Атака на Человечество

      Семейство Страус сидело за общим обеденным столом в центре большого зала, где ещё несколько месяцев назад устраивалось грандиозное пиршество по поводу свадьбы старшего брата Нейтана — Ордо. Вся семья, за исключением Тимо, сидела на своих привычных местах. И пусть часы били полдень и обед должны были совсем скоро подать к столу, Эмрих специально распорядился задержать подачу блюд на полчаса, чтобы всем вместе вспомнить минувшие события.       В атмосфере отчаяния прожила семья Страус последние месяцы. И тому было объяснение.

* * *

      Пропажу Тимо обнаружили на следующее утро. Исходя из действий во время исчезновения Нейтана, были собраны поисковые отряды из всех слуг особняка, группы которых отправились вглубь леса, разделившись. Спустя несколько часов лакей Дитрих вернулся вместе с заплаканной кухаркой в поместье. Лидия, мать Нейтана, сразу всё поняла и моментально разрыдалась перед всеми. Ордо, за неимением подобного материнского инстинкта, до самого конца не понимал, что происходит, и только Эмрих и Нейтан максимально стойко отнеслись к тому известию, которое несли для них слуги. Только в отличие от Нейтана, его отец не пожелал верить словам и нуждался в прямом доказательстве. Вместе с Дитрихом он отправился в лес, а спустя час вернулся бледный, как смерть, потерянный, как заключённый, печальный, как отец, лишившийся сына.       Подойдя к жене, которую сыновья пытались всеми силами успокоить, он только грустно кивнул, не желая смотреть ей в глаза, и её постигло полное отчаяние от подтверждения догадок. Упав на колени, она горько заплакала, прикрывая лицо ладонями. Здесь уже и до Ордо дошло, что случилось нечто ужасное. Нечто такое, во что он всячески отказывался верить, надеясь на лучшее, но этого не произошло. И из всех мрачных, растерянных жителей особняка только Нейтану, нацепившему маску сочувствия, удавалось сохранить самообладание, пускай круги под его глазами и выдавали то, что он не спал целые сутки. Тем не менее, будучи убеждённым в своей собственной невиновности и непричастности к случившемуся, Нейтан прекрасно отыгрывал роль несведущего, но эмоционально подготовленного человека, чем одновременно напугал и удивил Эмриха. И не без причин.       — Нейтан, — тихо произнёс отец, вставая перед сыном, пытающимся утешить мать, — тебе что-то известно? — ещё никогда ранее Нейтан не слышал такого холодного, пронзительного, а главное, жалостливого тона отца.       Тело Нейтана покрылось холодным потом, а спина невольно дрогнула, заставляя его выпрямиться в полный рост. Он посмотрел в печальные и чёрные, как тьма, глаза отца.       — Нет, — твёрдо и уверенно солгал Нейтан, сжимая кулаки до момента, когда ногти не вопьются в ладони, причиняя неимоверную боль.       Он знал, что от этого вопроса зависит вся его жизнь и, возможно, не только его. Он готовил себя к подобному всю прошлую ночь и не имел права провалить этот экзамен. Оставалось надеяться, что Эмрих не заметит тёмных мешков под глазами.       — Где ты был этой ночью, Нейтан? — отрешённым голосом снова вопросил Эмрих, наблюдая за страданиями своей жены. И Нейтан прекрасно понимал, почему отец никак не старается помочь Лидии. Эмрих Страус был человеком дела и человеком слова. Но при непонятных обстоятельствах ему было необходимо устное объяснение. Только так он имел возможность осознать причины и следствия. Только так для него полностью раскрывалась картина всего происходящего. И только так он мог начинать трезво мыслить: не как обычный человек, но как анализирующий всё делец.       — Я был с Марией, отец, — сухо и коротко произнёс Нейтан.       За свою жизнь он успел полностью узнать свою семью, каждого из её членов. И знал, что его мать Лидия Страус предпочитает разговор на смягчённых и доброжелательных тонах. С Ордо было возможно вести диалог только о его личности, при этом являясь больше слушателем. Тимо нравилось, когда ему строго указывали на его ошибки и внятно объясняли, как делать надо, а как не надо. И своего отца Нейтан успел изучить вдоль и поперёк. Эмрих был человеком, с которым никогда не стоило играть на эмоциях, потому что зачастую подобная тактика приводила к неминуемому провалу: собеседник навлекал на себя десятки лишних вопросов, отвечая на которые, терялся и открывался для молниеносной атаки Эмриха. Поэтому Нейтан ответил строго по существу.       — Она в своей комнате? — снова вопросил Эмрих, но только Нейтан открыл рот, как его перебила истеричная речь матери.       — Какая разница, Эмрих?! Тимо, мой Тимо мёртв! Твоё родное чадо! А ты продолжаешь вести себя как какой-то следователь на допросе собственного сына! — с этими словами Лидия снова завыла, уткнувшись в ладони.       Эмрих, поддавшись напору отчаяния, не выдержал и, подобно жене, упал на колени, всматриваясь в одну точку под собой. Ордо продолжал обнимать и успокаивать мать. И только Нейтан стоял в стороне, поражённый увиденным. Впервые он лицезрел своего отца на коленях, слабого и беспомощного, не знающего, что делать дальше и как правильно поступить. Веки Нейтана дрогнули, но затем, опомнившись, ощутив всем телом опасность, он приподнял голову и столкнулся взглядом с Дитрихом, лакеем. Уставшее от бессонной ночи сознание Нейтана начало работать на втором дыхании. Дитрих — единственный свидетель того, что Тимо вместе с Нейтаном покидал поместье и более в его лоно не возвращался. Как минимум не через главный вход. Сердцебиение Нейтана участилось. Колени начали содрогаться сами по себе. Он смотрел в эти тёмные, безжизненные глаза, направленные на него, обвиняющие, и ощущал, как сводит кончики пальцев. Ведь за эту ночь он идеально продумал своё алиби, несколько раз обсудил всё с Марией, убедившись, что она будет слепо следовать его прекрасно продуманному плану, в котором он забыл учесть одного лишнего участника.       Однако Дитрих вскоре разорвал этот зрительный контакт, направившись к матери Нейтана в попытках успокоить её и пригласить пройти внутрь особняка. Только затем Нейтан вспомнил о гостях, оставшихся на ночь, которые уже успели столпиться у окон, наблюдая за сценой и не до конца понимая, что именно могло произойти в столь счастливую ночь бракосочетания. Некоторые вельможи, сонные и ещё в пижамах с заинтересованными взглядами попытались выйти на крыльцо, но Ордо с прислугой быстро сумели убедить их, что всё в порядке, перегородив им дорогу в главных дверях.       Нейтан, не осознавая, что именно от него требуется, поднял голову вверх, замечая в одном из окон Марию, наблюдающую за тем, как обессиленно пытается совладать с собой глава семейства Страус и как вблизи рыдает его жена. Затем она перевела взгляд на Нейтана, коротко прищурилась, с раздосадованным лицом пытаясь сдержать слёзы, и закрыла шторы.       Тем же утром была вызвана военная полиция. Гости ещё не разъехались, желая вкусить заранее запланированный Эмрихом «утренний» обед. Прибывшие офицеры не только испортили столь долгожданный приём расспросами, но и обыскали комнаты каждого из присутствующих. Эмрих Страус не был против и даже призывал своих коллег, партнёров и друзей сотрудничать со следствием. Повода для таких недоброжелательных действий со стороны Эмриха никто не находил. Многие в тот момент решили, что причиной подобных поступков было желание избавиться от потенциальных конкурентов, ибо полицией было замечено множество несостыковок в сценарии «муж-жена-постель». Одним словом, Эмрих создал вокруг себя атмосферу подозрения и презрения. Большая часть приглашённых сразу после обыска пожелала покинуть поместье. Собственно, так они и поступили, разъехавшись по домам с угрозами на устах в адрес Эмриха, ни на одну из которых Страус-старший не обратил внимания.       Глава семьи остекленевшим взглядом наблюдал за тем, как полицейские расспрашивают каждого его гостя и с каким возмущением, будучи в ночных одеяниях, отвечают подозреваемые. Невольно он ловил на себе их негодующие взгляды, но вовремя успевал перевести свой на нового допрашиваемого. Внезапно на плечо Эмриха некто положил свою тонкую длинную руку, заставив его практически машинально обернуться.       — Эмрих, что произошло? — рассёк воздух голос Леинсберга.       — Тимо, — коротко произнёс Эмрих, сжимая кулаки от злости, сдерживая себя из последних сил, — сегодня утром его нашли мёртвым, висящим на ветке дерева, а на поясе у него было моё личное устройство пространственного маневрирования..       — Боже правый, — второй рукой Джозеф в ужасе прикрыл рот от услышанного. — А это точно он? Может, ты ошибся?       — Джозеф, чёрт подери, уж лицо собственного сына я ни с чьим не спутаю! — яростно ответил Эмрих, грубо спихивая руку друга и коллеги с плеча, но затем, быстро придя в себя, скрестил руки на груди и тяжело вздохнул. — Прости меня... Просто я пока сам не могу поверить в происходящее. Держусь из последних сил, только бы не потерять лицо перед гостями и полицейскими. Хотя на первых мне уже как-то плевать.       — Не стоит извиняться, — встав рядом с Эмрихом в идентичной позе, Джозеф горестно покачал головой. — И всё же я сам до конца не могу поверить в услышанное. Мне стоит поговорить с Оли, они с Тимо были одногодками, может, мой младший подбил твоего на подобное, а теперь не хочет сознаваться? Я ведь правильно понимаю, это несчастный случай? Прости ещё раз за расспросы...       — Похоже на то. По крайней мере, полицейские сказали, что это должно было быть очень идеально спланированным убийством, чтобы быть таковым. Хотя если ты лично спросишь у своего сына, знает ли он что-либо об инциденте, я останусь тебе крайне признателен, поскольку пока никакой зацепки мы не нашли.       — Обязательно спрошу. А как Лидия?       — А как она может быть, Джозеф? Сидит в нашей спальне, окружённая утешающими её родственниками и оставшимися сыновьями, — Эмрих передёрнул плечами. — Я и сам желаю побыть наедине с самим собой, но ведь кто-то должен быть здесь и дирижировать этим животным оркестром.       — В таком случае, ты не будешь возражать, если мы с женой и детьми останемся у тебя ещё на сутки? Мне кажется, тебе, вам всем, необходима моральная поддержка и присутствие тех, кому вы можете доверять. А я заодно лично расспрошу Марию и Оли.       — Конечно, я не против. Оставайтесь столько, сколько потребуется. Правда, Дьеринги тоже высказали желание остаться, но своей снохе я отказать априори не имею никакого права. Комнат хватит на всех.       — Да плевать на Дьерингов, Эмрих. Я о тебе, о тебе беспокоюсь, — посмотрев на строгое лицо друга, скрытое маской, под которой бушевало непонимание, отчаяние и усталость, Джозеф изогнул брови, опуская руки.       — Спасибо. Я знаю, что могу на тебя положиться, и ценю твою поддержку. Но сейчас я должен выстоять ради чести своей оставшейся семьи. Гости, конечно, пробудут некоторое время в негодовании, но когда они узнают истинную причину — если узнают, то уверен, они поймут. Иначе они ничем не отличаются от бесчувственных бестолковых Титанов за стенами.       — Поймут, Эмрих, — Джозеф похлопал его несколько раз по плечу, — обязательно поймут.       Но гости до самого вечера отказывались что-либо понимать, отчего конфликты возникали на ровном месте. Эмриху с Джозефом приходилось решать их в самые короткие сроки, чтобы не разводить панику и максимально долго удерживать новости о произошедшем в секрете. Тем не менее самая распространённая теория, гулявшая среди аристократического люда, была о том, что младший сын Эмриха Тимо вечером ушёл в лес и не вернулся, пропав без вести. Однако нашлись и те индивидуумы, которые посчитали всё происходящее спектаклем, разыгранный Эмрихом для того, чтобы узнать секреты личной жизни своих приглашённых, а после и использовать их себе в выгоду. И то, что никогда ранее подобного за всю его безукоризненно чистую карьеру не наблюдалось, никак не успокаивало людей.       Мрачные слухи порождали повод для недоверия и подозрения к семейству Страус и Эмриху лично. Но последний, будучи человеком умным и проницательным, знал, насколько неустойчива волна негодования в его сторону. Так же быстро, как она набирала обороты, так же в миг она разобьётся о его непоколебимость и умение находить нужный момент для правильных слов. То, что Тимо погиб, безусловно, трагедия, но также немаловажно, как именно её преподнести. Сейчас в руках полицейских было слишком мало доказательств и фактов для составления полной картины действий Тимо в ночь праздника. Но, если первоначальные выводы подтвердятся и всё это окажется только несчастным случаем, Эмриху придётся очень сильно постараться, чтобы оказаться в наименее невыгодном положении на политической и торговой арене, преподнеся свои скорые извинения в совокупности с такими душераздирающими и ужасными фактами, что ни один из задержанных не сможет предъявить никаких обвинений в его адрес.

* * *

      Вечерело, а рядовые полицейские, не сумевшие до конца разобраться во всём, сменились профессиональными следователями и независимыми экспертами, лично нанятыми Эмрихом по своим контактам. Самые лучшие детективы были предоставлены полковником Военной Полиции Бернардом Фальконе, который, как и Джозеф Леинсберг, был лично оповещён о случившемся; поскольку Бернард никак не вращался в деловой и экономической жизни буржуазии, Эмрих мог полностью доверять его обещанию не разглашать информацию.       В тот же день, когда все опрошенные гости разъехались по домам, служители закона повторно обыскали весь дом, обнаружив практический пустой резервуар с газом. Следовательно, было установлено, что Тимо не первый раз пользовался устройством отца. К тому времени тело мальчика было снято с дерева и по приказу главы семьи сразу положено в один из гробов с фамильным гербом, ранее предназначенного для престарелого отца Эмриха. УПМ отправили на экспертизу, а похороны назначили на день после завершения работ гробовщиков с телом, на общем кладбище близ деревушки Роузстоун, где у семейства Страус имелась отдельная площадь с фамильным склепом.       Следователи и эксперты, к слову, разнились во мнениях. Первые, желая поскорее закончить работу, объявили причиной смерти неопытность подростка в обращении с опасным для жизни устройством. Вторые же продвигали теорию, согласно которой некто надоумил Тимо воспользоваться УПМ, но при отсутствии должного контроля над происходящим мальчик случайно нажал не на ту клавишу устройства и механизм, выпустив струю газа, неумолимо понес его вверх, прямо на обломанный сук. Разумеется, эксперты взяли во внимание и неопытность мальчишки, поскольку два крюка оказались запущены в стволы двух близлежащих деревьев, где именно посередине между ними и находилось третье дерево с тем самым злополучным суком. Это означало, что Тимо выбрал неправильную изначальную позицию для совершения манёвра, а будучи умелым пользователем УПМ, предвидел бы возможность резкого поднятия в воздух с земли и сразу бы оценил своё положение. Поэтому эксперты и запросили разрешение на обследование устройства техниками — ради возможности выяснить, как много газа было израсходовано в ту ночь и насколько сам прибор был изношен в ходе его использования.       Подробный доклад был передан Эмриху к полуночи, когда эксперты и полицейские в главном зале начали безудержно спорить друг с другом на тему правдоподобности теорий, словно находясь на политических дебатах. Эмрих, будучи уставшим и неимоверно измотанным за весь день, старался здраво вникать в каждую из теорий, абсолютно не замечая, что на просторах зала, в тени угла, скрывался юноша, для которого нынешний день прошёл в идентичном Эмриху настроении тревожности, страха и отчаяния.       Нейтан, будучи хитрым и упрямым от природы, старался разузнать всё о расследовании, особенно касательно того, какие теории выдвигают следователи и каким образом он может на них повлиять, чтобы завести в тупик. Оказалось, что с Военной полицией всё складывалось вполне гладко. Другое дело — частные детективы. Вот эти как раз и докапывались до самых незначительных деталей. Экспертиза выявила, что устройство имело на себе неглубокие царапины, но в целом механизм казался минимально изношенным, а самим прибором пользовались до этого, но крайне редко. Узнав о подобных деталях и заключении специалистов, с дрожью в ногах Нейтан пошёл прямиком в комнату Мэри узнать, как прошёл её день. Масла в огонь добавлял и чёртов Дитрих, лакей, который последним видел ребят, вместе покидающих особняк, и которого детективы явно расспрашивали не один раз. Слишком много Нейтан не знал, и слишком многое в его сознании порождало страх неминуемого разоблачения. За этим он и ушёл к Марии: немного успокоить свою бдительность, подтвердить собственную уверенность, что у него имеется один-единственный союзник.       Подойдя к двери комнаты Мэри, Нейтан хотел постучать в неё, но та внезапно отворилась, и перед ним буквально выросла фигура Джозефа Леинсберга, спешно выходящего из деревянных кулис. Нейтан только и успел, что сделать шаг назад, пропуская выходящего человека.       — Ох, Нейтан, — Джозеф быстро закрыл за собою дверь, — ты что, подслушивал?       — Как вы могли такое подумать, господин Леинсберг? — Нейтан возложил правую ладонь на грудь, изображая недоумение. — Я только шёл к Марии, чтобы сыскать поддержку в такой... неоднозначный для меня день.       Джозеф прищурил взгляд, оглядывая лицо Нейтана, но затем понимающе кивнул, положив ладони на его плечи.       — Скорее, траурный, Нейтан. Не ищи правильные слова ради облагораживания своей семьи. Это благородно с твоей стороны, но я всё знаю, твой отец лично мне всё рассказал. Я ужасно сожалею твоей утрате, мой дорогой мальчик, — присев на одно колено, Джозеф смотрел Нейтану прямо в глаза, и тот оказался вынужден поддержать диалог о гибели брата, проявляя бесконечную скорбь и горечь утраты.       — Благодарю вас, господин Леинсберг. Я просто... я в полнейшем замешательстве насчёт случившегося. Я не могу поверить во всё происходящее. Тимо, отец, полицейские... Никто не хочет давать мне ясных ответов, в которых я нуждаюсь! Я просто... я... — закусив губу, Нейтан не смог подобрать правильные слова и был одарён лёгкими, но необходимыми в такой момент объятиями Джозефа.       — Мир жесток, мой мальчик. Но не вини во всём своего отца. Мы с ним привыкли к подобной жестокости, а вам, нашим чадам, только придётся познать этот мир. Мы старались максимально оградить вас от него до последнего момента, но обстоятельства выше наших возможностей, — затем Джозеф отстранился и крепче сжал ладони на плечах Нейтана. — Будь сильным, Нейтан, как твой отец. Мария, моя девочка, она ещё ребёнок, но я верю, что ты найдёшь правильные слова и рядом с тобой она превратится в прекрасную сильную женщину, какой является твоя мать. Тебе это по силам?       «Она ничего не сказала!» — единственная мысль, которая достигла Нейтана после всех сказанных слов. Его лицо просияло, и Джозеф, будучи обманутым положительной реакцией, искренне улыбнулся, молча дожидаясь ответа.       — Нейтан? Ты сможешь? — тихо повторил Леинсберг спустя несколько секунд молчания.       — Ах, да! Да, конечно, я смогу, господин Леинсберг, — строго кивнув, подтвердил свои намерения тот, даже не зная, на что именно даёт своё согласие, поскольку все сказанные Джозефом слова он пропустил мимо ушей.       — Я в тебя верю. Как и твой отец. Как и твоя мать, и твой брат, и главное — Мария. Позаботься о ней, — Джозеф хлопнул его по плечам и поднялся с пола. — Полагаю, она нуждается в тебе не меньше, чем ты в ней.       — Конечно, господин. Я сделаю всё, что в моих силах, — Нейтан лживо улыбнулся такой искренней и радостной улыбкой, что Джозеф на секунду опешил, не понимая, то ли Нейтан является самым легкомысленным человеком в мире, то ли он сам является настолько хорошим психологом и отцом.       В размышлениях над этим вопросом Джозеф покинул Нейтана, направившись вдоль по коридору и оставив его в одиночестве перед дверью, ведущей в комнату Марии. Тот тихо постучался и, получив разрешение, медленно вошёл внутрь, плотно закрыв её за собой.       Мария расположилась на своей постели рядом с окном, подогнув под себя ноги. Видимо, девочка провела в таком состоянии целый день. Нейтан сразу приблизился к ней, а она, не выдержав, уткнула голову в колени и тихо заплакала. Он сразу догадался о причинах, но как-либо утешать её не собирался, потому что пришёл за конкретными ответами.       — Ты сказала ему что-нибудь? — заговорив первым, Нейтан сел на край кровати, но ответа так и не услышал. — Мария, ты сказала своему отцу о чём-либо? Или полицейским? Я должен знать.       — Что ты должен знать? — тихо провыла та. — То, что я впервые в жизни солгала отцу? Человеку, который из кожи вон лез ради моего спасения? Или то, что я солгала полиции, следователям? Что за сегодняшний день я лгала каждому встречному? Отцу, маме, брату? Или то, что я добровольно стала преступницей?!       — Ты не стала преступницей, Мэри! Не наводи на себя тучи! Тебя там не было, как и меня! Тимо сам виноват в своей смерти! Нас там не было, пойми же ты наконец! — сжимая белую простынь в руках, как можно тише ответил Нейтан.       — Но мы должны были, Нейтан! Ты должен был! Ведь Тимо твой родной брат! Ты должен был даже под предлогом смерти бросить меня и спасать именно его! Ведь ему было всего пятнадцать... ах, какая же я дура! Зачем я попросила тебя остаться со мной... Как я сразу обо всём не догадалась. Ведь твои письма, его желание стать солдатом... Дура, дура, дура...       — Мэри, — он отпустил простынь и аккуратно взял её за руку, — мне точно так же страшно, как и тебе. Когда меня расспрашивали полицейские, я не знал, как скрыть пот, который выделяла каждая клетка моей кожи. Но даже тогда я думал не только о себе, Мэри. Я думал ещё и о наших семьях. Если кто-либо узнает, что Нейтан Страус причастен к смерти своего младшего брата, это полностью погубит карьеру моего отца. А если вдруг и ты заикнёшься, что была тем вечером вместе со мной, то и Леинсберги попадут под раздачу. Скажи, разве оно нам надо? Разве именно этого ты желаешь для своего отца, спасшего тебя? — он смотрел на её яркие рыжие волосы до тех пор, пока она не успокоилась и не подняла на него заплаканный взгляд. — Мы стали невольными участниками трагедии, которая не должна была произойти. Я всегда считал своего младшего брата гораздо умнее и смышлёнее меня. Но его погубили собственные неосторожность и жажда знаний. И почему мы должны отвечать за него, Мэри? Почему мы должны жертвовать своим счастьем из-за него?       Услышав слова Нейтана, она прекратила истерику, вытирая свободной рукою слёзы на глазах и щеках.       — Я не хочу жертвовать нашим счастьем, — закусила губы Мария, — я просто хочу забыть всё, как страшный сон. Словно прошлой ночи никогда и не было.       — И ты сможешь, мы сможем, Мэри, — теперь и вторая рука Нейтана обвила её ладонь, — только если всё произошедшее останется в секрете, между нами. Я ручаюсь, если меня раскроют, я никому не скажу, что в ту ночь ты решилась покинуть поместье и найти нас. Но я должен быть уверен, Мэри, что и ты никому никогда ничего не скажешь, иначе я неправильно поведу себя с остальными людьми и, кроме убийцы, все заклеймят меня ещё и лжецом, тогда я никак не смогу смыть тот позор, который навлеку на себя и на всю свою семью.       — Я поняла, Нейтан, — изобразив на лице улыбку, Мария накрыла его ладонь своей, — мне сейчас очень тяжело, но твоя поддержка помогает не впадать в отчаяние. Я никому не скажу о нас, обещаю. Но мне нужно время, чтобы забыть, смириться, оно нужно нам всем.       После этих слов у Нейтана, наконец, отлегло. Он не нашёл причин не верить ей и, будучи полным мыслей о скором провале затеи, а, возможно, и аресте, в лоне её комнаты сумел найти то спасение, в котором нуждался. Поддержка, оказываемая Марией, являлась единственной нитью уверенности в сохранности секрета, который Страус старался похоронить в глубине своей души. Он почему-то был уверен, что если никто из них двоих не проболтается, то совсем скоро всё забудется и он снова вернётся к тому ритму жизни, до инцидента.       За прошедшую бессонную ночь Нейтан вдруг осознал, что ничего в корне не изменилось, жизнь продолжается. Да, более невозможно было говорить с человеком каждый день, подбадривать его и наставлять на путь истинный, вытаскивать из передряг и круга женщин. Иными словами, Нейтан чувствовал, что потерял не брата, не друга, а своего единственного ученика. Смерть Тимо оказалась некого рода избавлением от многих обязательств, забот, которые ему не импонировали, но которые он оказался вынужден исполнять в силу больших прожитых лет. Проблема заключалась в Марии, которая по случайности оказалась вовлечена в водоворот не самых благоприятных для её психического состояния событий. Мало того, её честная натура заставила бы беспрекословно рассказать всё даже первому встречному, только бы это помогло Тимо прожить ещё несколько минут. Но Тимо был мёртв. И Нейтан прекрасно осознавал данный факт, начав обрабатывать Марию и внушать ей своё собственное видение ситуации на будущее. В этом и заключалась его главная цель — как можно скорее вновь обрести независимость от событий, стать пассивным наблюдателем и безынициативным родственником, которым он являлся всё время. Мысль о возвращении к истокам грела его душу даже в такие моменты, когда ищейки различных мастей продолжали шнырять по всему особняку. Однако в одном Нейтан был уверен точно: не сломается Мария, не сломается и он.

* * *

      За неимением доказательств частные сыщики оказались вынуждены согласиться с мнением коллег из Военной полиции, придя к общему выводу, что Тимо Страус самостоятельно воспользовался УПМ, причём сделал это не в первый раз. Нейтану пришлось по меньшей мере десяток раз поклясться отцу, что после полученных за практикой переломов он никогда не притрагивался к устройству, мало того, сумел выработать в себе столь правдоподобный психологический барьер к нему, что одно напоминание заставляло его реагировать совершенно иначе, нежели на любой ранее заданный вопрос. И все поверили. И отец, и полицейские следователи, и даже детективы. Посему в непричастности Нейтана к произошедшему вскоре убедились абсолютно все, и его, вместе с Марией, оставили в покое. Тогда он и смог позволить себе немного расслабиться.       После похорон и чтения заключения следствия дело было закрыто. Полицейские и ищейки были распущены. Накатила волна спокойствия. Правда, всего одного его члена семьи, когда как другие продолжали пребывать в атмосфере непонимания и безнадёжного уныния. Ни отец, ни мать, ни Ордо не поверили в теорию несчастного случая, считая Тимо одним из самых смышлёных подростков своего времени, намного обгоняющего своё поколение. В подобном Нейтан видел только глупое пренебрежение фактами и отсутствие логического мышления. Ведь ничего уже нельзя изменить. Заключение экспертов было выдано, мотивы Тимо выяснены, непричастность Нейтана подтверждена. Но почему никто не хотел верить в эту блестяще преподнесённую ложь?

* * *

      Каждый из присутствующих по-своему вспоминал тот последний день, когда Тимо был ещё жив. А затем подали обед и все, за исключением Эмриха, занялись его поеданием.       — Я не голоден, — вытирая платком чистый рот, пояснил глава семьи.       — Дорогой, тебе нужно поесть. Ведь нас ждёт дорога, — прерываясь, высоким и утончённым голосом истинной аристократки ответила госпожа Лидия.       — Мы куда-то едем? — внезапно вопросил Нейтан, но буквально через секунду молча проклял себя за свою бестактность и безалаберность.       Ведь сегодня минуло почти полгода со смерти его младшего брата, его день рождения. Ему могло бы исполниться семнадцать.       — Я имею в виду, кроме кладбища, — быстро выкрутился он.       — Да, — строго ответила Лидия, — твоему отцу нужно в город. И я решила, что нам всем не помешает куда-нибудь съездить, чтобы стены дома не нагнетали обстановку.       — Ну, я с вами не смогу поехать. Увы, меня ждёт моя супруга. Они тоже хотели почтить память Тимо, и она настояла, чтобы я присутствовал за ужином, — внезапно отозвался грубоватым голосом Ордо.       — Нечего тебе там делать, — махнул рукой Эмрих. — Смерть Тимо лежит на нашей совести, и не хватало мне того, чтобы о нашей личной оплошности вспоминали и другие семьи.       — Дорогой, — внезапно громко перебила Лидия.       — А что, я неправ? Дьерингам должно быть глубоко наплевать на то, что происходит в кругу «нашей» семьи, — сделав прямое акцентирование на предпоследнем слове, возмутился Эмрих, — А старому маразматику Роудену уж тем более. Я уверен, он единственный, кто ещё не в курсе смерти моего младшего сына. Скажи мне, Ордо, он знает о произошедшей шесть месяцев назад трагедии?       — Не думаю, — тщательно прожевывая мясо молодого ягнёнка, пожал плечами старший сын. — Его теперь, кроме книг и религии, мало что интересует.       — Религия, ну конечно... — вознёс руки вверх Эмрих. — У любой религии должны быть последователи. Те же самые фанатики из Культа Стен. Ещё несколько лет назад они были никем, но сейчас правительство вынуждено с ними считаться, поскольку их с каждым годом всё больше и больше. А он что? Создал свою собственную секту и думает, что кто-то пойдёт за ним, пока он сидит в своей комнате? Вздор.       — Кто знает, — облизывая пальцы, усмехнулся Ордо. — Господин Роуден верит, что последователи сами найдут его. Со слов Лэи, он рассылает десятки писем. А вот кому — неизвестно.       — И что, его жена никогда не вскрывала его писем до отправки?       — Вскрывала, конечно. Только вот прочие письмена, кроме необоснованных доказательств существования кого-то там, где-то там, за стенами, показались ей чересчур расплывчатыми. Впрочем, не он первый, не он последний, — запив коротким глотком вина свою трапезу, Ордо вытер жирные губы белоснежным платком.       — Вздор. За стенами никого, кроме Титанов, нет и никогда не было. А будет так продолжать, его жёнушке рано или поздно это надоест и она отнесёт одно из таких писем прямо в Военпол, и те быстро проведут с ним разъяснительную беседу на тему подрыва порядка и мира внутри стен, — так и не притронувшись к еде, Эмрих поднялся со своего места. — Мы отклонились от темы. Ты мне сегодня понадобишься, Ордо. Нужно будет решить одно дело в городе. Как закончишь, зайди ко мне в кабинет.       — Я уже, отец, — старший моментально вскочил с места.       — Ты не будешь десерт? — изумлённо посмотрел на брата Нейтан.       — Если хочешь, можешь слопать, мне в последнее время сладкое как-то не идёт, зубы портятся, — мельком подмигнул Ордо, по указу отца направляясь за ним в кабинет.       — Нет, сначала напиши письмо жене, что не прибудешь сегодня на ужин, и отошли его сразу с гонцом. Потом приходи, — бросил под конец Эмрих.       Моментально прикончив собственный десерт, клубничный пудинг, Нейтан потянулся за порцией брата.       — Даже не думай, — не взглянув в сторону сына, предостерегла мать, когда оба мужчины покинули трапезную.       — Ну вот, — надулся он, грустным взглядом провожая уносимую порцию отданного ему пудинга. — Мне уже девятнадцать, а я даже не могу и к лишнему пудингу прикоснуться.       — Ты только о еде и думаешь, даже в такой день, — после сказанных слов Лидия внезапно погрустнела лицом, отложив вилку.       — Ты хочешь об этом поговорить, матушка? Со мной? — Нейтан закинул ногу на ногу и тяжело вздохнул. — О случившимся я сожалею не менее, чем ты. Но Тимо сам виноват. У него было всё, но он возжелал большего.       — Ты так говоришь, словно никогда не совершал ничего подобного. Словно мы никогда не находили тебя в лесу, больного, со сломанными рёбрами. Ах, Тимо... — её зрачки застелила пелена. — Как мы не смогли вовремя разглядеть, что не в меня, не в отца, а в тебя он пошёл. Мой дорогой, мой любимый, — как и пристало любой дворянке, Лидия сразу подхватила платок и согнала пелену с глаз. Понять, кому матушка адресовала столь лестные отзывы, Нейтан даже не попытался. — Я прошу тебя, не повторяй ошибок своего младшего брата. Не поддавайся духу авантюризма в следующий раз.       По телу Нейтана пробежал холодок. Он почти вздрогнул, однако сумел овладеть собой и не сдвинулся с места, даже не подал намёка. Все прошедшие месяцы он не притрагивался к возвращённому после починки устройству, не спускался больше в подвал, да и вообще, даже в письмах Марии не упоминал об инциденте, разве что в общих чертах. Тогда Лидия умоляла мужа избавиться от устройства, но Эмрих принял решение его оставить как напоминание о собственной беспечности и неосторожности.       — Матушка, что значит «в следующий раз»? После того дня, когда отец устроил мне порку, я никогда больше не приближался к устройству.       Нейтан сразу решил давить до конца. Если его матери что-либо известно, он должен знать об этом прямо здесь и сейчас, чтобы иметь возможность и время на составления следующего плана действий. Тем не менее он уже начал ощущать, как на лбу проступают одинокие капельки пота, а сердце начало бешено колотиться, в непомерных дозах в мозг ударил адреналин.       — Ах, прости меня, я не так выразилась. Я хотела просто попросить тебя не рисковать понапрасну и не совершить тех же ошибок, ведь вы оба так похожи, и я искренне переживаю за тебя, мой мальчик, и даже боюсь представить, если с тобой случится нечто подобное.       Нейтан не так хорошо знал свою мать, как ему хотелось бы в своём возрасте. А всё потому что Лидия Страус была женой и покровительницей человека, за которого вышла замуж. В моменты перепалки между мужем и её сыновьями Лидия, не задумываясь, всегда вставала на сторону Эмриха. Для неё он был идеалом мужчины, которого она хотела встретить всю свою жизнь, и, когда фортуна повернулась к ней лицом, она зареклась, что никогда и никого не полюбит сильнее, чем Эмриха Страуса. Он сумел подчинить своей воле не только её взгляд на многие из вещей, но и чувства. И только тогда, когда Эмриха не было рядом, Лидия могла позволить себе такую человечную ноту, как материнский инстинкт. Тем не менее с Нейтаном Лидия общалась редко, гораздо реже, чем с Ордо или Тимо. И зная о подобном обделении, в детстве Нейтан очень сильно ревновал свою мать к остальным братьям, стараясь всячески привлечь её внимание. Это и стало одной из причин, по которой он осмелился впервые в жизни украсть что-либо, а именно УПМ отца, и опробовать его в деле. Не столько ради собственных амбиций, сколько из-за желания показать себя особенным и выделиться среди двух других братьев. Вот только когда он впервые оторвался от земли, когда почувствовал, как тело парит в воздушном пространстве, тогда он и позабыл о своей первоначальной цели. Он решил для себя, что нет для него ничего большее близкого, чем УПМ, и ничто и никто не сможет принести ему столько радости и наслаждения, сколько устройство. С тех пор Нейтан практически перестал общаться с матерью, а последняя, действительно искренняя беседа с ней произошла, когда он неудачно навернулся после ночных манёвров. Но тогда ему это уже казалось совершенно безразлично. Добившись внимания, он осознал, насколько мало оно для него значит. И если бы эта неглупая женщина могла дать ему шанс высказаться, смогла понять, что значит для него чувство свободно парящей птицы, возможно, он бы сумел полюбить её. Но Лидия не желала выслушивать ни оправданий, ни исповедей. Она только читала ему лекции. За искренним, заботливым, материнским монологом провёл Нейтан тот вечер. Ничего не услышав и ничем не ответив. Он никогда не видел в лице матери друга, поэтому и не желал ничего ей рассказывать. Затем на её место нашлись и более заинтересованные в нём личности.       — Я не Тимо, матушка, — поднимаясь со стула, Нейтан поправил шерстяной жилет и развернулся в сторону своей комнаты. — Поэтому ты можешь не волноваться. Свои ошибки я запомнил, а на те же грабли, что и младший, наступать не стану. Извини, мне нужно подготовиться к поездке.       Лидия ничего не ответила, только проводила взглядом уходящего сына. И тогда каждый из них осознал, что уже слишком поздно. Нейтан больше не нуждался в материнской любви, поскольку всю жизнь жил без неё, а Лидия только что постучалась в закрытую навеки дверь. Худшим открытием для него стало то, что его мать словно попыталась заменить им Тимо, и это привело его в ужасное негодование. Он уже забыл о том, что несколько минут назад промелькнула нота подозрения в его адрес, однако хладнокровность и непредвзятость помогли ему сохранить шаткое равновесие и остаться нераскрытым. Тем не менее тревога ушла на задний план. Нейтан снова казался спокойным и беспечным, как и всегда. Вернувшись в свою комнату, он запер дверь на замок, упал на постель и крепко сжал в объятиях родную подушку.

* * *

      Сегодняшний день показался ему самым ненавистным, ведь эти месяцы он так тщательно старался забыть всё, что случилось, а здесь сами обстоятельства заставляли его раз за разом проживать ужасающие события прошлого. Вновь и вновь он пытался отвлечь себя другими вещами: книгами, играми, прогулками, даже начал писать очередное письмо Марии после их длительного молчания. Но ничего не помогало, лишь наоборот, усугубляло положение. Так, перечитав письмо, Нейтан узрел следующие строки: «…Но я никак не могу забыть ту ночь, которую нам предстоит переживать каждый год. Сомневаюсь, что смогу заснуть сегодня, ибо моё тело будет находиться в постели, но душа невольно побредёт туда, в лесную чащу, где я снова застану сцену мучительной гибели своего брата. Но я буду рад, по крайней мере, что тебя не будет рядом, что ты не увидишь всего этого ужаса и не будешь ощущать этот страх, который, словно убийца, преследует меня за каждым углом».       Не дочитав, Нейтан разорвал исписанный лист на мелкие клочья, а затем ещё, чтобы никто и никогда не имел даже минимальной возможности сложить его по кусочкам. Нельзя отсылать такое, они оба договорились никогда не упоминать о случившемся в письмах. Оставшись в окружении бумажных клочьев, он закрыл ладонями лицо и тихо заплакал. Не от скорби по брату, а от жалости к самому себе и даже немного к Марии. Подростки, несущие на себе бремя греха, который будет преследовать их всю оставшуюся жизнь. Но если так будет продолжаться, если каждое не к месту произнесённое слово будет заставлять их впадать в секундный ужас, разве смогут они прожить полноценную, пусть несчастливую, но спокойную жизнь? Ведь каждый неожиданный стук в дверь будет казаться стуком офицеров военной полиции, пришедших заковать их в наручники и отправить на пожизненное заключение в казематы. Подобные мысли разъедали Нейтана изнутри, мучили его, заставляли реагировать на каждый посторонний звук за дверью.       «Вот сейчас, — думал он. — Сейчас постучат, и всё закончится. Прости, Мария, я не успею написать тебе письмо. Может, там мне дадут подобную привилегию? Ах... и зачем только я... зачем...»       Раздался ожидаемый стук в дверь.       — Я готов! — громко вскрикнул Нейтан, вытирая слёзы с щёк и крепко сжимая кулаки. И правда, он был готов на всё, только бы этот кошмар прекратился прямо сейчас. — Оставьте Марию, она не...       Дверная ручка несколько раз шевельнулась, однако дверь была закрыта на замок. Нейтан в панике решил, что полицейские могут принять данное действие за акт сопротивления, и в ужасе стал рыскать по карманам и комнате, совершенно забыв, где именно он оставил ключ. Впадая в безнадёжную панику, он прикрыл рот, чтобы не разрыдаться прямо посреди комнаты, когда внезапно за дверью раздался голос старшего брата, и Нейтан замер.       — Какая Мария? Она не едет с нами, о чём ты говоришь? Давай, раз готов, спускайся. Карета уже ждёт.       Нейтан несколько раз похлопал ресницами, не отнимая ладони ото рта. Он продолжал глубоко и тревожно дышать, пока шаги не утихли в глубине коридора и Нейтан не осознал, что он один. Тогда он упал на колени, хватая губами тёплый, затхлый воздух. Он даже не мог представить себе, насколько красным было его лицо в тот момент. Словно забыв как дышать, он заново учился этому, раз за разом убирая рукавом нескончаемо стекающий по лицу пот. Наконец, он смог прийти в себя, отдышаться и встать на ноги. Сначала он посмотрел на окно, на ослепительно яркое солнце за ним. Затем на клочки бумаги в ногах. А после — на саму дверь, за которой ничего не происходило. Последним, на что устремился его взгляд, был письменный стол, на котором лежал тот самый ключ, отпирающий дверь его комнаты.       Страх ненадолго отпустил Нейтана. Однако и медлить было никак нельзя. Схватив ключ, он быстро открыл замок и вышел в пустой коридор. День нескончаемой скорби только начинался.

* * *

      Сам Нейтан очень редко посещал кладбище и не был любителем подобных мест. Атмосфера зловещей тишины, уединения с покойниками вызывала в нём удушающий страх того, что люди, пришедшие почтить память близких, несомненно будут желать возвращения души в мир живой, и что однажды подобное желание может исполниться, сотни сгнивших тел и скелетов поднимутся из своих могил, желая скорее предстать перед молящим и сказать: «Вот он я, я вернулся». Но разве сможет человек принять зловонный кусок плоти за личность, которую он так любил и которой так сильно желал возвращения? Нет, и это было очевидно. И пусть плод больной фантазии засел в голове Нейтана в детстве, он сумел пустить корни, оставив негативное мнение о подобных местах. К церквям он относился ничуть не лучше — как к обратной стороне той же монеты. У него не было чёткого представления о местах, где жизнь и смерть так тесно соприкасаются друг с другу, поэтому он просто поместил их на одну сторону листа пергамента, исписанного ядовитыми чернилами негодования. Потому к богу он относился ничуть не лучше, чем к мертвецу, лежащему под каменной плитой, над которой он сейчас стоял. А плита была именная, с аккуратно вырезанным именем «Тимо Страус».       В их фамильном склепе, несмотря на знойную жару снаружи, оказалось достаточно свежо и прохладно. Любое движение сопровождалось глухим эхом, и начало казаться, что даже мысли начнут отражаться от стен, разносясь по всему склепу, если слишком глубоко задуматься или начать безмолвно шевелить губами. Но не это его сейчас волновало. Нейтану дали десять минут встречи с младшим братом. И вот уже целую минуту он размышлял над тем, что именно, а главное, как сказать брату что-то, чего тот не услышит, но о чём начнёт думать сам Нейтан. Раскаяться в совершённом? Уже давно, может, даже с первых минут после смерти брата Нейтан твёрдо решил, что он к ней не причастен. Признаться во лжи? Но ведь это ложь во спасение. Единственное, что приходило на ум при виде надгробия брата, это оскорбления за непослушание, за его беспечное рвение и все те проблемы, которые он создал своей смертью. Он хотел пожаловаться на постоянные ночные кошмары, мучащие его, на страх, периодически сковывающий его тело и разум, а главное — на невозможность ничего исправить, потому что никто и никогда, даже по великому желанию, не восстанет из могилы и не вернётся. И потому незаслуженно носить крест убийцы Нейтану суждено до конца его дней.       Но на покойников не гневаются, ибо всем, чем могли, они уже отплатили. А осознавать непонимание родни, стоящей у входа и выслушивающей его гневные непонятные речи раскаяния, ему совершенно не хотелось. Оставшиеся минуты Нейтан предпочёл изучать могилы своих родственников, в основном бабушки и дедушки, после мотал круги по склепу, высчитывая количество шагов, а под конец положил руку на место упокоение Тимо и тихо произнёс:       — Не сейчас, братец. Возможно, когда-нибудь, если мы сможем побыть наедине, я всё выскажу тебе о твоём поступке, — и без лишнего лицедейства он покинул фамильный склеп за две минуты до окончания сеанса.

* * *

      Огромные пятидесятиметровые ворота города Хлорба медленно поднимались. В районе стены Роза это был самый близлежащий к поместью дистрикт, один из четырёх. Как и остальные города, он выполнял роль приманки, которая должна была отвлечь титанов, если вдруг те сумеют прорвать стену Мария и приблизиться к столице, находившейся прямо в сердце королевства людей — Митре. Королевством оно называлось оттого, что правил человечеством достопочтенный король Фриц из своей резиденции при помощи своих приближённых, формирующих королевское правительство. Наличие четырёх городов-приманок в каждой стене на юге, востоке, сервере и западе существенно снижало затраты на патрулирования всех оставшихся частей стены, а людям, живущим в таких городах, значительно снижался процент налогов, обратно пропорционально их приближённости к центру страны и столице. Так, жители городов в стене Мария, первого оплота обороны человечества, получали гораздо больше поблажек, чем жители стены Роза, а за ними и дистрикты стены Сина. Самым большим налогом облагалась столица — Митра и её ближайшие поселения, поскольку те имели целых три слоя защиты от титанов и находились в относительной безопасности, за которую и платили столь высокую цену.       — А мне обязательно ехать вместе с Ордо? — произнёс Нейтан, когда лошади тронулись и карета не спеша двинулась через открытые ворота в город. — Я бы мог просто побродить по Хлорбе.       — Твоё желание оставаться в стороне тебе абсолютно не к лицу, — в строгой, но спокойной манере заявил Эмрих. — Нет, сегодня ты поедешь с братом. В твои годы стоит начинать познавать ремесло торговца, набираться опыта в решении различных деловых проблем.       — А может, стоит подождать ещё пару лет? Ну, там, когда мы поженимся с Марией и…       — Чем раньше ты начнёшь понимать, как устроен мир торговли, тем лучше, — не дав возможности договорить, сразу перебил отец. — А если тебе это так претит, то скажи, чего именно ты желаешь?       Поддавшись отчаянию, Нейтан подумывал вновь завести разговор на тему того, что, возможно, торговля — это не то, чем он хочет заниматься всю жизнь, но он быстро осознал, в каком пребывает меньшинстве. Прямо напротив сидела его мать, которая в любом случае поддержит рядом сидящего мужа. Находившийся сбоку Ордо либо проигнорирует диалог, что будет лучшим вариантом, либо вступится за отца, потому что никогда старший брат не видел в младшем личности, требующей тонкого и индивидуального подхода к вопросу его желаний и будущей самореализации. Засим Нейтан решил промолчать, отпуская этот день на волю случая в надежде найти иной, более выгодный момент для разговора с отцом один на один, где он, наконец, сможет высказаться.       И сразу после принятия столь трусливого решения Нейтан моментально осознал, что никогда ему не хватит смелости так честно заявить отцу о своей незаинтересованности торговлей. Не только из-за страха недопонимания, но и из-за вопроса, на который он не имел по сей день ответа.       — Я жажду, чтобы меня оставили в покое, — спокойно ответил Нейтан и только затем осознал, что произнёс это вслух.       Ему казалось, что он сам мысленно спросил себя об этом. Нейтан сразу насторожился, боязливо посмотрев на лицо отца.       — Я не удивлён, — лаконично ответил Эмрих, выдыхая с разочарованием, которым пропитал всю кабину кареты.       Благо ни Лидия, ни Ордо ничего на это не ответили, ибо их ненужные комментарии могли вогнать Нейтана в ещё более печальное положение. Наступило неловкое молчание, которое ему только шло на руку.       — Даже твой младший брат в своём юном возрасте был более инициативен, чем ты.       — И где же он сейчас? — вновь вырвалось из уст Нейтана то, чего он не желал говорить.       Словно сработал инстинкт самозащиты, и он перестал контролировать свой язык.       — Нейтан! — возмутилась мать, складывая свой веер, которым отгоняла духоту. — Как ты можешь так говорить о нём в такой день?!       — Словно я неправ? — дёрнув плечами, ответил тот. — Или может, матушка, мне тоже стоит податься в солдаты и найти свою смерть на какой-нибудь ветке или в руках титанов? Не ты ли меня просила поберечь себя сегодня утром? И вот я, стараясь никак не вникать в дела, сопряжённые с риском, натыкаюсь на то, что меня принудительно заставляют заниматься тем, чем я не…       — Замолчи, — негромко, но с такой властностью произнёс Эмрих, что Нейтану оставалось только молча повиноваться и закрыть свой рот на замок, осознавая, насколько сильно он переступил границу, проявив подобное хамство и наглость по отношению к родителями. — Сегодня вечером у нас состоится разговор, юноша. И можешь быть уверен — он тебе не понравится.       Карета остановилась у здания ратуши. Эмрих с супругой вышли, оставляя сыновей наедине. Ударив поводьями, извозчик приказал лошадям тронуться с места.       — Не завидую. Чересчур сильно перегнул, братец. Ты какой-то слишком нервный сегодня, — пересев на место напротив Нейтана, саркастично заявил Ордо.       — Потому что меня достало то, что все заранее знают, как мне жить, кем быть и как себя вести, — надуто ответил тот, скрещивая руки на груди.       — Просто в такой день... сам понимаешь, все скорбят по младшему, ты бы мог проявить должную снисходительность к ним, — Ордо на секунду задумался, почесав небритую козью бородку, которая ему абсолютно не шла. — Знаешь, даже просто из уважения к родителям, потерявшим своего ребёнка.       — Я бы так и сделал, если бы отец не начал напоминать мне о своём «любимом» сыне, сравнивая его со мной.       — Ну, так ты и сказал — «любимом»... Никто не знает, кто там у него любимчик, — скривил Ордо неискреннюю улыбку.       — Точно не я. И навряд ли ты. Потому что твоя свадьба запомнилась всем как день смерти Тимо, а не наоборот, — пожал плечами Нейтан, высматривая в окне обыкновенный, простой рабочий люд, но совсем скоро понял, что не услышал ответа на своё заявление, и перевёл внимание на брата, который, на удивление, занимался тем же делом. — Прости, Ордо. Я не хотел...       — Всё нормально, не бери в голову, — отмахнулся тот, чётко выжидая, в какой момент ему стоит подать сигнал об остановке.       Но Нейтан понимал, что Ордо было не всё равно. Он оказался вынужден жениться на девушке, которую совершенно не любил, и всячески пытался привлечь светское внимание к своей жертвенности. Пускай напускное, может, даже расплывчатое, но всё равно ему хотелось, чтобы тогдашний день единицам из его приближённого общества запомнился как день его самопожертвования во благо своей семьи. Чтобы ежегодно в эту самую дату Ордо и его друзья праздновали его жестокое отречение и смелость в выборе между честью семьи и личными чувствами. И даже подобное небольшое развлечение заставляло бы его забыть о неправильном выборе, о котором он сожалел каждое утро, просыпаясь от снов, в которых видел лицо той простой крестьянской служанки, с которой провёл столько времени наедине. На это ему однажды намекал Тимо, чья смерть всё и изменила. Теперь Ордо не имел права собираться вместе с друзьями, поскольку тот день ознаменовался трауром для семьи Страус. И всё его самопожертвование померкло перед более важным и значимым событием, а о его поступке помнил лишь он сам.       — А тебя в самом деле нисколько не волнует его смерть? — не отводя взгляда от окон, грубым, не своим голосом спросил Ордо так, будто в карету пробрался третий пассажир.       — Волнует. Конечно, волнует. Но по-своему, — Нейтан сразу догадался, что нельзя на подобном заканчивать ответ, иначе он рискует навлечь на себя ненужное подозрение. — Впрочем, полагаю, это относится и к тебе.       — Именно, — коротко кивнул Ордо и громко стукнул кулаком по карете, приказывая кучеру остановиться.       Выглянув из застекленного окна, Нейтан увидел перед собой большое кирпичное здание с четырьмя флагами на крыше, гордо развевающимися на лёгком ветру, каждый из которых означал свой род войск. Каждый из них имел одну одинаковую особенность — посередине полотна располагался пятиугольник с крестом внутри, границы которого были окрашены в белый цвет, символизирующий защиту человечества. Первым шёл флаг Военной полиции — гордый зелёный единорог на щите с белой шевелюрой в цвета основы щита. За ним расположился флаг Разведкорпуса — синее полотно с двумя крыльями, одно из которых имело цвет основы — синий, а другое — цвет щита, белый. Третьим числился флаг Гарнизона — шипастый белый стебель и два красных бутона розы, в цвет которых и была выкрашена основа флага. И наконец, четвёртый — Кадетский корпус, символ которого имел серое основание, на котором располагалось два скрещенных меча с белыми лезвиями, но коричневыми рукоятками.       Нейтан хорошо знал это здание. Когда вся семья Страус прибывала в Хлорбу, Тимо всегда просил Нейтана привести его сюда, независимо от погоды и других обстоятельств. Он мог часами стоять и любоваться величием главного штаба войск управления на территории стены Роза. Он знал, несомненно, знал, что когда-нибудь, когда станет солдатом и получит разрешение посещать такие места, обязательно выберет день, чтобы зайти внутрь, где бы целый день он блуждал в бесконечном лабиринте из коридоров и кабинетов. Сейчас же это здание не представлялось Нейтану ничем, кроме огромного куска вырезанного и отшлифованного камня, с кучей окон, дверей и флагов.       — Продолжим наш разговор после, — остроумно кивнул Ордо, покидая карету.       У ворот в военной форме стояли вооружённые охранники с нашивками на груди и символикой Гарнизона. На аллее, уже за воротами, расположился в длинной шинели полноватый пожилой мужчина, которого Нейтан сразу узнал. Бернард Фалькон — полковник Военной полиции, с которым он имел честь познакомиться некоторое время назад на приёме.       Как только молодой человек представился охране, солдаты мигом открыли решетчатые железные ворота, сдвинув их влево, и Ордо гордой походкой направился к полковнику. Обменявшись крепкими рукопожатиями, оба начали продолжительную беседу. Нейтана не слишком интересовала тема их диалога, но за мимикой лиц, меняющихся каждую минуту то на серьёзное, то на весёлое, ему определённо было интересно наблюдать, пусть в карете и было невыносимо жарко. К слову, Нейтан задался вопросом: как такому человеку, как Фалькон, с его формами, не жарко стоять под палящим солнцем в длинной шинели без доли усталости, даже не вспотев. Но раздумья быстро прервались, когда Ордо внезапно указал пальцем на карету, а полковник медленно перевёл глаза на окно, словно самым метким выстрелом настигнув взгляд задумавшегося Нейтана. Тот внезапно покраснел и быстро отвёл взор в сторону, тем самым разрывая зрительный контакт, а после и вовсе развалился на сидении, скрывшись от чужих глаз. Когда же спустя минуту он решился вновь подняться к окну, на аллее уже никого не оказалось.       Вдруг на него накатила волна безысходности. Он невольно осознал, что эта остановка является не последней в списке их сегодняшних дел, так как Ордо не взял его с собой, при том, что приезд в штаб должен был быть той самой встречей, на которой, по велению отца, средний сын должен был набраться минимального опыта. Недовольно вздохнув, он вышел из кареты, чтобы полностью не промокнуть от пота, подходя к их кучеру.       — Лоуренс, ты, случаем, не знаешь, сколько ещё остановок нам предстоит сделать?       Проверяя закреплённость поводьев на лошадях, извозчик почесал затылок и громко откашлялся в рукав. Это был простой на вид человек средних лет, коротко остриженный брюнет, длинный и худощавый. Взглянув однажды на его физиономию, можно было с лёгкой руки сделать ему правдивый «комплимент» из разряда: «Я тебя уже где-то видел». И в этом заключалась вся специфика внешности Лоуренса — схожесть со всеми окружающими. На голове его красовалась соломенная панама.       — Никак нет, господин. Но точно знаю, что мы должны вернуться за вашими родителями.       — А ты не знаешь, куда именно? — Нейтан вспомнил, что забыл ранее уточнить, куда отправились его отец и мать.       — Не ведаю, господин. Ну, раз высадили мы их на городской площади, значит, туда и должны вернуться после того, как ваш брат закончит все свои дела, — убедившись в надёжности креплений, Лоуренс достал флягу с водой, сделал два-три глотка, после чего в спокойной манере протянул флягу Нейтану и в ту же самую секунду резко отдернул руку назад, — Ох, простите, юный господин. Не должно простолюдину и барину из одного горла пить.       — Это ты моему отцу или брату скажи, — Нейтан ловко выхватил флягу из рук извозчика и мигом утолил жажду тёплой, но чистой водой, после чего вернул её владельцу. — Невыносимая жара.       — Точно-точно. Да ещё и эти бедолаги на посту. Ну, вон те, двое. Представляю, каково им так стоять целый день. Так и удар получить можно. И спрашивается главное — зачем? Ну кто в такое время будет устраивать беспорядки или, того поди, восстания поднимать. Ну бред же, а?       — Беспорядки? Восстания? О чём ты говоришь, Лоуренс?       — Ну ведь есть же какая-то цель, почему вот они стоят именно здесь, у ворот, а не там, в теньке, у самого входа в штаб. Шестой раз за две недели приезжаю сюда, а они вон стоят как ни в чём не бывало. Я-то, может, человек и простой, но именно поэтому в солдаты и не подался. Потому что не ценит штаб вот таких вот бравых ребят. Ни штаб, ни королевское правительство, ни даже сам король, которого они тут защищают. А ценили бы, выдали бы им панамы, что ли.       Нейтан искренне расхохотался от подобной простоты мыслей собеседника:       — Это называется униформа, Лоуренс. Им по уставу не положено. Только шинели и плащи, но это скорее для зимы, ибо летом они бесполезны. Но скажи, зачем тебе было сюда за последние недели так часто наведываться? У тебя жена здесь работает или сыновья служат?       — Да какая жена, какие сыновья, господин. Холост я. Вы — вот кто моя семья. Ваше поместье — мой дом. А большего мне и не надо, — отмахнулся Лоуренс. — А приезжал я сюда по делам вашего брата, господин. Каждый раз завозил его сюда, потом он меня отпускал на пару часов, а после я его на этом же месте и подбирал. Говорю вам, явно какое-то секретное дело они с этим господином с аллеи проворачивают, не иначе, раз по стольку раз встречаться приходиться.       — Хм, возможно, но на меня можешь не смотреть, я сам ничего не знаю. Меня в такие важные дела не посвящают.       — Отчего же так, господин? Вы же и умны, и талантливы, и грамотны, поди.       — Ты вот это брось, Лоуренс. Нет у меня лишних денег. Неужели ты уже успел всю выручку на вино спустить? — надуто спросил тот, глядя прямо в глаза кучеру.       — …и догадливы, и проницательны, и даже немного жестоки.       — Всё с тобой ясно, старый ты пьянчуга. Но я не осуждаю, ведь ты хотя бы нашёл удовлетворение на дне кружки, — Нейтан ударил ладонями в бока, вглядываясь в парадный вход штаба.       — А вы, господин? Разве госпожа Мария не является вашим смыслом жизни? Простите, если задаю лишние вопросы.       — Не знал бы я, Лоуренс, что ты последний сплетник в нашем поместье, так и побеседовали бы мы на эту тему. А так я скажу тебе, что Мария — единственный свет моей души и жизни, и я не могу дождаться того момента, когда нас официально обручат, я покину фамильное поместье и начну свою жизнь с чистого листа, — гордо и неуклонно заявил Нейтан.       — Смел господин, смел... И речи господина смелые. Вы словно реинкарнация вашего почившего брата, — коротко похлопал в ладоши извозчик.       Нейтан и не заметил, как ладони его сжались в кулаки. Он вдруг ощутил непреодолимый приток ненависти, исходивший из самых потайных уголков его души. За все те годы, которые они прожили, он осознавал, насколько Тимо гордился тем фактом, что у него есть такой старший брат, как Нейтан. Пусть он и имел другие цели, но всю свою недолгую жизнь Тимо хотел стать тем человеком, которого видел в лице старшего. Он воодушевлялся свободолюбивой натурой брата. Каждый раз с блестящими глазами слушал истории, запоминая каждое его слово. Он восхищался и гордился тем, что Нейтан не стал послушной куклой отца, не поддался всеобщим идеям и не стал идеалом, которого желала сделать из него семья, а строго шёл наперекор всем, пусть и чувствовал себя изгоем. Но Тимо искренне уважал это чувство. Он понимал, насколько Нейтан жаждал свободы и как страстно боролся за свои права, подпитывая идею брата как можно скорее стать солдатом Разведкорпуса и сражаться бок о бок со своим родным дядей за территорией стен. Но чего Тимо мог не знать, так это того, что Нейтан жаждал свободной, но обеспеченной жизни. Той самой, когда бы он, ничего не делая, получал деньги только за то, что носил фамилию своего отца. Тимо желал постичь вкус свободы своими собственными усилиями, добиться её годами тренировок в кадетском корпусе, трудностями службы в разведке и лишением богатства и красивой жизни, на которую старший претендовал в первую очередь. Тимо никогда не желал достатка, в то время как Нейтан уже строил эгоистичные планы, рассчитывая на то, что если Эмрих и не даст ему никаких денег, то это сделает Джозеф, глава семьи Леинсберг, отец Марии. Ведь он никогда не оставит свою любимую дочь прозябать в нищете, даже если она влюбилась в такого законченного эгоиста, как Нейтан.       И если ранее ему импонировало, что Тимо в открытую впечатлялся идеями старшего брата, под которыми скрывались корыстные мотивы, то сейчас, после его смерти, по всему поместью распространилась мысль, что это Нейтан должен стать таким же талантливым энтузиастом, как его младший брат. Подобные речи совершенно выбили Нейтана из колеи, заставляя ещё больше ненавидеть не только всё окружение, но и самого Тимо, который даже после своей смерти умудрился выставить его дураком перед лицом всех, а в частности его собственной семьи. Поэтому отец и заговорил с ним сегодня, сравнивая амбиции погибшего с его собственными, в которых последний изначально проигрывал по всем пунктам.       — Речи мои смелые, а вот поступки — жестокие. Дай мне свою флягу, я осушу её, а ты пойди к колодцу и наполни её до краёв. Нам ещё предстоит совершить несколько остановок, — Нейтан хотел ударить исподтишка, не слишком больно, но чересчур коварно, заставляя Лоуренса проделать немалый путь до ближайшего колодца под гнётом палящего солнца.       — Сию минуту, господин. Сию минуту, — не издав и доли упрёка, повиновался извозчик.       Полностью утолив жажду, Нейтан отпустил кучера, а сам стал расхаживать вокруг повозки, желая убить время. В один момент к нему приблизился пожилой человек в лохмотьях и сединой на лбу. Он был стар и немощен и, упав перед юношей, протянул он руки к его молодому величию.       — Господин, всего монету, молю вас, больше не прошу...       — Уйди с глаз моих! А то стражу позову! — огрызнулся Нейтан, быстро возвращаясь в карету, из окна наблюдая за нищим.       Тот никак не возжелал двинуться с места, только взором своим приник к земле, но руки остались направлены вперёд. Открыв дверцу, Нейтан громко заявил:       — Ты что, не понял?! Уходи! Нет у меня милостыни!       — Всего монету, господин! С голоду помираю, ничего у меня не осталось! Прошу, молю! — хриплым старческим тоном ответил нищий.       — Стража! Стража! — завопил Нейтан. — Уберите его отсюда! Это фамильная карета! Ещё чего набедокурит!       Двое солдат, стоявших у ворот, переглянулись и лениво направились к попрошайке. На их измученных лицах и без того вырисовывались гримасы усталости, так ещё и какой-то занудный мальчишка разорался на всю улицу.       — Ладно, старик, уходи отсюда, это запретная для гражданских территория, — спокойным голос произнёс солдат.       — Монету, всего монету, на хлеб, прошу... — никак не сдвинувшись с места, продолжал умолять старик.       — Иди в церковь, там милостыню раздают, — сразу подхватил второй.       — Раздали всё. Никогда не дают старику. Монету, прошу, молю... — не желал угомониться тот.       — Последний раз тебе повторяю, — винтовка плавно соскользнула с плеча, оказавшись в руках охранника. — Поднимайся и уходи, иначе мы заставим тебя уйти. Это запретная территория для всех, кроме военных и государственных служащих.       — Но всего одну монету, всего одной не хватает, уважаемые. Прошу, смилуйтесь... — старик даже не видел, как солдат замахнулся на него прикладом.       — Я сказал: прошёл прочь!       — Стойте! — внезапно выкрикнул Лоуренс, возвращаясь весь облитый и с полной флягой прохладной воды. — Господа солдаты, не нужно насилия.       — А ты ещё кто такой? — сплюнув, поинтересовался второй.       — Кучер я, извозчик вот этой самой повозки семьи юного господина, что из неё поглядывает. Пожалуйста, не бейте его, он сейчас уйдёт, честное слово, — доставая почти пустой мешочек, который являлся кошельком, Лоуренс двумя пальцами порылся в нём и нашёл единственную монету, которую показал двум солдатам. — А вот и монетка. Полагаю, конфликт исчерпан? — с улыбкой возлагая её в протянутые руки старика, кучер похлопал его по плечу, и тот с тысячами благодарностей поднялся с места и как можно быстрее удалился.       — И вот спрашивается — зачем? Он же явно местный пьянчуга, ради бутылки вина и детей собственных в бордель бы продал, — вскидывая ружьё на плечо, усмехнулся солдат.       — Вынужден с вами не согласиться, уважаемый. Я знаю всех «пьянчуг» в этом городе и готов вам с точностью заявить, что этот старик по местным заведениям не ходок, — с любезной улыбкой ответил Лоуренс.       — По заведениям-то, естественно, не ходок, куда такого пустят. Купит себе бурдюк дешёвого вина, напьётся где-нибудь в закоулке и на следующий день всё по новой, — строго разъяснил второй солдат.       — Пусть так. У каждого свои пороки в этом замкнутом грешном мире, — пожал плечами извозчик, после чего, не дожидаясь ответа, направился к карете.       Переглянувшись, солдаты вернулись на свой пост.       — А я-то думал, у тебя ни гроша за душой, — изумлённо заявил Нейтан.       — Юный господин, да будет вам известно, что за одну монету ни одного вина в этом городе не купишь, — доставая флягу, извозчик протянул её пассажиру.       — Так, может, у него заначка была, и всего монеты да не хватало, — тот отпил несколько глотков и передал обратно.       — Значит, я помог товарищу по несчастью, — улыбнулся Лоуренс и спрятал флягу за спину, закрепив её на ремень.       — Несчастью? Я-то думал, вино — твоё единственное счастье в этом мире.       — Вино, мой господин, всего лишь лекарство от несчастья. Только и всего.       Лоуренс поднялся на своё рабочее место, оставляя Нейтана размышлять, но он, впрочем, не стал этим заниматься.

* * *

      Прошло не меньше двух часов, когда дверцы кареты отворилась и в неё вошёл запыхавшийся Ордо, устало упав на сидения.       — Который час? — сразу спросил он, но Нейтан только отрицательно покачал головой в ответ. — А сколько меня не было?       — Часа два, не меньше.       — Чёрт, мы опаздываем, — Ордо уже хотел ударить по карете, но вспомнил, что не сообщил Лоуренсу следующее место назначения. — Ах, дьявол, я сейчас...       — Эй, Ордо, — резким голосом остановил его брат, — а где твой пиджак? Ты же в нём входил в здание штаба.       Тот глупо осмотрел себя, ударив ладонью по лбу:       — Ну что за день, — он в гневе раскинул руки в стороны. — Подожди, я сейчас вернусь.       Через открытую дверцу Нейтан наблюдал за тем, как брат вновь вошёл через ворота, где, пройдя через аллею, скрылся в главных дверях штаба. Нейтан скрупулёзно считал минуты, наблюдая за аллеей, прежде чем внезапный голос Ордо не послышался где-то с левой стороны кареты. Он отдавал приказ кучеру следовать на главные городские склады, после чего с пиджаком в руках забрался в карету, и та тронулась.       — Прости, братец. Сегодняшний день совершенно выбил меня из сил. Тимо, этот завтрак, да ещё и поминки... Забываюсь на каждом шагу, — обмахиваясь ладонью, он смотрел в никуда. — Как же здесь жарко.       — Конечно, Ордо, не переживай, — Нейтан льстиво улыбнулся, после чего, закинув ногу на ногу, скрестил руки на груди. — А не скажешь, чего это ты вошёл через парадный вход, а вышел через совершенно другой?       Ордо вдруг перевёл взгляд на неудовлетворённое, но в полной мере садистское лицо Нейтана.       — Так я… кое-куда ещё зашёл, выйдя с другой стороны штаба. Забыл кое-что прихватить, — незадачливо улыбнулся тот.       — Пиджак, вероятно? — усмехнулся Нейтан, не меняя положения и наблюдая за движениями собеседника и выражением его лица.       — Нет, пиджак я забыл в кабинете Фалькона. Там другое...       — И что же это могло быть? — приподнял брови Нейтан.       — Ну что за расспросы, братец? Я решил купить матери небольшой подарок, чтобы приободрить её. Сам же знаешь, вечером на неё нападает ещё большая хандра, — плавно ответил тот, приглаживая свой пиджак, висящий на предплечье.       — Ордо, — опустив голову, улыбнулся Нейтан, — в тебе есть две вещи, которые совершенно не гармонируют друг с другом. Во-первых, — он поднял указательный палец, — твоё умение лгать. Ты выдумываешь идиотские истории прямо на ходу, и самое удивительное, в них иногда хочется верить из жалости. А значит, из тебя выйдет отличный краснобай. Но вот то, что тебе мешает, — Нейтан согнул второй, средний палец, — так это невнимательность к мелочам, поскольку ты или не посмотрел перед своим, вероятно, вторым уходом в зеркало, или очень плохо стёр след от помады на своей левой щеке. И! — он внезапно поднял ладонь вверх, выпрямив все пальцы. — Это ещё полбеды. Помада — явление столь же редкое, что и духи. Мы оба знаем, как сложно её достать, а главное — как сложно произвести. Или, быть может, ты решил протестировать мамин подарок на себе? Если он всё ещё действительно мамин.       Ордо начал невольно тереть рукавом левую щёку, но всё ещё продолжал внимательно слушать изречения брата.       — Как и духами, помадой не пользуются даже в публичных домах для офицеров, тебе это известно из изречений отца во время обеда, когда он жаждет похвалиться ценностью собственных подарков матери. А теперь скажи мне, брат, ты...       — Да, — оставив щеку в покое, сразу ответил Ордо. Это было неожиданностью, поскольку сам Нейтан желал услышать ещё парочку глупых оправданий, прежде чем выведет брата на чистую воду, — да, Нейтан. А теперь, мой дорогой братец, — положив локти на колени, Ордо нагнулся вперёд, желая, чтобы тот услышал каждое его следующее слово, — хочешь ли ты, чтобы твоя жизнь превратилась в ад, или ты желаешь просто пользоваться деньгами нашего отца и жить спокойно?       Нейтан заранее предугадал подобный исход и успел вовремя найти ответ на поставленный вопрос.       — Предпочту второе, — опустив ладони на колено и выпрямив спину, ответил тот.       — В таком случае, тебе будет очень кстати иметь союзника в моём лице, братец, — Ордо улыбнулся уголками губ. — Или кто ещё, кроме матери, сможет так сильно повлиять на решение отца?       Нейтана пробрала дрожь. В первый раз он настолько сильно приблизился к тем вещам, которые называли «интригой». Вот он, зная секрет своего брата, мог в одночасье разрушить его личную и социальную жизнь. Но поверят ли ему? Второму сыну, не имевшему ни амбиций, ни стремлений? Пусть Ордо и не блистал умом и не был примером идеального торговца, но он показывал отчаянное стремление поскорее набраться опыта, а желание доказать дому свою пользу он уже исполнил, женившись на нелюбимой женщине. И даже обвинив его в измене, многого Нейтан сумел бы достичь? Начал бы кто расследование? Даже если некий отчаянный сыщик и принялся за дело, Эмрих бы разом перекупил его, не желая никаких лишних сплетней, поскольку смерть сына уже сказалась негативным образом на репутации дома Страус. И если спустя всего полгода Нейтан заявит ещё и об измене собственного брата своей законной жене, тогда расправа грозит не только Ордо, но и Нейтану, человеку, так любящему идти наперекор своей семьи.       — Ты так сильно боишься за свою шкуру? — Нейтан решил пойти ва-банк. Всё или ничего. Это не соответствовало его привычной логике ведения диалогов, но здесь, с человеком, которого он знал, он решил поиграть немного подольше.       — Попридержи язык, сопляк, — вдруг серьёзно и внятно ответил Ордо. — Не тебе меня учить жизни, ты понял? Или ты думаешь, ты единственный, кого Тимо навещал по вечерам?       Когда Нейтан услышал подобный вопрос, внутри всё разом сжалось в один маленький, беззащитный комок. Его уверенность в лидировании в диалоге пошатнулась. Тимо...       — Да-да, и не смотри на меня так, я всё знаю. О ваших настоящих отношениях с Марией, о том, что они из себя представляют на самом деле, — настала пора Ордо возложить ногу на ногу.       «Тимо...»       — Или когда он приходил ко мне, рассказывая о том, как сильно хочет овладеть приводом. Он описывал всё чересчур красочно и реалистично, так, словно сам уже пользовался устройством. Но мы оба понимаем, что мальчишка в его возрасте и знать ничего не мог о подобном. А значит, он пересказывал твои истории. Ну, когда отец обнаружил и выпорол тебя после твоих кувырков по деревьям.       Нейтан крепко сжал кулаки, вернув ноги в нормальное положение.       — Ты ошибаешься, — солгал Нейтан с каменным выражением лица, — дядя Питс рассказывал нам много историй о ремесле разведчика. И я прекратил занятия с УПМ после падения.       — В самом деле? Тогда почему его рассказы с каждым разом подпитывались всё новыми деталями?       С каждым вопросом Ордо давил всё сильнее. Он больше не был тем простым, несмышлёным и мало соображающим простаком, каким Нейтан представлял его себе. Он как кукловод, скрывавшийся всё время за кулисами, сейчас вышел на сцену, чтобы снять маску и поклониться своему единственному зрителю, который не пребывал в восторге и не аплодировал мастерской игре актёра.       — Ты хочешь обвинить меня в том, чего я не совершал, даже не задумавшись, что в нашей семье есть человек, имеющий непосредственную связь с УПМ и маневрированием, — Нейтану приходилось лгать до конца, другого выхода не оставалось, но самоконтроль постепенно утрачивался, и он становился более открытым для словесных контратак.       — Дядюшка? Возможно. Но не он ли являлся первым человеком, который никогда не хотел, чтобы Тимо пошёл в армию? Разве он никогда не просил тебя отговорить его от подобной затеи? Меня вот упрашивал практически на коленях, — властно усмехнулся Ордо.       «Значит, вот она — правда. Тогда на приёме дядя хотел попросить меня именно об этом — отговорить брата от вступления в ряды солдат. Но почему он не сказал мне? Почему не решился? Тимо... как ты...»       — Ты заблуждаешься, и у тебя попросту не имеется ни одного факта, подтверждающего твои догадки, — всё или ничего.       — Даже если так, — своевременно заметил Ордо. — Может, хочешь поговорить о твоём вынужденном бракосочетании с Марией? Или думаешь, я о нём не знаю? Ох, поверь, братец, в подробностях. Ты ведь так сильно желаешь, чтобы тебя оставили в покое, что даже готов прикрыться ею, готов принять её, чтобы после отвергнуть. Или я не прав? Поправь меня, если что не так. Может, Тимо научился лгать, беря пример с тебя, и сумел заговорить мне зубы. Давай, Нейтан, скажи мне, чего ты жаждешь от свадьбы с Марией?       «Тимо... как ты мог...» — шокированный событиями, он не нашёл слов для ответа, что позволило Ордо мгновенно продолжить атаку. Цепи внутренней клетки громко лязгнули.       — Поэтому знай, даже если ты сдашь меня, я сделаю всё, чтобы ты сполна получил то «наслаждение», которое испытываю я, женившись на этой простодушной дуре. Да Эми в разы умнее её, пусть и вышла из семьи простолюдинов, но зато она говорит о таких вещах, о которых моей жене никогда и в голову не приходило завести разговор. Лэя жаждет только выживания своего рода, хочет, чтобы у нас родился ребёнок, который вберёт в себя историю обеих семей. Но мне плевать на её семью. Мне важна только наша собственная. И если мой ребёнок от Эми родится с интеллектом, хоть наполовину равным материнскому, и её видением мира, он станет лучшим из семейства Страус, во много раз превосходящим отца, нас с тобой и даже Тимо.       — Вечно этот Тимо! Словно, чтобы стать значимой фигурой, достаточно только умереть, и все вокруг начнут превозносить тебя! — громко закричал Нейтан. — Плевал я на твои похождения по бабам! Только Марию оставьте в покое! Она ни в чём не виновата! — мысленно уже окружив себя воображаемыми приставами и полицейскими, он поднялся с места. — Только её не обвиняйте! Всё я, это всё я! — Нейтан протянул две сжатые кисти вперёд. — Я виноват! Только я! Не она! Оставьте её!       Нейтан сознательно понимал, что если Тимо рассказывал всё не только ему, но ещё и своему старшему брату, значит, Ордо знал, что Мария была в ту ночь рядом, и вместе с Нейтаном они наблюдали за всем происходящим, случившимся по вине среднего из братьев Страусов, из-за его невнимательности и простодушия. В таком случае требовалось сохранить неприкосновенность Марии. Это всё, что он мог сделать в подобной ситуации, если не найдёт общего языка с братом. Механизм переключился. Река потекла по неправильному руслу. Он слишком поздно понял, как далеко зашёл, насколько сильно заигрался со змеёй, которая внезапно решилась ответить укусом. И вот яд постепенно разливался по всему телу, вызывая смертельный, панический испуг перед неизведанным. Каждый участок кожи нынче выделял несравнимый объём пота, который уже давно пропитал всё его одеяние.       — Нейтан, — Ордо опешил от всего происходящего, не сразу находя верных слов для ответа. — Зачем ты... нет, постой. Ты обвиняешь себя в смерти Тимо? Думаешь, он из-за твоих рассказов решил пойти испробовать УПМ отца?       «Он… пошёл… испробовать… — думал про себя Нейтан. — Что я несу? Что я только что сказал? Ордо никогда не мог узнать, что мы были в тот момент вместе, ведь Тимо на протяжении всего времени был со мной, вплоть до кончины. Он не успел ему ничего рассказать, не мог, а значит, я... Господи, что я наделал...»       Нейтан поник головой, кончиками пальцев крепко сжимая веки. Но затем неожиданно ощутил на плечах посторонние ладони, принадлежавшие только одному находившемуся в повозке человеку.       — Нейтан, послушай меня. Каждый из нас выбирает свой путь и, следуя ему, рано или поздно расплачивается за собственный выбор. Тимо выбрал свой, и вот что ему пришлось отдать взамен. Я изменяю своей жене с девушкой, которую искренне люблю, и я понимаю, что рано или поздно мне тоже придётся расплачиваться за содеянное, — Ордо сильнее сжал плечи Нейтана. — Но я вижу, что тебе уже приходиться платить. Своими рассказами ты побудил Тимо воспользоваться УПМ, и сейчас ты чувствуешь смертельную вину. Я могу понять, насколько она тяжела для тебя, потому что знаю одно — если ты расскажешь другим о моей измене, мне придётся пройти через то же самое. Того не желая, я морально убью человека, который любит меня, но которого не люблю я. Спроси самого себя, хочешь ли ты подобных мучений для своего родного брата?       Тогда Нейтан уже не помнил, чего изначально хотел добиться от заведённого конфликта. Прошло ещё несколько минут, прежде чем он полностью пришёл в себя, но взгляд оставался поникшим и пустым. Затем они заключили братскую сделку, пообещав друг другу, что забудут этот диалог и больше никогда к нему не вернутся. Ордо дал слово, что не будет препятствовать личным амбициям и желаниям Нейтана до момента, пока они не коснутся всей семьи в целом. Со своей стороны Нейтан пообещал, что никому никогда не расскажет об измене брата и нисколько не будет лезть в его личную жизнь. Диалог, начавшийся по инициативе Нейтана, мог закончиться для него полнейшим крахом, но адекватность и понимание ситуации Ордо позволили заключить между ними мир. На время или на веки вечные.

* * *

      Сделка у складов прошла без участия Нейтана. Ордо разрешил ему оставаться в карете. Все своё время он посвятил поиску ошибок в общении с Тимо, но не смог самостоятельно найти ответ на вопрос: «Чего именно ему не хватало рядом с Нейтаном?»       «Понимания? — думал про себя Нейтан. — Я всегда с уважением относился к его желанию стать разведчиком. Может, интереса? Но я в подробностях рассказывал ему всё без утайки, иногда даже включая фантазию и прибавляя некоторые специфичные описания собственных ощущений от использования привода. Тогда, быть может, доверия? Невозможно. Я всегда полностью доверял Тимо, и в отражении его глаз видел взаимное уважение и доверие к себе».       Нейтан постарался успокоиться и трезво взглянуть на всё происходящее.       «Получается, Тимо был простым трепачом? Но почему тогда он рассказывал обо всём только Ордо? Какие у них были отношения? Об этом мне ничего не известно. Я всегда наивно полагал, что Тимо относится к нему чересчур брезгливо, даже побаивается, что неудивительно. Что же ты нашёл в нём, братец? Что ты увидел в нём, чего не смог разглядеть я?..»

* * *

      

Три года назад. Поместье семьи Страус

      В тот вечер Тимо сидел в своей комнате, поджав под себя колени. Его красные щёки опухли от слёз, которые раз за разом проступали из-под век, но которые он старался вовремя вытереть. Тогда он вёл себя тише воды ниже травы, хотя на душе его был поток нескончаемой тревоги и волнений за старшего брата. Когда утром обнаружилось, что Нейтана нет в его комнате, отец в экстренном порядке сформировал поисковой отряд, в который Тимо не взяли из-за возраста. И вот спустя часы поисков Дитрих, главный лакей семьи, принёс полуживого Нейтана в поместье. Приказом Эмриха были вызваны лучшие городские лекари из Хлорбы. Несколько часов они провели в закрытом помещении, стараясь привести Нейтана в чувства, а заключительный диагноз объявили только под вечер. Но Тимо не мог ничего о нём знать, поскольку ему строго запретили приближаться к комнате, где лежал пациент. Так парнишка, не находивший покоя в переживаниях за брата, провёл целый день в слезах, не зная, что же происходит за дверью. Но когда солнце наполовину зашло за горизонт, в дверь постучались. Тимо ещё раз вытер щёки и как можно скорее открыл дверь, обнаружив на пороге второго брата — Ордо.       — Не спишь? — поинтересовался он с улыбкой на лице.       — Как я могу спать, зная, что случилось с Нейтаном? — пропуская брата в свою комнату, Тимо плотно запер за ним входную дверь, наваливаясь на неё своими небольшими ручонками.       — А ты не знаешь, что с ним? — усаживаясь за письменный стол, приподнял левую бровь Ордо.       — Я слышал от служанок, — он быстро вернулся на свою кровать. — Говорят, что он пошёл охотиться на какого-то зверя и...       — Какая чушь! — рассмеялся Ордо, — Нейтан и охота. Ты хоть раз замечал, с каким выражением лица он шёл со мной и отцом на охоту? Да он мало того, что ничего в ней не смыслит, так ещё и ненавидит её. К слову, второе вытекает из первого, — забавным голосом произнёс тот.       — Тогда что?! — не выдержал младший. — И как он себя чувствует?! Раз ты так спокойно об этом говоришь, то...       — Да, — кивнул Ордо, — можешь не переживать. С ним всё в порядке. Ну... в некотором смысле. Отлежится месяц-другой, пока кости не срастутся, и будет как новенький. Так сказали врачи.       — Слава богу! — внезапно вскрикнул Тимо. — Я же... я же думал... — искры снова выстрелили из глаз, но он попытался быстро стереть слёзы солёным рукавом. — Но кто его так отделал? Что за зверь способен на такое? Олень? Кабан?       — Он сам, — ухмыляясь во все зубы, ответил Ордо, — Ни на какую охоту он не ходил. И никакое зверьё он не встретил, что, к слову, огромная удача, ибо в его положении он бы никак не смог противиться. Всё гораздо проще. Ты ведь знаешь, что отец хранит у себя в кабинете рабочий экземпляр устройства пространственного маневрирования?       Комок подкатил к горлу Тимо, не давая возможности сразу ответить, а только выбивая новые искры из глаз, отчего тот только кивнул, а Ордо сразу продолжил.       — Чёрт его знает зачем, но вот он его как-то выкрал, а отец, видимо, забыл выпустить весь газ из устройства, и когда Нейтан нажал на гашетку, пуф-ф-ф, — он стремительно выпрямил правую руку. — Метнулся он вверх, словно птица. А поскольку наш братец навряд ли читал правила безопасности к приводу, то сразу за это и поплатился, после своего непродолжительного полёта упав на землю и переломав себе добрый десяток костей. Но врачи говорят, что всё должно зажить, да и никакой инфекции он не подцепил, пусть и пролежал всю ночь в лесу.       Тогда Тимо больше не смог сдерживать душевные порывы и слёзы, ручьём потёкшие по щекам. Припав к подушке, он громко заплакал, приводя старшего в полное замешательство.       — Тими, ты чего? — сорвался тот с места, подходя к кровати, припав на одно колено.       — Это я! — сквозь подушку жалко повторял мальчик. — Это я, я! Это всё я! Это он из-за меня!       — Спокойно, братик, — Ордо нежно погладил его пепельные волосы. — Ты ни в чём не виноват. Ты же...       — Виноват! Виноват! Всё я! Когда дядя Питс приезжал... приезжал на прошлой неделе... я просил рассказать... как это, летать с УПМ... как это, не чувствовать землю под ногами... парить в облаках... — Тимо перевёл дух, сильно заикаясь. — А он не ответил, сказал... что придёт время, и сам пойму... а я... я... я у Нейтана спросил. Думал, он знает... думал, он понял... А он сказал, что знает... что знает, но потом... потом мне расскажет... потом. Я не знал, когда потом... не знал...       — Братик… — понимая мотивы Нейтана, Ордо ещё нежнее стал поглаживать волосы младшего брата.       — А я... каждый день, каждый день просил рассказать, как это... летать... Я думал, братец знает... думал, он всё знает, а он не знал... не знал... но решил узнать... из-за меня, из-за меня...       Тимо совсем раскис, выплакивая в подушку все чувства, накопившиеся за день. Он уже не раз рассматривал в голове подобный вариант, но отказывался ему верить, находя десятки оправданий. А теперь, зная всю правду, ему оставалось только принять её с огромным грузом на сердце.       — Ах, Тимо, — Ордо мнимо улыбнулся, спустив ладонь с макушки на плечо. — Тебе не стоит переживать. Потому что я понимаю тебя.       — П-понимаешь? — заплаканным голосом переспросил Тимо, оторвавшись от своего объекта для слёз и повернув голову к брату.       — Конечно. Ты ведь просто стремился расширить свой кругозор. И когда дядя не дал тебе должных ответов, ты начал искать их у другого человека, наиболее к тебе приближённому. А он в свою очередь не хотел разочаровывать тебя, поэтому и решился самостоятельно ощутить всё, чтобы потом рассказать тебе, каково это, — обхватывая за плечи, Ордо приподнял Тимо и легонько обнял, прижимая к себе, — Спасибо, что ты рассказал мне обо всём. Я так злился на Нейтана за то, что он сделал. Но теперь, узнав всю правду...       — Ты злишься на меня, да? — сквозь всхлипы молвил Тимо.       — Нет! Конечно нет. Теперь мне вовсе не на кого злиться. Ты ведь не просил его украсть УПМ и проверить его в действии. Нейтан сам решился на такой глупый поступок ради тебя, но сделал это совершенно неправильно, за что и поплатился. Поэтому, Тимо, извлеки из этого важный урок. Если ты хочешь что-либо узнать, спрашивай у тех людей, которые знают, о чём говорят. А если слов будет недостаточно, дождись момента, когда сам сможешь всё познать. Но не спеши жить, дорогой братец. Научись терпению, и тогда ты станешь самым лучшим разведчиком королевства, а затем, быть может, даже самим командующим.       Ордо быстро осознал, как младший при его словах и объятиях начал постепенно успокаиваться, потому решил незамедлительно продолжить словесную профилактику.       — Ты только представь, а? Тимо Страус — командующий Разведкорпусом Человечества. Только подумай, как отец и мать будут гордиться тобой? А я? А Нейтан? Ты станешь самой яркой звездой, надеждой человечества, его символом свободы. В тебе уже сейчас зарождается истинный потенциал. Я не могу им овладеть, во мне течёт кровь торговца, как и Нейтану, мне суждено стать подобным своему отцу. Но вспомни дядю Питса. Один из самых выдающихся разведчиков нашего времени. А тебе суждено не только стать таким, как он, но и превзойти его, — он внезапно усмехнулся. — Даже сейчас, наблюдая за твоими порывами, я в этом уверен.       Наконец, Тимо вовсе перестал плакать, в ответ крепко обняв брата, впервые услышав от кого-либо столь желанные и искренние слова понимания. И узнав, что некто верит в него больше, чем он сам, Тимо уже не имел никакого права ответить холодным отрицанием или непринятием подобного отношения. Потому что Ордо ничем не жертвовал. Он говорил, потому что верил в своего младшего брата и хотел его успокоить в столь мрачный день, за который Тимо пережил больше, чем следовало в его годы. И ни мать, ни отец не решились проведать его первыми, даже после постановки диагноза. Только он — Ордо, старший брат, которого Тимо впервые раскрыл для себя сегодня и к которому за недолгий срок выздоровления Нейтана привязался не меньше, чем к самому больному. Разумеется, мотивы Нейтана для использования УПМ остались в строжайшем секрете между ними, но это не помешало Ордо ежедневно навещать брата, справляясь о его делах, и пусть ненадолго, но заменить ему Нейтана. И даже тогда, когда тот полностью поправился и в подробностях рассказал Тимо историю своего первого полёта, он не вычеркнул Ордо из своей жизни. Не потому, что не мог. Просто уже не хотел.