От дружбы до любви шесть дней

      - Чувство юмора у тебя уродское, - только и смог выдавить Юрка.       Ну охуеть теперь. Ну вот почему от этой шуточки теперь колени в желе? Потому что глаза синющие напротив смеются? Или потому, что в голове настойчиво бьется: «в каждой шутке только доля шутки»?       - А у тебя штаны дебильные, - вернул комплимент Никифоров. – Запомни, Юрочка, встречают по одежке…       - А потом идут нахуй, - с нажимом закончил за Виктора Юра. Видимо, слишком громко. В их с Виктором сторону начали оглядываться. Плисецкий понял это и стух.       - Тише, тише, - и почему белозубую улыбку хочет стереть с ухмыляющегося ебала? Юра молчит, только сцепляет зубы. Зачем он согласился? Знал же, что не избежать очередных подъебов по поводу и без.       А все потому, что Виктор, мать его, Никифоров. Отказать ему невозможно. Пятикратный чемпион белозубости, золотая медаль изящества, слоновья лепешка язвительности. О-ча-ро-ва-тель-но-е сочетание. И в это сочетание угораздило вляпаться. Сиди теперь, пожинай плоды, лови шутеечки, а потом провожай его танцующий в закат шаг голодным взглядом.       Юра уселся на диванчике, максимально далеко от Виктора. Хотелось совершенно не того.       Никифоров же развалился, как король. Выудил из кармана пиджака черную тонкую пачку.       - Теперь у тебя на меня компромат, - подмигнул он, вытаскивая пижонскую тонкую сигарету и неуловимым движением подкуривая. Затянулся, блаженно выдохнул дым в потолок, слегка прищурился довольно:       - Не сдавай. Мы же друзья, как-никак.       Юра пожал плечами, мол, ему по барабану. Он старательно не смотрел в сторону тонких пальцев, держащих сигарету так, словно только для этого и созданных.       Виктор еще раз картинно затянулся, посверкивая оранжевым угольком. Выдохнул, обдавая густым ментоловым дымом:       - Чего же ты такой неласковый, а, Юр? Я тебя резать не собираюсь. Не хотел идти со мной, так бы и сказал, - при этих словах он враз помрачнел, хмуря идеальный лоб.       Стряхнул сигарету в пепельницу и внимательно уставился на Плисецкого. – У тебя все нормально?       И руку свою блядски узкую и холеную, на плечо положил. Юру как молнией прошибло.       - Все заебись, - отрывисто пробормотал он и застыл, как статуэтка на дедовой полке – Виктор переместил ладонь, потрепал его за затылок, вызвав мелкую дрожь.       Юра мотнул головой, как бы отстраняясь:       - Че ты ко мне лезешь, дебил? Всех фанаток отпугнешь.       - А может, ну их, фанаток, - заулыбался Никифоров и приобнял доверительно, – они всегда свеженькие, а мы с тобой, как ни крути, сколько лет вместе мотаем. Шесть? Семь? Я тебя еще сопляком помню, во-о-от та…       И осекся – Плисецкий резко встал, задел рукавом куртки пепельницу, выругался так, что у приличной парочки рядом уши отвалиться должны были бы. Виктор укоризненно посмотрел на него, но Юра не дал тому ничего сказать.       - Так какого хера ты комедию ломаешь? Нахуя тебе пиздюк?!       - Юра?       - Хули ты со мной носишься?!       И вылетел, как ошпаренный. Пусть посетители что хотят думают. Что нервы не выдерживают от концентрации чемпионистости вокруг.       - Стой, ненормальный! – вскочил Никифоров следом, но его задержал официант, которому Виктор уже успел заказать чай. Пока он искал карту и натягивал пальто, Плисецкого уже и след простыл.       Выбежав из горящих неоновым холодным светом помещения, Юрка кинулся к месту спасения всех страждущих душ – к старой доброй вывеске ядреного желто-красного цвета. Наплевав на режим, заказал себе чизбургер и большую колу, сел у окна и нахохлился, кляня себя почем свет стоит за истерику. На звонок не ответил, даже не взглянул на экран. Знал, кто его ищет. Не знал только, на кой хер он, Юрка, ему сдался.       - Если так не хотелось на Триера идти, сказал бы сразу, - на стул рядом мягко опустился вездесущий Никифоров. Нашел-таки.       Юра ничего не ответил, только скосил на него глаза и убрал ноги с подножки.       - Я так понимаю, у нас будет разговор, - выражения лица Виктора не было видно из-за ниспадающей на глаза челки, - я возьму и себе чего-нибудь пожевать. Пусть у нас сегодня будет праздник живота.       И снова улыбка. Во все тридцать два или сколько там у него. И глаза синющие, такие, что впору утопиться в стакане с колой, чтобы не упасть.       - Не сбежишь?       - Сильно надо.       - Вот и славно. За Ларса я не в обиде. Он довольно нудный. Так что мы по любому в выигрыше.       - Вали уже.       Дай хотя бы минуту передохнуть от тебя. От твоего парфюма и от твоей невозмутимости. Не человек, а скала.       - Сто лет тут не ел, - Никифоров вернулся быстро. Слишком быстро для воспаленного Юркиного сознания. Уселся, развернул теплый гамбургер и с аппетитом вгрызся.       Блять. Чтобы на шатающемся стуле и с грошовой булкой в руке выглядеть как с обложки журнала, надо родиться Виктором Никифоровым.       Поели молча. Виктор аккуратно вытер руки салфеткой, невозмутимо схватил Юркину колу и присосался.       - Че расселся. Пойдем.       - Ну пойдем, - кивнул Никифоров.       И вышел из кафе, игнорируя офигевшие взгляды людей, явно узнававших звезду и не понимающих, что он тут забыл. Благо, с автографами не приставали. Может, это Юрка своими нервами так фонил. А может… а хуй его знает.       - Ну что, дружок, - помолчав какое-то время, заговорил Виктор, идя с Плисецким почти нога в ногу, - скажешь, что за муха тебя укусила?       - Не скажу.       - Дай угадаю, - и голову свою наклонил набок, так, что челка в свете ночных фонарей аж заблестела. Весь такой сиятельный, как сахарная пудра.       - Катаемся мы вместе, так что, прессуй тебя Яков, я бы знал. Тогда… девушка? – предположил Виктор.       Юра усмехнулся и покачал головой.       - Парень? – на той же ноте. А у Плисецкого внутри как все смерзлось. Парень? Как он..? Что?       Смятение не укрылось от синих глаз.       - Ясно, - тон посерьезнел, Виктор кивнул. – Тут, Юра, нет никаких проблем. Совсем никаких, - повторил он, видя, как вскинулся Плисецкий. – Я знаю, что ты сейчас мне скажешь. Все знаю. Плавал. Не смотри ты на меня так. Да, у меня были отношения с мужчинами. Так что все твои проблемы знаю наизусть.       Ничего ты не знаешь, Джон Сноу.       - Пойдем, сядем, - указал он рукой на лавочку, стоящую чуть поодаль. Юра тяжело поплелся следом за ним, хотя внутри все скрипело на манер мельничного колеса. У Виктора были отношения с мужчинами? У Виктора, мать его?!       - Я закурю, ты не против? – немного нервно спросил Никифоров. И увидел, как смотрит на пачку Юра.       - Дай и мне тогда одну, - слегка запинаясь, попросил Плисецкий.       Виктор выудил одну и подал ее парню.       - Не мне тебе говорить, что это плохо. Но уж лучше со мной, чем с кем-то?       От двусмысленности фразы у Юры задрожали пальцы. Кто бы ему сказал неделю назад, что он вот так запросто будет сидеть вечером на скамейке в чьем-то дворе и курить вместе с Никифоровым – он бы заржал и посоветовать прекратить принимать вещества. А тут вон оно как вышло.       - Сигареты, Юрочка – это социальный рычаг. Нигде ты столько интересного не услышишь, как на курилке. И самый молчаливый сноб расскажет тебе всю подноготную. Не думай, это я не рекламирую. Сам редко балуюсь, режим и все такое. Сам знаешь.       Юра знал. Но слышать хотел не это.       - Рассказывай, свет мой, - Никифоров повернулся вполоборота, пристально всмотрелся в лицо Плисецкому. – Давно?       Контекст был ясен, как тот хрен.       - Давно.       Года полтора. А сигарета горчила. У Юры дрожали пальцы и сердце бултыхалось, как помидоры в дедушкиной склянке.       - Ты только себя не вини. Это нормально.       - Знаю я.       - Знать-то ты можешь, главное – правильно думать, - раздельно произнес Никифоров. Видно, ему самому разговор давался ой как нелегко.       - А ты сам? Как же все твои модельки? И эта… Лена?       Виктор поморщился.       - Лены уже нет.       - Померла? – хохотнул Юра. И осекся, поймав взгляд синих глаз.       - Мы любим не девушек или парней, а людей. Абсолютно все равно, каким набором хромосом обладает человек. Главное – что у него в душе. Было бы странно, если бы мы влюблялись в гениталии, не так ли?       Юра сдулся. Вроде такое простое объяснение, что он сам не раз читал в интернете, а услышать его от Никифорова оказалось жизненно важным. Плисецкий сам не осознавал раньше, насколько.       - Это Отабек?       - Иди нахуй! – взвыл Юра. Заебали уже, их паровать.       - Ладно, ладно. Я так понимаю, ты мне не скажешь.       Ага, как же. Сказать – это ты, Витенька. И сразу на во-о-он то шоссе, авось собьют.       - Эх, Юрка, - как-то непонятно вздохнул Никифоров и приобнял его за плечо, тряхнул, как щенка. – Вот мы с тобой и в этом одинаковые оказались. Ты, я так понимаю, еще никому не говорил?       - Только Миле, - покачал головой он. И закашлялся, поперхнувшись дымом из уже сгоревшего фильтра. Виктор подсел еще ближе, похлопал по спине и свободной рукой выудил сгоревшую сигарету из Юркиных замерзших пальцев, выбросил в урну. От прикосновения у Плисецкого потемнело в голове. Все, что он видел перед собой – глаза Никифорова, челку Никифорова, никифоровские тонкие бледные губы. И он потянулся за этими губами, как утопающий за соломинкой, прижался, вдыхая изумленный вздох Виктора. Секунда, может, две. Виктор отпрянул, глядя испуганными глазами, держа лицо Юрки в прохладных, пахнущих дымом ладонях.       - Ты мне нравишься.       Зеленые глаза слезились, в них сквозила мольба и отчаяние. Миг – и это сменилось шоком от совершенного и сказанного. Еще миг – и Плисецкий кулем свалился с лавочки, теряя наушники, и побежал.       Виктор вскочил, но бежать следом передумал. Он не знал, что собирается сделать, и весь словарный запас великого и могучего схлопнулся в точку. В пустой голове остался только образ зеленых глаз и ощущение горячих губ.       Горечь ментоловых сигарет проникала в самое сердце.