывать берцы. — У меня дурное предчувствие. Накахара приблизился к нему и, как обычно, положил руку на его лохматую голову, но мыслями он был где-то далеко. Осаму легонько боднул его в живот и некоторое время смотрел на него снизу вверх, обхватив руками. — Думаешь, дело в Федоре? Чуя тяжело вздохнул.

— Где ты хочешь, чтобы я развеял твой прах?

— Где?.. — задумался Ацуши. — Помнишь гору, куда вы привели меня с Осаму по пути в лагерь? Там было высоко?

— Да, но недостаточно. И сильно ветрено.

— А разве это плохо? Мой прах разнесется по всей Йокогаме!

— Твой прах разнесется только по моему лицу, если я брошу его в такой ветер!

— Значит, сиди и жди, пока он закончится! А вообще… — Ацуши опустил худые трясущиеся руки на пустые глазницы. — Не избавляйся от меня сразу, хорошо?

Ацуши Накаджима/Кай Эрскин

Когда совершенные зашли в кабинет Федора, остальные уже ждали их. Аксель, сложив на груди руки, стоял возле окна, угрюмо разглядывая детей, пытающихся вчетвером залезть на одни качели. Рен медленно крутилась в кресле лидера, устало запрокинув голову и потирая покрасневшие от недосыпа глаза. Кай стоял, прислонившись плечом к стене, и выражение его лица подтвердило догадки Дазая и Чуи. — А вы не особо торопились, — холодно усмехнулась Рен. Дазай безразлично пожал плечами, даже не взглянув в ее сторону. — Что за срочное дело? — спросил Накахара. Аксель повернулся, схватившись одной рукой за пыльный подоконник. Вид у него был ничуть не лучше, чем у Рен. На протяжении почти трех недель он занимался вопросами лагеря, которым не было ни конца ни края. И как Федор умудрялся бездельничать большую часть дня и все держать под контролем? Дазай бегло огляделся. Книжные полки и металлические стеллажи были покрыты тонким слоем пыли. На окне стоял горшок с поникшей глицинией, а под ней растеклось и высохло огромное желтое пятно от засохшей воды. На журнальном столике лежало несколько сортов семян и чья-то забытая изношенная бейсболка. Кто-то согласовывал с Федором посевы на следующий год. При первом взгляде на это место создавалось ощущение заброшенности и пустоты, а ведь совсем недавно здесь не смолкали голоса. — Федор ушел, — ответил Кай за Акселя, бросив на него неприязненный взгляд. — Что значит ушел? — спросил Чуя. Дазай, заметив сложенную записку на столе, возле шахматной доски, взял и развернул ее. — Снимаю с себя все полномочия. Прошу меня не искать, — прочитал он вслух и швырнул записку обратно. — Смотрю, с прощальной речью он решил не церемониться, — зло фыркнул Дазай. — Федора нужно найти, — произнес Кай. — Пока еще есть возможность напасть на его след. — А может, лучше оставить его на какое-то время? — предложил Чуя. Четыре пары глаз озадаченно уставились на него. — Это место только бередит его раны. Все тут напоминает ему об Александре. Снаружи хотя бы есть шанс, что он придет в себя и смирится с его смертью. — Нет! Ты не понимаешь, — Рен резко поднялась с кресла. — Федора необходимо вернуть. — Почему? — спросил Чуя. Аксель, молчавший все это время, потер уставшие глаза и прикоснулся к увядшему растению. Сухие листья посыпались на подоконник, оторвав тоненькую паутину на кроне деревца. — Потому что он не ел людей… — Что?! — крикнули Дазай, Чуя и Кай одновременно. — Уточни-ка, — произнес Осаму, сощурив глаза, — не ел с тех пор, как умер Александр? — Нет, — Аксель напряженно переглянулся с Рен. — Не ел с тех пор, как Алек присоединился к нам. Много лет назад произошел неприятный случай, когда Федор едва не убил его, потеряв над собой контроль. Это было секундное помешательство, но и этого хватило, чтобы он отказался от человеческого мяса, боясь навредить ему. И если он сорвется сейчас… — Превратится в монстра, убивающего все на своем пути, — мрачно заключила Рен.