Пока дышу, надеюсь

***

Осенний вечер в горах окутал местность приглушенными золотыми и багряными тонами. Река тихо журчала, унося с собой ворох опавших листьев, то алых, как закатное небо, то янтарных, словно застывший мед. Вода мерцала в последних лучах солнца, отражая хрупкую красоту уходящего дня. На берегу, укрывшись среди раскидистых кленов, сидели двое совершенных. Один расположился, прислонившись спиной к могучему стволу дерева, и его силуэт мягко вырисовывался на фоне закатного солнца, а второй лежал на его коленях, о чем-то задумавшись. Пальцы Кая Эрскина неторопливо и нежно перебирали иссиня-черные волосы, и легкая улыбка все не сходила с его губ. С того дня, как Федор принял его чувства, сказал ему долгожданное «да», прошло чуть меньше месяца, и Кай все еще порой просыпался по ночам в холодном поту, боясь, что ему все приснилось. Он резко и с ужасом одергивал оделяло, но, едва увидев Федора, спящего рядом, облегченно выдыхал и сидел до самого утра, рассматривая его умиротворенное лицо. Прошел почти месяц, но Федор по‑прежнему болезненно воспринимал чужие прикосновения. Когда Кай невзначай касался его или пытался обнять по ночам, он мгновенно напрягался, будто чувствуя угрозу. Его пальцы судорожно сжимали край подушки до тех пор, пока ткань под ними не начинала трещать. И со временем Кай перестал дотрагиваться до него без предупреждения. Как странно, думал он, находясь в отношениях, всякий раз спрашивать разрешения: «Можно взять тебя за руку?», «Позволишь поцеловать тебя?», «Федор, могу я обнять тебя?» Но он понимал. Понимал все с самого начала. Федор напоминал ему исполинский айсберг, чьи ледяные грани лишь постепенно, месяц за месяцем, начнут поддаваться теплому дыханию весны. Возможно, потребуются годы, чтобы скованная холодом глыба превратилась в полноводную реку, и Кай готов был ждать столько, сколько потребуется. Ведь когда любишь, вытерпишь и не такое. А Кай Эрскин принадлежал к тем редким мужчинам, чей запас терпения казался неисчерпаемым, особенно когда речь шла о человеке, занявшем в его сердце особое место. — …Осаму сказал, что это недуг всех совершенных, — договорил Эрскин, посмотрев на Федора сверху вниз. Взгляд Достоевского был устремлен вдаль. Задумчивый и немного тревожный. Вокруг царила редкая для их времени тишина: ни криков, ни выстрелов, ни зловещего шороха. Они укрылись настолько глубоко в горах, что постепенно, день за днем, начали утрачивать ощущение реальности внешнего мира. Порой им казалось, будто весь остальной мир лишь смутный сон, а их горная обитель — единственная подлинная реальность. Здесь, среди старых вековых деревьев и журчащих ручьев, время текло иначе: медленнее, размереннее, словно подчиняясь ритму природы, а не хаосу, охватившему мир за пределами этих зеленых склонов. В такие мгновения они невольно забывали, что где‑то там все еще бушует буря. Что где‑то люди сражаются за жизнь, прячутся, бегут, теряют друг друга. — И многих он повидал с таким недугом? — спросил Федор, лениво покручивая между пальцев стебель листика, упавшего на него с дерева. — Лично я — ни одного. Поэтому не забивай голову всякой ерундой. Но Эрскин, казалось, был с ним не согласен. — Когда мы были в лагере Натана, Осаму рассказывал мне о Лери. И когда он стал совершенным… — Он всегда им был, — ворчливо перебил его Федор. — Только человечинки отведал немного позже. — Когда Осаму… первый раз отведал человечины, — с нажимом поправил Кай, тщательно выделяя каждое слово, — ему повсюду начал мерещиться этот парень. Лери. Он видел его даже с закрытыми глазами, постоянно. Тот преследовал его и днем, и ночью. Причем его облик и голос выглядели и звучали настолько естественно, что невозможно было отличить от живого человека. — Бред… — выдохнул Достоевский, проводя рукой по лицу. — Ты дослушай, Федь, — настойчиво продолжил Кай. — Лери исчез лишь тогда, когда Осаму наконец принял себя. То, кем он стал. Я долго размышлял над этим и однажды разговорился с Базом. И знаешь, что выяснилось? Его тоже долгое время мучил призрак погибшей дочери. Она говорила ему такие жуткие вещи, что он едва не сошел с ума. Он сделал паузу, вспоминая. — А однажды я попытался обсудить это с Рен, но она вдруг пришла в ярость и выставила меня за дверь. Может, мы с тобой никого не видели просто потому, что не теряли родных, — вырвалось у Кая необдуманно. Федор не вздрогнул и не изменился в лице. Он задумчиво подпер голову рукой, рассеянно наблюдая за Орландо. Тот уже в четвертый раз за последние десять минут взмывал в небо, чтобы с высоты сбросить на булыжник грецкий орех, но тот упорно не желал раскалываться. — Или же их видят те, кто не может отпустить прошлое и изо всех сил цепляется за него, — тихо произнес Кай, словно обращаясь больше к себе, чем к собеседнику. — Пойдем домой, — резко ответил Федор, приподнимаясь с колен Эрскина. — Я достал тебя своими разговорами? — смущенно спросил Кай. За долгие годы отшельничества Достоевский привык к тишине, а Каю же хотелось постоянно говорить с ним, и неважно о чем. — Нет, — Федор почти ласково потрепал его по щеке. — Нет… — повторил он, стряхивая с одежды сухие листья. — Скоро Осаму или Чуя будут нас искать. Судя по запаху, ужин почти готов. Чуть поодаль, за полосой деревьев, виднелась деревянная хижина. Из дымоходной трубы поднимался густой дым, неспешно растворяясь в прохладном воздухе. Аромат жареной оленины доносился аж до дальнего берега реки. Парни распределяли между собой обязанности по дому, и сегодня был черед этих двоих готовить. Федор, неторопливо шагая вдоль берега в компании Кая Эрскина, подумал, что подобная жизнь не так уж и плоха. Да, временами скучновата, никакой опасности, никаких интриг, но ее скрашивают друзья, ставшие ему почти семьей. Он научился ценить совместные вечера перед костром, долгие разговоры, шутливые перебранки, охоту и готовку под веселый хохот и ворчливые комментарии. Привык к небольшим вылазкам, унылой рыбалке, привык сидеть на старом диване с торчащим наружу поролоном, прижимаясь к чужому плечу, громко читать книгу, замечая, как завороженно его слушают, как раздается чей-то храп и недовольные тумаки. Да, такая жизнь совсем неплоха, подумал он. Гораздо лучше, чем долгие бессмысленные скитания. Он перевел взгляд на Кая. Тот шел на шаг впереди, держа его за руку. Федор позволял себя вести, молча глядя на их переплетенные пальцы. Но вдруг что-то привлекло его внимание на той стороне реки. Он повернул голову и застыл на месте. — Федь? — тихо позвал Кай, заметив, что Достоевский остановился и пристально куда-то смотрит. — Там кто-то есть? На что ты смотришь? На секунду лицо Федора исказила гримаса боли. Он смотрел на огромный булыжник, покрытый мхом, одиноко стоящий у берега реки. Эрскин долго всматривался в темноту, не понимая, что привлекло внимание совершенного. Внезапно Федор сам схватил его за запястье и произнес: — Показалось. Идем домой. Кай удивленно взглянул на их руки. У Федора она была непривычно холодной и слегка дрожала. Он молча кивнул, и они продолжили путь вдоль каменистого берега. Достоевский шел, глядя себе под ноги, и всю дорогу пытался не оборачиваться и не поднимать головы. Бледная, почти прозрачная фигура Александра неподвижно сидела на булыжнике, провожая его насмешливым взглядом, словно зная, что все равно выйдет победителем в этой игре. Пройдя еще несколько метров, Достоевский сначала замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. — Федь? — Эрскин нахмурился, заметив, что он снова смотрит на тот булыжник. Федор вдруг упал на колени, прямо на острые мокрые камни, и закрыл лицо руками. Он не смог пройти мимо. Не сможет никогда. Если есть хоть малейший шанс вновь увидеть его, поговорить с ним, он будет отчаянно цепляться за него спустя и тысячу лет. Потому что таково его чертово сердце. Любящее один раз и навсегда. Кай шумно выдохнул, заметив, как трясутся его плечи. — Я не готов… — пробормотал Федор дрожащим голосом. — Мне так жаль, Кай… Эрскин молча опустился рядом и схватил его за запястья. Его взгляд, полный жалости, скользнул по его лицу: по напряженному лбу, по дрожащим ресницам, по линии скул, будто высеченных из камня. В такие мгновения он всем сердцем ненавидел Александра Камински, сумевшего сделать невозможное. Не просто ранить, а переломить, перекроить, оставить шрамы столь глубокие, что даже невероятная регенерация совершенных не могла их стереть. — Я знаю, — наконец произнес он, и его сухая теплая ладонь мягко легла на его щеку. Кому, как не ему, знать? Ему, наблюдавшему за ним годами, изучившему каждую тень на его лице, каждый оттенок молчания. Он читал его как открытую книгу, распознавал гнев по едва заметному сжатию кулаков, ложь — по мимолетному блеску в глазах, боль — по тому, как он на мгновение задерживал дыхание, радость — по робкой, почти неуловимой улыбке. Но хуже всего был «тот» взгляд — в никуда. Направленный на него. На Александра, мать его, Камински. Взгляд, от которого у него подкашивались ноги, а мимолетная радость мгновенно сменялась мучительной гримасой. Взгляд, в котором отражалась бездна и куда ему не было доступа. В памяти, как на зло, всплыли слова, брошенные когда‑то Осаму: «Он никогда не полюбит тебя так же, как ты его. Ты всегда будешь вторым в его сердце». Кай глубоко вдохнул холодный вечерний воздух, отгоняя эти мысли, а его пальцы скользнули по волосам Федора, словно успокаивая. «К черту! Пусть я буду вторым, третьим, четвертым! Все равно! Федор Достоевский — мой. И в этой битве я точно не проиграю призраку». — Не переживай, — сказал он вслух и поднялся, протянув совершенному руку. — Не торопись и не чувствуй вины. У нас впереди вечность, а пока… пока я буду любить за нас двоих.