Пока дышу, надеюсь

***

Оба шли в темноте, храня молчание. Первый был немного взволнован, второй напуган и обеспокоен. Позади постепенно отдалялись огоньки городка. Время от времени Дазай оборачивался назад и всматривался в высокие ворота. Он почти был уверен, что Федор стоит где-то там, провожая их взглядом. На душе было неспокойно. Достоевский сказал, что все хорошо, что он принял выбор Александра, однако его дрожащий голос и полные страха глаза противоречили словам. — Стоило ли нам уходить так рано? — прошептал Дазай, вновь обернувшись. Он переживал. Впервые увидев его слезы, впервые осознав, что Федор Достоевский это не просто совершенный, не просто лидер и не просто лучший друг, он почувствовал боль. Ужасную, щемящую боль в груди, из-за того, что ни разу не спросил, как у него дела, как он себя чувствует, не спросил, какого это всю жизнь преданно и безответно любить человека, который брошенный к его ногам мир вернул обратно. — Ты хочешь вернуться? — спросил Чуя, положив теплую ладонь за холодную щеку совершенного. Дазай прикрыл глаза и медленно покачал головой. — Нет… Пожалуй, нет. Жалость сделает все только хуже. Он сжал руку Чуи и повел его за собой. Зараженные, неторопливо плетущиеся по улицам, не обращали на них внимания. Лишь время от времени особи посильнее тщательно принюхивались, словно прикидывая свои шансы, а затем уходили в поисках более слабой жертвы. Улицы были окутаны тьмой, даже лунный свет этой ночью казался особенно тусклым. Впрочем, для глаз совершенного это не было помехой. Внезапно из-за угла раздался глухой треск. Вдоль дороги проползла исполинская туша, переворачивая все на своем пути. Зараженные бросились врассыпную, но тварь поймала всех длиннющим хвостоми проглотила, разинув огромную зубастую пасть. Нельзя медлить, подумал Дазай. С тех пор, как Федор отдал Чуе пузырек, он стал переживать, что Накахара пострадает до того, как примет его. Опасность нынче подстерегала на каждом шагу. И всякий раз, когда он вспоминал о том, как неоднократно бросал их из-за каких-то обид и ссор, у него волосы на голове встали дыбом от мысли, как много раз он мог его потерять. — Тебе не тяжело идти? — Хватит вести себя так, словно я при смерти, — буркнул Чуя, пихнув его в бок. Дазай вяло улыбнулся. — Прости. Как тебе этот домик? — спросил он, указав на высокий трехэтажный особняк. Железные кованые ворота были приветливо распахнуты. Во дворе в ровный ряд росли высокие ели, посередине стоял небольшой засохший фонтанчик с каменной статуей, исписанной граффити, дорожка из плитняка заросла травой и сорняками, а на крыльце тихо поскрипывало деревянное кресло, изъеденное термитами. — Я ничего не вижу, — прошептал Чуя, крепко сжав деревянный костыль. Дазай молча посмотрел на него. Как бы Накахара ни храбрился, совершенный слышал, как громко стучало его сердце. Оба молча вошли во двор, открыли двери и поднялись на третий этаж. Стены спальни, когда-то выкрашенные в светлые тона, покрылись глубокими трещинами, за которыми проглядывала штукатурка. Кое-где виднелись подтеки дождевой воды, оставившие после себя разводы. Пол был усыпан сухими листьями и мелким мусором. В углах копилась паутина, в которой застыли мертвые насекомые. На матрасе лишь обрывки ткани, прогнившие и затвердевшие, словно пергамент. Подушка торчала в окне, кто-то пытался заткнуть ей выбитое стекло. Тяжелый запах сырости и гнили висел в воздухе, ставший настолько привычным, что мало кто обращал на него внимание. Дазай подошел к окну и выдернул подушку. Чуя сел под подоконником, сжав в ладони стеклянный пузырек. Осаму медленно приблизился к нему и опустился на корточки. Черные кожаные берцы тихо скрипнули, и звякнули металлические жетоны, болтающиеся на его шее. — Чуя… — Я уже все решил, — ответил он и, резко, откупорив крышку, залпом проглотил содержимое флакончика. Дазаю показалось, что в этот миг он поседел во второй раз. О, как ему хотелось вырвать эту штуку из его пальцев и выбросить из окна, но такова цена бессмертия. — Не так уж и больно, — поморщившись, улыбнулся Чуя, потирая горло, которое, казалось, начало ужасно распинать. А затем комнату пронзил громкий истошный крик.

***

Когда он открыл глаза, уже наступило утро. Его разбудило щебетанье птиц над головой и скрип кресла на крыльце, который раскачивал ветер. Накахара слегка приподнялся, посмотрел вокруг и судорожно вздохнул, вспомнив прошедшую ночь. Всюду была кровь. Она въелась в доски пола, покрывала стены, даже дверь у выхода была исполосована пятнами, словно кто-то бился об нее в агонии. Прямо от середины комнаты тянулся почти черный длинный кровавый шлейф, ведущий под кровать, словно кто-то специально волок по полу куски плоти, пытаясь спрятать их. Дазай сидел на полу, держась за голову руками, которые были по локоть в засохшей крови. — Осаму?.. — негромко позвал Чуя. Совершенный вскинул голову и быстро подполз к нему. — Эй… ну ты чего? — дрожащим голосом прошептал он, увидев красные заплаканные глаза напротив. — Прости меня… — Дазай протянул было руку, но, увидев кровь на ней, побледнел и спрятал ее за спину. — За что ты просишь прощения? — осторожно спросил Чуя, разглядывая слипшиеся белые волосы, на которых тоже была его кровь. — Я знал, как это мучительно. Знал, как… больно. И все равно позволил тебе, — совершенный закрыл лицо руками и заплакал. Накахара опустил глаза. Одежда висела на нем клочьями. Ноющая тянущая боль в ноге исчезла. Он осторожно моргнул и понял, что видит мир иначе: больше не одним глазом, а двумя. Он молча сжал и разжал кулаки несколько раз. В каждой частичке своего тела он чувствовал непривычную силу. — Это жалкая цена, чтобы остаться рядом с тобой, — Чуя звонко опустил ладони на щеки совершенного и устало улыбнулся. — Подними голову. Осаму?.. Он шмыгнул носом и рассеянно вытер лицо рукавом клетчатой рубашки. Когда их взгляды встретились, Дазай замер, завороженно глядя в глаза напротив. Неестественно яркие, голубые. — Красиво… — выдохнул он. Чуя засмеялся. — Пойдем отсюда, — произнес он, протянув руку. Дазай сжал ее в ответ, но, едва встав на ноги, рухнул обратно. — Тебя понести? — подковырнул Чуя. — Вынесешь меня, словно невесту на руках? — с вызовом бросил он. Накахара приподнял бровь. — Только после предложения руки и сердца, — ответил он с усмешкой. Лицо Дазая удивленно вытянулось, глаза широко распахнулись, а рот приоткрылся в немом изумлении. В тот же миг Чуя молниеносным движением поднял его на руки и направился к выходу из комнаты.