От дружбы до любви шесть дней

      Окей, гугл, что делать, если в тебя влюбился пятнадцатилетний подросток?       Ответ выдается сразу – понять, простить, объяснить, не обижать.       Окей, гугл, что делать, если ты, немного подумав, как бы и не видишь проблемы?       Ответ рвет душу – лечиться и забыть.       Окей, гугл. Просто окей.       В свои пятнадцать Витя катался и завоевывал призы для русской сборной. В семнадцать, как любой правоверный парень, познал радости плотских утех. С девушкой, разумеется. В двадцать понял, что девушками его вкусы не ограничиваются. В двадцать один осознал, что свои предпочтения лучше не афишировать, по крайней мере в России. К двадцати шести научился смеяться над папарацци и разыгрывать комедию гейского брака на пару с Юри. А в двадцать семь – получите, распишитесь. Драма настигла. И какая драма. Белобрысая королева драмы по имени Плисецкий Юра. Сказал, как обрубил. «Ты мне нравишься». И целоваться полез. И как полез, подлец. Засосал по самые не могу, так, что захотелось продолжения. А в продолжении – ничего хорошего. Сплошная головная боль и статья.       А Виктору сейчас в идеале бутылку водки и – нахуй с горизонта фигурного катания. Потому что в душе полнейший раздрай. С таким не катаются.       В сборной только ленивый не проходился танком по их с Плисецким дружбе. Шуточки про старческий маразм Никифорова, про впадание в детство были такой же рутиной, как ежедневная растяжка и матерно-поэтичные указания Якова, как правильно выходить из пируэтов.       А Виктору доставляла их дружба. Пока Юрка не ощетинился и не стал выстраивать стену из льда, который по умолчанию должен был быть только под лезвиями коньков. Никифорову всегда казалось, что парнишка вырос и нашел себе более подходящих друзей. А оказалось, что он просто вырос. И проблемы вместе с ним тоже. Оперились, вытянулись, стали соблазнять прогибами и тесными концертными костюмами.       То, что Виктор стал слишком внимательно следить за рисунком проката, он списывал на профдеформацию тренера. То, что он запоминал при этом каждое движение худой мальчишеской ноги – на стремление помочь другу. А то, что иногда ему снилось то, что сниться не должно – на спермотоксикоз и естественный принцип замещения. Типа, если девушка ебет мозг, то вполне логично, что тебе начинает сниться парень, благо ты бисексуален. А тот факт, что снится партнер по ледовой арене – ну что ж, наши сны всего лишь отражение действительности, и сонный мозг тупо обрабатывает информацию, выуживая файлы из самых близлежащих ящичков. Объяснения выходили вполне стройные и склеивались, как детский гербарий. А вчерашние события ледяным ветром разметали всю аккуратненькую стопочку у Никифорова в голове.       Пятнадцатилетнее недоразумение. Сбежал в ночь, как в дешевых мелодрамах. И наушники посеял. А вдобавок не пришел на тренировку. Яков рвал и метал, Виктору пришлось вступиться, что, мол, куда-то Юрка с дедом рванул. А сам в перерыве оборвал телефон, потому что одна белобрысая проблема не брала трубку. Боялся.       Сам Виктор тоже боялся. Что он скажет, когда Юра подойдет к телефону? Он, как взрослый, должен взять ситуацию в свои руки. Разложить по полочкам, держать дистанцию, помочь Юре преодолеть первую – если она первая – влюбленность. Да даже если вторая или третья, он должен это все обрубить. Должен. Но хочет ли он?       Перед глазами все еще всплывал вчерашний вечер, а точнее, его окончание. Порывистое признание, схваченный поцелуй. Закон гласит, что такое не должно нравиться. А вот нравилось, и все тут.       Весь день пошел как коту под хвост. Яков махнул рукой, Мила сочувственно надула губки, а Лидия величественно повела сигаретой в длинном мундштуке – даже времени на мимику тратить не захотела. Ну и пусть. Все мысли застряли на одном тонком веретене по имени Юра Плисецкий. И чтобы этот клубок распутать, Виктор решил отправиться к нему. Все-таки надо было расставить все точки над Ё. Хотя бы не ломать жизнь подростку. Он, Виктор – то еще ладно. А с Юркой надо было поговорить и образумить. Что делать, если пацан не пожелает его слушать, Никифоров не думал. В ту сторону вела очень узкая зарешеченная дверца, открывать которую было боязно. Поэтому он и не открывал. К дому, где жил Юрка с Николаем, Виктор подъехал ближе к вечеру. Он все надеялся, что мозг что-то подскажет, например, как лучше сказать, или как себя вести в принципе, но комок серых извилин откланялся и свалил в туман. Ничего лучше, как действовать по наитию, не оставалось.       Во дворе дома он заметил знакомую фигуру в кожаных штанах и неизменной сине-белой толстовке. Никифоров выскочил из автомобиля и позвал Плисецкого, но тот, только завидев его, пулей рванул в подъезд, только и видали. Детский сад. Вечно бегать же не получится.       Виктор прошел в дом, поднялся на второй этаж, позвонил в видавший виды дверной звонок. Дверь открылась почти сразу.       - Кто та… а, Витенька, здравствуй, - тепло улыбнулся Николай, одетый в теплый домашний халат. – А Юрочка только-только тебе навстречу вышел.       - Мне? Навстречу? – опешил Виктор.       - Ну вы на какой-то фильм собирались.       - А. Да, конечно. Разминулись, наверное, - не сразу сориентировался Виктор, - я побегу, может, нагоню еще.       - Беги, конечно. И отдай этому сорванцу перчатки, он забыл.       Виктор машинально схватил протянутые перчатки с оскаленным тигром на тыльной стороне и попрощался с Николаем, спустился вниз на один пролет. Куда подевался Юрка? Никифоров не видел, как он проходил мимо. Значит, вариант один – этот идиот стоит где-то на верхних этажах или полез на крышу. Выждав пару минут, мужчина легко взбежал наверх. Плисецкого нигде не было. Все-таки крыша.       Окей, гугл, почему с каждым пролетом сердце бьется все сильней? У спортсменов так не бывает.       Дверь на крышу была обычной, грязной и ржавой. Почему-то на ней не было замка и открывалась она только наполовину. Никифоров протиснулся, стараясь не замарать пальто и вышел на продуваемую зимним московским ветром крышу. Тут и там валялись окурки и пустые бутылки. Похоже, крыша стала в своем роде прибежищем мятущихся душ. Хорошо, что не последним. Эту мысль Никифоров сразу же прогнал.       Искомый субъект нашелся сразу. Плисецкий не прятался. Увидев Виктора, только нахмурился и отвел взгляд.       - Чего дедушке врешь? – вместо приветствия Никифоров отвесил легкий подзатыльник. Юрка перехватил руку, но, взглянув Виктору в лицо, сразу же отпустил и спрятал сжатые в кулаки руки в карманы толстовки.       - Молчишь и убегаешь. Гусары так не поступают, - легко обронил Виктор, облокачиваясь на бетонный парапет.       - Иди в пизду со своими нравоучениями.       - О, он умеет разговаривать!       - Хуяривать.       - И даже лексически редуплицировать, - почему-то Виктора потянуло на юморок. Такой себе юморок, на троечку с минусом.       - Нахуя приперся?       - К тебе. Мы же в кино собирались.       - А что я деду должен был сказать? – надрывно рявкнул Юра. – Что мы поцеловались и я теперь тебя видеть не могу?!       О как. Прорвало плотину.       - Не «мы поцеловались», а ты меня.       - Ну пусть так. А тебе так противно стало?! Ты… ты…       Твою мать, да у него же сейчас истерика начнется.       - Не противно, - Виктор одним плавным движением перетек от парапета и стал напротив Юрки, склонился над ним, упершись руками в холодный бетон. – Юр.       - М, - жалобно, почти плаксиво.       - Ты же понимаешь…       - Ой, бля, не могу, выруби это нахуй. Пожалуйста. Не надо меня жалеть, Вить. Если хочешь – забудем. Можешь больше со мной не разговаривать. Я, блять, могу даже Якова попросить, чтоб он тренировки мои перенес, если тебе со мной в одно время тяжко. Да хоть и из сборной уйти. Нахуй это все, - выпалил на одном дыхании и столкнулся с серьезными глазами Виктора. Осекся, открыл рот.       - Ох Юрка, я с тобой поседею. А и хер с ним, все равно не видно будет, - нервно хохотнул Виктор и принялся машинально шарить по карманам пальто в поисках сигарет. Нашел. А вот зажигалки не было, только откуда-то сгенерировавшийся коробок спичек.       - И не смотри. Курить не дам, - увидел он взгляд Плисецкого.       - Тогда просто дай, - последовал ответ.       - Кури, пожалуйста.       Лучше кури. Потому что хуй знает, куда это все ведет.       - Блять! – спички гасли, как только загорались.       - Дай помогу, - хмыкнул Юра и сложил ладони домиком. Взрослые такие, уже оформившиеся ладони. Не детские.       Хуевые мысли. Виктор зажег очередную спичку и таки смог подкурить сигарету. Не отводя рук, помог Плисецкому.       - Что дальше? – в вопросе Юры, как всегда, содержался вызов, посыл куда подальше и требование вывернуть душу. И что прикажете отвечать, госпожа Фортуна?       - В смысле? – решил потянуть время Виктор.       - Что. Ты. Собираешься. Делать. Дальше. Блять.       - Спуститься с крыши?       - Я не о том.       Как будто бы он с первого раза не понял.       - Не знаю. Есть предложения? – перекладывать ответственность на младшего просто уебанство, Никифоров. Ты полнейший мудак. Питер Пэн на пенсии, блять.       - Ну, - неопределенно пожал плечами Плисецкий, как будто они говорили о новом фильме про Тора, - ты мне сам вчера говорил, что лучше с тобой, чем с кем попало.       Настала очередь Виктора поперхнуться дымом. Зеленые глаза смотрели прямо в душу, проедали серной кислотой. Не пацан, а склянка яда. Смешанного с наркотой. И курит так… профессионально, как будто после секса. Просношал ему, Виктору, весь мозг и теперь курит.       - Ты вообще понимаешь, о чем говоришь?       - О сексе, - и даже не запнулся ни на мгновение. Поколение икс, сокращение от «хуй поймешь». – О твоем и моем сексе, совместном.       - Спасибо, я понял.       - Ну мало ли.       Показать ему, что все не так, как о себе представляет? Пускай сам сбежит, все же лучше, чем позволить ему дров наломать. Да, наверное, так будет лучше. А он, Виктор, с собой как-нибудь разберется. На худой конец, всегда рядом будет какая-то Лена или Маришка.       - Секс, говоришь… - и вот хоть бы покраснел, паршивец, - ну хорошо, - окурок, тлея, отправился за пределы крыши. – Поехали.       - Куда? – вытаращил глаза Юрка, роняя не до конца скуренный окурок.       - Ко мне. Или ты хочешь, чтобы твой первый раз произошел на крыше, куда дверь не закрывается?       А вот теперь покраснел. От светлых бровей до кончиков замерзших ушей, удовлетворенно отметил Никифоров.       - Эээ… хорошо, - блять, слишком быстро он сориентировался, слишком! – Я только зайду домой… душ приму.       - У меня примешь, - тут главное – не давать опомниться. Иначе не выйдет шоковой терапии. – И Николаю от меня позвонишь.       Плисецкий помедлил, но согласно кивнул. Зеленые глаза горели все тем же вызовом. Ну хотя бы в них больше не было отчаяния. Хоть что-то, что делал Никифоров, не было херней собачьей. Так он себя уговаривал.       - Пойдем, а то простудишься.       - Бабулю выключи.       - А дедулю?       - Вить, тебе кто-то говорил уже, что у тебя уебанское чувство юмора?       - Да. Ты говорил.       - Я был прав.       - Возможно. Осторожно, ступенька.       - Я зна… ай!       - На руках носить не буду.       - Я тебе такой радости не доставлю.       - Ты мне ее иначе доставишь, - многозначительно подмигнул Виктор, чем вызвал очередную волну румянца на щеках Юрки.       Молодец, Никифоров. Поставил на место пятнадцатилетнего пацана, которого ты пообещал трахнуть. Возьми с полки пирожок. И начинай сушить сухари. Потому что твоим доводам о шоковой терапии никто не поверит.