Услышь меня и вытащи из омута

— Название? — переспрашиваю. — К новому альбому? — в ожидании ответа снова затягиваюсь. Обожаю курить в постели после секса. Особенно когда Мирон ложится затылком ко мне на живот. Я могу положить ладонь ему на груди так, чтобы это не выглядело ущербно. Так я чувствую его размеренное дыхание, даже, кажется, ощущаю кончиками пальцев стук его сердца. Скольжу взглядом по обнаженной коже бедра, по согнутой в колене левой ноге. Пах и правую ногу скрывает тонкая белая ткань. Июнь в Питере выдался теплым, поэтому одеяла в спальне сменились бархатистыми на ощупь, большими белыми простынями. Двумя. Для него и меня. За последние пару месяцев я заработал что-то вроде зависимости от Мирона, мать его, Федорова. Я бывал в этой квартире не реже раза в неделю. Обычно даже чаще. Хотя работы у хозяина было много, а свободного времени крайне мало. Но когда было, мы, как и раньше, много разговаривали и ели, а теперь еще и много трахались. Разговаривали о рэпе. Окси очень много рассказывал мне о самой культуре, о баттлах, постоянно пичкал разными треками. Я был не против. Я подсел. Купил в машину магнитолу и постоянно гонял на работе музыку, которую мне на флешки заливал Мирон. Еще я стал таскать у него книги и читал их в пробках и дома по вечерам. Мне хотелось соответствовать ему по уровню интеллекта, начитанности, прошаренности, одним словом. Замай удивлялся резкой перемене моих вкусовых предпочтений, намекал на то, что пора познакомить его с моей новой пассией. Я от всего отнекивался. Было понятно, что великому Оксимирону такая слава не нужна. Да и я тоже не стремился прославиться в роли пидорского любовника. — Угу, — тянет задумчиво Мирон в ответ на мой вопрос. — Когда придумал, стесняюсь спросить? Во время секса? — усмехаюсь и снова делаю затяжку. Он пихает меня локтем в бок, и я, давясь дымом, начинаю ржать. — Не смешно, блять, — отчетливо слышу нотки обиды. Знаю, что парится по поводу этого своего альбома. У него дома небольшая студия, так вот он из нее может целый день не вылезать, в попытках сотворить нечто охуенное. — Да ладно, тебе, — примирительно треплю его по голове. Он уворачивается от прикосновений и садится в позу лотоса, натягивая на ноги тонкую ткань. Пристально и долго смотрит, чуть прищурившись. Я начинаю нервно улыбаться, он же остается серьезным. Даже уголки губ не дрогнут. Так и не привык к этим его переменам в настроении. Вроде все ровно, а потом вдруг срывается. Ведет себя как на баттлах, резко и дерзко. Не истерит, а просто в ярость какую-то эйфоричную впадает. Меня не напрягает, просто этого не предугадать. Может в запале наговорить всякого дерьма, да только видно, что это не всерьез. Я обычно сначала терплю, а потом подхвачу и оттащу на плече в спальню. Только так можно заставить его заткнуться в такие моменты. Сейчас же я думаю, что еще не готов ко второму заходу, поэтому заискивающе жду. Вдруг гнев сменится милостью. Проходит не больше минуты, и правда. По глазам вижу, что отпустило. Пересилил себя. Хочет говорить, высказаться. — Какое название? — помогаю ему, спрашиваю уже без улыбки, глубоко втягивая дым, и отвожу глаза, чтобы стряхнуть пепел в стеклянную пепельницу на тумбочке. Знаю, что эта штуковина «под хрусталь» появилась здесь исключительно для меня. — Горгород, — серьезно отвечает, чуть помедлив. Задумываюсь, перекатывая на языке только что услышанное слово. Не глядя, ощущаю его взгляд на себе. Ждет моей реакции. — Это к Толкину отсылка? — соображаю вдруг, улыбаясь. — Да, — хитро и чуть заметно улыбается в ответ. — Ну, и еще будет одна фишка: я тебе говорил, что хочу сделать историю по типу антиутопии, — киваю, стараясь максимально внимательно следить за его мыслью. — В центре будет город. Он как символ прогнившей системы. Со своим особым видом наркоты — гором. Со своей элитарной верхушкой. С серой массой, которая перед ней пресмыкается. С лирическим героем, который… — задумывается на секунду. — В общем, его предназначение — революция, — улыбается, довольный собой. — Я хочу, чтобы это было максимально смело, дерзко, броско! Ты такого еще не слышал, — распаляется, и я вижу, как горят его глаза. — Это нечто новое! Самый важный для меня альбом! Концептуальный. Самый главный персонаж! Потому что он несет идею… — замолкает восторженно. — И что, революция ему удастся? — улыбаюсь ему в ответ. — Конечно! — заваливается обратно на кровать, укладывая голову на подушку рядом со мной. — Я дам ему движущую силу, — ухмыляется, глядя в потолок. — И какую? — тушу сигарету и поворачиваюсь к нему. Он не отвечает, лишь шире тянет губы в улыбке. — Ну! — начинаю терять терпение, а еще снова чувствую возбуждение. Рядом с ним, кажется, я почти всегда на грани. Продолжает молчать, сверкая безумием во взгляде. Играет со мной. Дразнится. Поддерживаю его игру. Скидываю простыню, которая все это время накрывала мое худосочное тело, и наваливаюсь на него сверху. — Что же это за сила? — шепчу ему в губы, нависая в нескольких сантиметрах от его лица. — Любовь, — выдыхает он, и я целую его. Целуемся жарко и страстно. А в голове впервые проносится мысль о том, что мне страшно. Страшно, что если это и правда любовь, мне будет чертовски хуево без нее. *** График Мирона становится все плотнее. Он собирает залы, работает над проектом одного новомодного сериала для телека, пытается писать альбом. Я вижу, что он сам себя загоняет, но ничего не могу сделать. Как-то в первых числах августа я прихожу к нему и вижу, что дверь в квартиру открыта, хотя я даже в домофон не звонил, проскользнул вместе с соседкой. Скидываю кеды и медленно прохожу по коридору. На кухне тихо, в спальне пусто, только кровать стоит не заправленной. Мирона нахожу в студии. Он резко вздрагивает, когда я тяну на себя дверь. Я обычно не захожу сюда. Бывал внутри раз или два, в самом начале, но понял, что это его территория. Он больше любит бывать здесь один. Смотрю на его растерянное лицо, а потом перевожу взгляд. Все стены покрыты исписанными и изрисованными листами поверх мягкого звукоизоляционного слоя. Картинки изображают что-то вроде полуразрушенной башни. На листах, видимо, тексты. Разные. Много. Они почти не оставляют пустых пространств. Кое-где даже заслоняют друг друга. Какие-то клочки исчирканы черной ручкой, будто попали под руку в порыве гнева. Все это выглядит немного жутко, но я стараюсь не показывать беспокойства. Не хочу, чтобы он замкнулся. — Горгород? — спрашиваю, кивая на одну из стен, где висит несколько вариантов той самой башни. — Да, — выдыхает как-то обреченно, опуская, наконец, напряженные плечи. — Я должен был выпустить его еще четырнадцатого августа прошлого года, — говорит совершенно безжизненным тоном, закрывая лицо ладонями. Чувствую себя растерянным. Не знаю, что именно должен сказать. Подбадривальщик из меня тот еще. Но моя помощь, кажется, и не требуется. Мирон пару раз энергично проводит по лицу ладонями, выдыхает, а потом встает и идет ко мне. — Ладно, неважно! Пойдем перекусим?! Я сегодня еще не ел, — улыбается мне, хотя по глазам видно, что нифига не «неважно». Не дает возможность что-либо возразить. Проходит прямиком на кухню, не задев меня и плечом. Мне остается только плестись следом. *** Через пару недель после того дня мы отмечаем прием Фаллена на его первую серьезную работу. Ужираемся в хлам. В итоге, в субботу я мучаюсь адским похмельем. Пытаюсь звонить Мирону, но абонент не абонент. К вечеру собираю волю в кулак и сажусь за руль. Приезжаю к его дому, и внутри ощущаю какое-то неприятное чувство. Бесконтрольное беспокойство. Будто легкие кто-то в кулак сжал. Пытаюсь смахнуть это состояние, но оно лишь усиливается, когда я звоню в домофон и не получаю ответа. Пробую снова набрать его номер. «Вне зоны доступа». Матерюсь и начинаю перебирать по кнопкам другие квартиры. Вариантов немного. Надеюсь, что не все состоятельные соседи укатили на выходные на свои загородные виллы. С третьей попытки мне все-таки отвечают, вру про службу доставки и, услышав призывный писк, с силой дергаю ручку. Через две ступеньки бегу наверх. Подлетая к третьему этажу, понимаю, что из квартиры Мирона кто-то выходит в этот самый момент. Останавливаюсь на середине последнего пролета. Наблюдаю, как этот худощавый высокий чел в кепке закрывает ключами дверь. Блять. Сердце сейчас выскочит наружу. От этого бешено стучащего звука не могу сообразить, что я должен сделать и должен ли вообще. Парень тем временем последний раз поворачивает ключ в замочной скважине, дергает на себя ручку, проверяя, разворачивается и идет к лестнице. Успеваю увидеть его лицо и забитую татухами тыльную сторону левой руки, которую он вместе с ключами тут же прячет в карман толстовки. Он тоже смотрит на меня, но ничего не говорит, начинает спускаться. Пару секунд соображаю, где мог его видеть, а потом понимаю, что это Охра — друг Мирона. Они вместе читают, вместе делают треки, на концертах вместе выступают. Окси не знакомил меня с ним. Он меня ни с кем из своего окружения не знакомил вообще-то. И сейчас это вдруг стало казаться важным. Рывком разворачиваюсь и бегу вслед за этим другом-Ваней. Настигаю уже на парковке у дома. — Эй! — кричу ему в спину, и он оборачивается, придерживая одной рукой капюшон толстовки, который успел накинуть поверх кепки. — Ты ведь Ваня? Вместо ответа как-то неопределенно кивает головой, говоря: «Ну, может быть. Смотря, кто спрашивает». — Где Мирон? — спрашиваю, пытаясь поймать его взгляд. — Он уехал, — отвечает спокойным голосом и каким-то подчеркнуто безразличным тоном. — Куда? — медлит с ответом, и я добавляю. — Надолго? У него телефон не отвечает. — Не знаю. Надеюсь, что нет, — проговаривает и почти сразу разворачивается, продолжая путь до своей машины. Пикает сигнализация, а дверь хлопает еще до того, как я успеваю придумать хотя бы еще один хороший вопрос. Черная Мазда, плавно шурша по асфальту, уезжает, а я так и остаюсь стоять на полупустой парковке. *** Я пытаюсь звонить Мирону каждый день. Пишу ему в социальных сетях. Я даже приезжаю после работы к его дому. Звоню в домофон и, не дождавшись ответа, сажусь обратно на водительское сиденье. Сижу курю и жду, что в одном из окон его квартиры загорится свет. Но света нет. Есть только темнота и пустота. Такая же, как и в моей голове. Даже музыка не способна этого заглушить. *** Проходит больше недели, прежде чем мои посиделки перестают быть напрасными. Я издалека вижу ту самую черную Мазду, которая плавно вкатывается на парковку. Машина останавливается за четыре парковочных места от меня. Через несколько мгновений пассажирская дверь открывается, и оттуда выходит Мирон Янович, собственной персоной. Сердце тут же заходится в бешеном ритме. Кажется, я даже могу потерять сознание. Я ведь ждал его, переживал, а он — идет себе спокойно. Даже подстригся. Похудел немного. Выскакиваю из машины. Боковым зрением вижу, что по пятам за ним тот самый Ваня идет. И сумку еще какую-то черную тащит. Мирон же передвигается как-то неестественно медленно, успеваю нагнать его еще на середине пути от машины до подъезда. Не кричу, хочу сразу увидеть его глаза. Останавливаю, дотронувшись до плеча. Слегка заторможено поворачивается, и я понимаю, что похудел он как-то здорово. Цвет лица совсем серый, глаза будто в дымке. — Мирон Янович, вы куда пропали? — пытаюсь сохранить ехидство, хотя внутри все откровенно клокочет. — А, Слава, — говорит, будто звуки немного растягивая. — Не ищи меня больше, пожалуйста, — обращается, вроде, ко мне, но смотрит куда-то сквозь. Совсем на себя не похож. — Что? — смотрю на него непонимающе. — Считай, что ты мне надоел, — выдает совершенно неожиданно, подумав несколько секунд. Говорит это и разворачивается к подъезду. Уходит, не оглядываясь. Охра, прежде деликатно стоящий позади меня, бредет следом, едва успевая проскользнуть в закрывающуюся подъездную дверь. Стою без движения пару минут. Пытаюсь убедить себя в том, что это не шутка или не очередная тупая истерика. Очень бы хотелось, но нет. Слишком жестко. Слишком правда. Если бы я действительно что-то для него значил, он бы так не поступил. *** 25 августа в сети появляется клип на песню «Лондонград», и, просматривая его, я даже, кажется, оживаю. Выныриваю из депрессивного состояния, в которое ушел после того самого «разговора». Пытаюсь дозвониться Мирону, чтобы поздравить. Отличный повод для самообмана. Он не берет трубку. Я пишу ему в Фейсбуке, на что получаю вполне подробное сообщение на тему того, куда мне следует идти. В предложенное пешее эротическое путешествие я отправляюсь в обнимку с алкоголем. Пью много и долго. Столько, чтобы успеть потерять работу. Замай чудом терпит все это, заставляя хотя бы иногда менять стакан на тарелку. Задвигает темы про то, что все бабы — дуры и нехуй из-за них в депрессуху впадать. В целом, я даже с ним согласен. *** Почти через месяц я застаю своих друзей в гостиной за просмотром какого-то видео. Невольно прислушиваюсь, проходя на кухню. Они не обращают на меня внимания. Уже успели привыкнуть к моему состоянию молчаливого овоща. Меня же чуть ли не судорогой бьет от того, что я слышу до боли знакомый голос. Неслышно подхожу к дивану, на котором сидят ребята. И точно. Не приглючило. Это Мирон, мать его. На песню «Город под подошвой» клип снял. Сфокусироваться на экране удается именно в тот момент, когда кадр выхватывает Его Сиятельство в толпе полуголых девиц. Отворачиваюсь со злости. Надоел я ему, значит! Ну ладно, посмотрим.