От дружбы до любви шесть дней

      Когда они переступили порог никифоровской квартиры, было уже за полночь. Маккачин встретил Юрку, как родного, оставил веселые мокрые следы от лап и хотел сделать тоже и с хозяином, но Виктор не позволил, запустил в спальню и запер, сразу же вернувшись к Юре.       - Если ты собираешься сказать мне «нет», то лучше сейчас, - от этого тона на щеках Плисецкого сейчас же запылал румянец. – Потом будет поздно.       Юра не ответил, лишь упрямо закусил губу и помотал головой. Виктор кивнул, помедлив секунду, отвернулся, снимая пальто. Плисецкий открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не успел – Никифоров вжал его в стену, прижался всем телом и жадно поцеловал. Холодные после улицы руки скользнули по шее, огладили плечи и спину. Юра ответил на поцелуй, как умел, стукнулся зубами, лихорадочно расстегнул свою куртку, пытаясь вылезти из нее, как змея. Сбросил ее на пол и потянул Виктора за собой в глубину квартиры, попутно лишаясь и шарфа, и леопардовой майки.       Оторвавшись от Юры, Виктор стянул через плечи свою черную футболку и остался в одних узких черных брюках. Юрка неровно задышал, поневоле отводя взгляд. Никифоров наклонился, легко провел ладонью по скуле. Словно холодной водой капнуло на шею. Юра вздрогнул, задышал чаще – все его напускное спокойствие схлынуло горячей волной. Руки дрожали, в желудке сводило. Виктор погладил его по щеке, спустился вниз по шее к ключицам, легко мазнул теплым дыханием по щеке.       Юрка выдохнул, резко, долго, прижался всем телом к нему, обхватил руками, унимая дрожь.       - Тихо… ну что ты, - раздалось над ухом. Никифоров лизнул маленькую мочку уха, довольно услышал, как задохнулся Юра. Словно пьяный, Плисецкий нашел губы Виктора, приник в долгом просящем поцелуе. Проигнорировал ощутимую улыбку на лице Никифорова.       Виктор, мать его за ногу, Никифоров. Даже сейчас улыбается своей шикарности.       А было чему улыбаться – вид полуобнаженного Никифорова, в этих блядских брюках, облегающих настолько, что невооруженным взглядом был виден внушительных размеров стояк, заставлял нервно ерзать и предвкушать.       Виктор запустил руку в волосы Юры, освобождая их от легкой резинки, оттянул голову назад, накрыл губами небольшой кадык. У Плисецкого перед глазами побежали черные пятна, а в животе скрутило горячую пружину. Легким движением Никифоров огладил внутреннюю поверхность бедер Юры, как бы невзначай задевая полувозбужденный член. Толкнулся языком в такт движений руки, жадно, сильно, горячо. Юра гладил спину, хватал за волосы, не помня себя и не слыша собственных стонов, дергал за кожаный ремень никифоровских брюк. И охнул, хрипя – Виктор уже успел одной рукой расстегнуть его джинсы и наполовину спустить их вместе с трусами. Слегка прохладная рука прошлась по Юркиному члену, погладила яички.       Виктор прикусил тонкую кожу на горле Юры, прямо под подбородком. Плисецкий в ответ на это царапнул неровно обрезанными ногтями спину. Виктор поднял голову, всмотрелся в зеленые глаза, поцеловал прямо в ярко-красную от смущения щеку.       - Тихо, - и приложил указательный палец к губам Юры, провел по контуру, надавил, касаясь влажного ряда зубов. Плисецкий машинально приоткрыл рот, дотронулся розовым языком до подушечки пальца. Увидел, как расширились зрачки у Виктора, как затрепетали ноздри на тонком аристократическом носу.       Никифоров нырнул головой вниз, к впалому бледному животу, попутно стягивая джинсы вместе с лиловыми трусами. Юрке стало на миг неловко, но горячие поцелуи мигом прогнали все мысли. Он только и мог, что тяжело дышать, выгибаясь навстречу умелым ласкам и невесомым опаляющим поцелуям.       Виктор был жестким, оставлял следы там, где их можно скрыть под одеждой, и это приводило Юру в какой-то странный трепет. Осознание того, что он сейчас находится в полной власти его рук, невероятно возбуждало.       Холодные пальцы на члене. Поцелуй куда-то под коленку. Его, Юркины, ноги на плече у Никифорова. Шальной безумный взгляд синих глаз. Все вокруг вертелось, как в тумане, как после водки, которую Юра в свои пятнадцать никогда не пил. Дышалось с трудом, а верить в происходящее разум отказывался.       Когда Виктор натягивал презерватив, Юра не смотрел. Просто услышал шелест фольги и затем – щелчок резинового колечка. Почему-то заставить себя смотреть он не мог. Одно дело – окунуться в море чувств и ощущений, другое – видеть все это как бы со стороны. На голову как ведро воды вылили. То, как Плисецкий зажмурился и отвернулся, не укрылось от Виктора. У того уже, конечно, крышу рвало и яйца звенели, но вид Юрки, отвернувшегося и уставившегося в потолок, заставил остановиться.       «Дебил конченый. Шоковая, блять, терапия».       - Юр, - позвал Виктор и сам охренел, как хрипло вышло.       - М? – на Никифорова парень по-прежнему не смотрел. – Давай уже, делай, что собирался.       - Я… Ты… - слова не подбирались, даже матерные. Тупая ситуация. Он, нависший со стояком наперевес, и голый Юрка, в одних только носочках. Белых, блядь, носочках.       Гребаная набоковская Лолита. От этой мысли шум в ушах сразу затих, и Виктор понял, что все. Ничего не будет.       Он отстранился, окинув взглядом расцветающие засосы на животе Юрки, и сел в ногах. Сдернул презерватив, нашарил сброшенные брюки, не глядя, надел их прямо на голое тело. Трусы Плисецкий куда-то швырнул, в пределах видимости их не было. Сам Юрка подобрался бубликом, скрестил руки на груди. Даже издалека было видно, как его сотрясает дрожь.       - Прости… - выдохнул он сквозь сжатые зубы.       - Нет, Юр, это ты прости. Я не должен был…       - Я тебе, блять, не барышня, - моментально ощерился Плисецкий. Ну да, не показывать, что тебя ранило – самая первая реакция. Как же погано тебе будет потом, Никифоров, ой погано. Ну да сам виноват. Главное – Юрка перебесится, успокоится. А что тебя возненавидит – переживешь. Ты тварь еще та. Живучий. Сколько раз на льду ломало – не сломался же. И теперь не сломаешься.       - Никто никому не должен. Ты попытался. Я попытался. Не срослось – ну так что, с крыши сигать?       Не поможет.       Как Юрка собирался, Виктор специально не смотрел. Ушел курить на кухню. И даже когда Плисецкий молча зашел, уже полностью одетый, нагло сам стянул сигарету и закурил, стоя рядом и выжидающе смотря на него, Никифоров не отреагировал. Стоял у окна, как застывшая статуя самому себе, только обхватил ладонью локоть, чтобы не видно было, насколько его трясет. Юрка курил долго, ужасно долго. В то же самое окно. Вроде бы рядом, но меж ними словно выросла ледовая арена.       Плисецкий докурил и ушел. Хлопка двери Никифоров не слышал. Опомнился, только когда тлеющий фильтр обжег пальцы. В блюдечке, служившем пепельницей, молчаливым укором остался раздавленный Юркин окурок. Виктор выругался и принялся стирать пепел с подоконника. В свете горевших фонарей – район был достаточно пафосным, чтобы дворы освещались даже глубокой ночью – он увидел одинокую фигурку в сине-белой толстовке, быстрым шагом отдаляющуюся от здания. Выбежать? Вернуть? Плохая идея. Ты же того и добивался, хотел, чтобы Юрка тебя возненавидел. Радуйся теперь. Кури, бухай, радуйся. Как та бабская книжонка, только глаголы в ряд стоят другие.       Душа поэта Никифорова, в быту – ледового мудака, настойчиво требовала водки. Желательно потухлее. Поняв, что бороться с природой бесполезно, можно лишь подкорректировать ее желания, Виктор собрался, выпустил вконец обиженного Маккачина из спальни и вышел в ближайший круглосуточный супермаркет. По пути вскрылось мелкое преступление – расстроенный пес изничтожил дорогущие кожаные перчатки от какого-то крутого итальянца. Хмыкнув и не особо горюя, Никифоров выбросил изжеванные и обслюнявленные обрывки кожи в мусорный бак. Возникло ощущение странной символичности происходящего. Виктор потряс головой, пытаясь прогнать вязкую меланхолию. Да, чтобы окунуться в праведную жалость к себе неповторимому, нужен старый добрый Джек.       Продавщица, как всегда, стоила глазки. Маккачин, как всегда, норовил сорваться с поводка и залобызать ее лицо. Никифоров, не как всегда, думал о Юре. Добрался ли? Все ли нормально? Ужасно хотелось позвонить. Но звонить нельзя. А то еще подумает, что Виктор не распоследнее хуйло. А так нельзя.       Возле магазина какие-то алкаши начали просить добавить на чарку. Виктор ничтоже сумняшеся сунул пачку хрустящих купюр. Удивление бомжей продемонстрировало беззубые рты. Никифоров поморщился – он такого экспрессионизма на ночь глядя не просил.       - Эй, пацан, - окликнули его, когда он, подобрав поводок Маккачина, побрел домой, размахивая бутылкой Джека в свободной руке. Виктор недоуменно обернулся. Один из рыцарей мусорки и хлебала подошел поближе, всматриваясь тусклыми глазенками ему в лицо: – У тебя все нормально? Ты какой-то…       - Не жилец, - хрипло вставил его соратник.       Виктор нервно хихикнул. Если даже дворовые алкаши говорят, что он хуево выглядит, то дело и впрямь труба.       - Ты это… не смотри, что мы такие… сизые. Тоже люди. Гляди, расскажешь, оно полегче станет, - речь первого бомжа была чистой и даже относительно правильной. Маккачину он понравился, потому что пудель, радостно виляя хвостом, уже вился у его ног и становился передними лапами на грязную фуфайку.       А что, хуже станет? Хуже вроде некуда.       - Толян вон как жену похоронил, так стреляться хотел. А мне врач сказал, что валандаться мне с полгода. Цирроз, - доверительно сообщил все тот же алкаш.       Виктора дернуло. У людей как у людей. А у него даже горе и то ущербное. Связался с малолеткой, привязался, так что только со шкурой отдирай. А он же пацан еще. Нервный пятнадцатилетний пацан, кошерный, как раз на статью. Очень реальную статью. Если бы это не был Юрка, Виктор уже собирал бы вещи. А так есть шанс, что все обойдется. Ну и как об этом рассказать?       - Нет, мужики. Спасибо, но у меня все окей.       - Оно и видно, - кивнул алкаш на бутылку, которую Никифоров все еще сжимал. – Ну ты это…       - Заходи, если что, - просипел бородатый Толян, подражая волку из старого мультика.       - Непременно, - кивнул Виктор и подтянул поводок.       Накрыло его, когда он вернулся в квартиру. Верней, он запер дверь, снял пальто, помыл псу лапы и вот тогда его накрыло. С чувством и с расстановкой Никифоров поведал всем диванным подушкам все, что лежало на душе. Маккачин сидел тихонько на ковре и заинтересованно наблюдал за тем, как хозяин лупит ни в чем не повинные элементы декора.       Выместив злость на самого себя, Виктор пошел заливаться по самые уши. По пути ему бросились в глаза потерянные Плисецким в тот самый роковой триеровский вечер белые наушники. Никифоров страдальчески застонал и переложил их на полку пониже, чтобы глаза не мозолили. И отправился на кухню – употреблять. И курить. Курить хотелось до изнеможения.       И так же до изнеможения хотелось, чтобы рядом курил Юра.