Und darum schweig'n die Sterne.

Частый писк будильника, как ножом по стеклу, безжалостно режет слух, разрывая барабанные перепонки. Я резко распахиваю глаза и пружинкой, сажусь на кровати. Тело, слава богу, проснулось раньше мозга, поэтому ладонь спасительно бьет по кнопке на электронных часах, вырубая нахрен этот аппарат ужаса, в виде будильника. — Доброе, — мимо комнаты на одной ноге пропрыгивает Дум, натягивая на ходу вторую брючину. Так, минуточку, который час? — Сколько времени? — сонный стон рядом озвучивает мои мысли, именно с той интонацией, с которой они звучат в голове. О, да. Черт! Резко оборачиваюсь на соседнюю половину матраса, откуда исходит недовольное мычание. А, точно. Рихард лежит на боку, пытаясь сжаться в клубок, и накрыть голову подушкой. — Доброе утро, — настроение как-то само по себе ползёт вверх, от столь умилительного Круспе, который в наглую повернулся ко мне голой спиной. — Четыре тридцать, — тру лоб, какое-то время изучая взглядом изгибы сильного тела. Лопатки из-за положения — торчат, но в меру, а между ними на загорелой коже виднеется знакомое родимое пятно. Я его помню. Цвен вызывает странные эмоции, непонятное благоговение и восхищение, одним своим видом, будто олицетворяя мужественность. Мышцы ровными выступами тянутся до узкой поясницы, прячась от моего бестыдного взгляда, под краем пододеяльника. Это, как увидеть вживую тигра. Понимаешь, что это могучий, опасный зверь, но так хочется погладить, оправдываясь тем, мол, тигр, тоже — кошка. Движение под одеялом застает меня врасплох, когда Круспе принимает сидячее положение рядом. — Ты уснул вчера у нас, так что, — я краснею. Стоп. А почему я, мать Вашу, краснею? Да ещё это и звучит, словно я оправдываюсь. Рихард, медленно моргая, заторможено смотрит на меня. — Ага, точно, — вот зачем он это делает? Чего лыбится? Я опять как-то не так выгляжу? Да, похуй. Почему меня должно волновать, как я выгляжу. — Хайко, сделай кофе, — Рих нагло ложится обратно, на подушку, продолжая смотреть на мое замешательство с улыбкой. — До пяти ты мне не босс, прости, — легонько толкаю в бок Круспе, поднявшись. — Иди нахрен, — а затем самым очаровательным образом подмигиваю, показав средний палец. Судя по треску кружек, душ свободен, надо быстренько проскочить. — Я первый в душ! — Круспе подрывается с хитрющим видом, подхватив свои сложенные на стуле вещи. — Что? В смысле? — не успеваю, я возмутится, как это торнадо проносится мимо, заскочив в ванную комнату. — НУ ОХУЕТЬ ТЕПЕРЬ! — Ты чего орешь? — Шнайдер выглядывает с кухни. — Хочу и ору! — но напускное возмущение, быстро улетучивается. Я подгребаю к шкафу, надевая последний комплект чистой одежды, представляющий собой темные джинсы и болотного цвета водолазку. Улыбка никак не покидает мое неумытое лицо. Все сейчас правильно, так и должно быть: и ранний подъем, и Рихард, для которого я сделаю кофе. Мы завтракаем на бегу, точнее я и Круспе — носимся по дому, пока Кристоф, совершенно не спеша, с ровной спиной препарирует яичницу, орудуя вилкой и ножом, подобно самому заправскому интеллекту в дорогущем ресторане. Рих пьёт чёрный кофе из моей белой, керамической кружки, попутно застёгивая рубашку. Я, наспех приняв водные процедуры, по привычке заворачиваю свою порцию яичницы в позавчерашний лаваш, набивая щеки сытным завтраком. *** Зато до больницы добрались по-царски! Цвен подвозит на своем новеньком BMW, я успеваю подремать в машине, подложив под голову пальто Круспе, а два моих утренних товарища нараспев тянут Bohemian rhapsody, играющую по радио. По стеклу барабанит начинающийся дождь, видать, сглазил я погоду. Серое полотно заволокло небо со всех сторон, не позволяя солнцу просочится сквозь облака. Кристоф, сегодня, перевоплотился из оборванца в приличного молодого мужчину, даже надел новый плащ. А я так спешил, понадеявшись на то, что потеплеет и «разгуляется», как вчера утром, что толком даже куртку не надел. Дебил, ну точно. Круспе паркуется, негромко матерясь на коллег, занявших всю парковку. Я первым покидаю нагретый салон, сразу съеживаясь от холода. Что за напасть! Дум задирает голову, подставляя лицо мелким дождевым каплям. И как ему не холодно? Я скрещиваю руки, практически обняв сам себя, в попытке сохранить драгоценную теплоту. Но на мои плечи, без долгих речей опускается — то самое пальто, на котором я проспал всю дорогу. Круспе проходит мимо, в одной вчерашней рубашке, по направлению к больнице, махнув на прощание. — Увидимся после обхода! Пальто немного длинновато, зато оно греет, а ещё оно пахнет, как Рихард. Одергиваю себя, поймав на том, что зарываюсь носом в воротник. Надеюсь, Крис ничего не заметил. Пауль, веди себя нормально. Тяжелый табак закрепился в памяти — сильней всего, он первым ударял в нос, как сейчас помню. А ещё мятная жвачка и одеколон с бергамотом, такой банальный набор, но был и ещё один запах. Не знаю, до сих пор — это загадка, может это запах самого Цвена. Пестрые картинки из детства захватывают мой мысли, не давая сосредоточится. Раздевалка почти пустая, мы приехали рано и можно теперь совсем не торопиться. Шнайдера, после вчерашней пьянки, выловила миловидная медсестра, и я остаюсь один на один с самим собой. Удивительный человек, пьёт похлеще старого матроса, а голова не болит, да ещё и бодрый все время. Магия, не иначе. После обхода своих временных подопечных, нас созывают поглазеть на "интересный случай". В смотровом кабинете уже толпятся инертны с параллельных потоков, но их не пускают внутрь. Ха! Значит, случай предназначен хирургии. — Он упал с лестницы с гвозде-пистолетом в руках, — Рихард, не глядя на нас, бросает взгляд на снимок, сравнивая внешние и внутренние повреждения. Мне даже немного стыдно, что в такой ответственный момент, мое внимание приковывает не интересный случай, а нарисованные акулы на шапочке Круспе, аккуратно закрывающей его темные волосы. — Бедняга... он в сознании? — Кэрол трясёт головой. — Именно, Андерсен, — Цвен упирается руками в бока, как самый настоящий преподаватель, осмотрев своих сегодняшних подопечных. — И чего мы опасаемся? — В первую очередь заражения, — тут, бордо отчеканив, я отмираю, оторвав взгляд от пациента. Меня встречает одобрительный кивок хирурга. — Какое решение? — Извлечь инородные предметы из ран и обработать поврежденные участки, как можно быстрее, — Кристиан подключается к мозговому штурму. — Извлекая точно в том положении, в котором они вошли, — азарт разыгрывается с бешеной скоростью, и уровень адреналина начинает зашкаливать в моей крови своей шальной игривостью. Глаза загораются, а остатки сонливости растворяются, как дешевый кофе из пакетика. В дверях нас уже ждёт Чаттер, подгоняя собираться быстрее. Я торопливо поправляю халат, выглядывая из-за плеча Шнайдера. Флаке заходит последним, пропустив вперёд Кэролайн. На столе, под лампами лежит стонущий от боли мужчина. Его шея зафиксирована бандажом, а медперсонал суетливо снимает томограмму повреждённой головы. Остолбенев от выведенного на экран снимка, Шнайдер выпаливает. — Это что..? — Кристоф приоткрывает рот, но Рихард не даёт ему закончить. — Гвозди, — Круспе, склонившись над головой пострадавшего, стоит с маленьким фонариком, сосредоточенно осматривая раны. — Подготовите третью операционную к семи часам, Фрай, — Круспе, одобрив у себя в голове нашу теорию, кивает рыжему медбрату. Адреналин вновь подскакивает, будоража кровь. В перерыв я, конечно, толком ни черта не успеваю, зато вот Флаке любезно делиться своим кофе. Кэролайн тренирует руку на яблоке, варварски прошивая его медицинской нитью. Девушка сидит по-турецки, закусив кончик языка, от старательности. Моя болтливость куда-то улетучилась в последнее время, потянуло на созерцание мира, так сказать. Трель пейджеров оповещает о начале операции, не дав допить латте Лоренца. Обидно. Кэрол просовывает худенькие ножки в удобные балетки. Молодец, быстро сообразила что, мегера оценит это. — Крис ты идёшь? — заметив краем глаза отставшего Шнайдера, я торможу, торопливо кивая ему на операционную. — Да, я сейчас, иди пока, — он натянуто улыбается, что не может не настораживать. — Надо позвонить, — Дум демонстрирует телефон, покрутив в руке и тут до меня доходит в чем дело. — Все нормально? — Да, просто звонили из госпиталя, я разберусь, — Кристоф собрано выпрямляет плечи, больше не тратя время на разговор. Это мудрое решение, помочь я вряд ли смогу, а время идёт, пока мы сопли на кулак мотаем. Лучше отмажу априори опоздавшего перед Чаппер. Шнай извиняется, тихо проходя между нами, и садится рядом. — Много попустил? — Крис старается вести себя, как обычно. Дурень, снова забыл сколько лет мы с тобой дружим. — Только начали, — я придвигаюсь ещё ближе, склонив голову к плечу Кристофа. — Что сказали? — Ему стало хуже, — чётко выговаривает Дум, сжимая губы в тонкую полоску. — Сегодня после операции поеду туда. — Я могу съездить с тобой, — у всех есть свои слабые места, мы все только люди, которым нужна поддержка или помощь, но со Шнайдером всегда было сложнее. Его жизнерадостная натура была не только особенностью характера, она так же служила этому улыбчивому парню — защитой. Панцирь из блестящей мишуры и болтовни, под которым прятался довольно серьёзный, ранимый человек с обычными житейскими переживаниями. Мне, будучи другом Криса, он открывался и доверял. — Нет, незачем, чтобы мы оба прогуливали, — Шнай отрицательно мотнул головой. — Лучше потом расскажешь, как прошёл остаток смены, — мое внимание приковано к Думу, а вовсе не к интересной операции, которую ведёт Круспе и Самерс. Мегера смотрит на нас в упор, подняв брови, и губами произносит «Два дежурства. Оба». Ну, блять. Через два с небольшим часа, Рихард мастерски вырезает кусочки черепной коробки, извлекая вместе с длинными гвоздями. Парень крепкий, давление в норме, все проходит более чем успешно. Михаэль сменяет его, готовясь «штопать» теперь местами дырявую голову пациента. Хирурги обмениваются взглядами, меняясь местами. Кэролайн сразу оживилась, приподнимаясь с места. На ее лице я заметил хищную улыбку настоящей обольстительницы. Наивная, такой мужик, как Михаэль Самерс, который ко всему прочему ещё и женат, не станет тратить время на интернов. С его внешностью только в Голливуд, серьёзно: высокий, подкаченный, медные пряди, аккуратно лежат, а про его зеленые глаза каждая вторая медсестра может стихотворение сочинить, мечтая перед сном. Фу. Почему-то меня от этой слащавости передергивает. В раздевалку после шести обходов и трёх операций, я плетусь уже еле живой. Спасибо хоть, что сегодня не суточная смена, а дневная. Не представляю, как ординаторы ещё и проводят операции, оставаясь на ногах по несколько суток. В раздевалке я совсем один, наши разбежались, а Кристоф ушел ещё час назад. Ребята из детской педиатрии выходят мне навстречу, спеша заступить на ночную смену. Надо бы кофе выпить, иначе усну по дороге. Я открываю шкафчик, лицом к лицу сталкиваясь с пальто Круспе, которое не мешало бы вернуть владельцу. Лоб утыкается в грубую ткань, я прижимаю пальто к груди, жмурясь изо всех сил, чтобы уловить остатки родного запаха. — Пауль, тебя подкинуть? — мне это чудится, голос дополняющий гамму эмоций. Круспе в дверях замолкает, завидев эту странную картину. Понимаю. Какой-то чувак, которого ты миллион лет не видел, стоит и мацает его пальто, неоднозначно так. Мне бы надо похолодеть от страха, перебирая в голове самые страшные варианты реакции Цвена, но мне плевать, как это выглядит. Я безвольной куклой роняю голову, не в силах обернуться, а уж тем более начать оправдываться. — Рихард! Я не хочу уезжать! Пожалуйста, — штанина протертых джинс. Запах крепкого табака. Ребенок вцепился, намертво держа своими слабыми ручками плотную ткань. Он слепо мотает головой, не желая отпускать. Шаги за спиной, отсчитывают мои последние мгновения покоя. Я жду худшего, но не как не этого. Рихард молча обнимает меня, крепким хватом прижав к своей груди, как я пару минут назад, прижимал его злополучное пальто. — Знаешь, я так соскучился, — чувствую дыхание на своей макушке, понимая, что он уткнулся носом в волосы. Пальцы комкают ткань четной рубашки, истерично пытаясь растянуть. От меня не остается ничего. Ты рядом, только б не мучиться. Парень опускается на колено, вниз, заключая в объятия. — Хайко, не дури, — он успокаивает, поглаживая по спине тонкими пальцами. — Тебе надо уехать, это хорошие люди, — подросток улыбается, но я то вижу эти дрожащие губы. — Мы еще увидимся? — снова прячусь, среди объятий. Ерошу коротко сбритые волосы на затылке, повиснув на шее. — Конечно, никто не исчезает навсегда. — Я не хочу... опять, — поворачиваюсь, цепляясь за плечи, пока не оттолкнули. Круспе и не собирается этого делать, он сильной хваткой держит рядом с собой, ладони гуляют по моей спине, успокаивающе поглаживая. Хочется кричать: «Рихард! Только не исчезай». Подобно ребенку, мне хочется разделить на двоих все свои успехи и поражения: «Смотри, я могу кататься на велике без рук! Смотри, я выучил слово на английском! Я понял химию! Написал контрольную на отлично! Можно, я спрошу совета?». Мне был нужен ты, ты — рядом, все это время. Только воспоминания о тебе заставляли подняться и дать отпор, когда дети в новой школе задирали меня. Я гадал, каким ты стал, даже не зная — мечтал быть похожим. — Все в порядке, тише, — не замечаю, как по щекам бегут горячие слезы обиды, хлынув постыдными ручьями. Совсем не по-мужски. Истерика подкралась незаметно, толкнув меня в самое лоно памяти. Он аккуратно просовывает между нами руку, но я мотаю головой, как слепой котенок, не открывая глаз. Теплые пальцы касаются моей щеки, вынуждая поднять голову. — Посмотри на меня, — Цвен не торопит, прося об этом с неприкрытым беспокойством. Я боюсь, боюсь. Всхлипываю, отрицательно машу головой, но, даже после этих сопливых припадков, он не отпускает. Ладонь обхватывает лицо, а я доверчиво прислоняюсь к ней. — Тебе у нас понравится! — Ангелика весело смеется, затаскивая мою сумку в машину. Отец прогревает мотор, его брови такие густые и "непричесанные", что создается впечатление суровости. Старенький Ford Focus, поскрипывает, принимая в себя сразу троих пассажиров. Я, приклеенный к заднему стеклу, машу своим друзьям, по началу улыбаюсь. Но машина трогается с места, отъезжая от ворот нашего приюта. Лица мельчают, кто-то уходит обратно за ворота и лишь один силуэт стоит, сжимая кулаки. Мой старший брат, которого я никогда не имел. Мой герой и защитник, спасавший от кошмаров. Тот, кто пусть и недолго, но всегда был на моей стороне. Последний взгляд, прежде чем поворот дороги, разлучает нас на долгие года. — Глупый ребенок, — я слышу улыбку в голосе, теперь совсем не стыдно за свои эмоции. Рихард тянется ближе, невесомо прижимаясь губами ко лбу в отеческом поцелуе. Больше не надо бояться. Судорожно сдавливаю его плечи, руками проверяя, не сон ли это все. Просится банальное "ущипните меня". — Ты обещал, что мы увидимся, — постепенно отмирая, подаю признаки жизни. Пластырь надо отрывать резко, так не успеваешь почувствовать боли. Открываю глаза, разом, не думая больше ни минуты. — Ну кто же знал, что ты так все хорошо запомнишь, — Круспе терпеливо ждет, смотря в ответ, и в его холодных, серых глазах я не нахожу ни осуждения, ни злости. — Обычно дети все забывают, через месяц и живут себе нормально, — только горькая печаль притаилась где-то в груди мужчины, где-то под моими пальцами, совсем близко. Физически ощущаю его растрепанные чувства, от чего вновь бросаюсь обнять. — Ты идиот! Я ведь ждал тебя тогда, каждый день около двери торчал! — обвиваю его руками поперек талии, назойливой лианой. — Сам знаешь, что из приюта хрен куда свалишь, — он вздыхает, умещая ладонь на моей шее так, что большой палец поглаживает от самой кромки волос до седьмого шейного. Господи боже, какой кайф. — Пауль, ты как котяра, — Рих фыркает смешком. Не знаю, как долго мы так простояли. Да и Счастливые — часов не наблюдают. А я был очень счастлив в этот момент, не задумываясь о нормах приличия. Теперь всё изменится.