От дружбы до любви шесть дней

      Вот так и взрослеют. В момент, в одну сигарету. Юре казалось, что за те две минуты на кухне Виктора он накинул лет так двадцать. Впору было искать в голове седые волосы. За позднее шатание по Москве он, конечно, огреб. Еще и выслушивал пиздюли Никифорову, которому дед не смог дозвониться и просто орал, требуя «передать этому охламону, что…». За проебанные наушники огреб втройне. А потом устроил себе в ванной свой личный пиздецок. Нещадно щиплющий шампунь добавлял градуса страданий, переводя их из разряда астральных и метафизических во вполне себе реальные и физически ощутимые. Юрка рассматривал сеть красноватых следов, оставленных губами Виктора на его теле. И понимал, что это отныне все, что у него есть.       Всю ночь он пялился в телефон, пролистывая никифоровский твиттер и инстаграм. Потом злился, на то, что ведет себя как пмс-ная девочка и прятал смартфон под подушку, безуспешно пытаясь заснуть. А после получаса пустого рассматривания потолка возвращался к началу этого ебанутого порочного круга.       На тренировку он шел, как на расстрел, прокручивая в уме все варианты, как бесконечный фестиваль короткометражек, их возможную встречу с Виктором. Но Виктор не пришел. Ни вчера, ни сегодня. Провалился, пидор ледяной.       Юрка тоже был ледышкой. От бессонницы и нервного перенапряжения появились мешки под глазами, хорошие такие, хоть коньки туда складывай. Его состояние ни от кого не укрылось – Мила озабоченно вздыхала, но не лезла, а Яков вопреки своим обыкновениям даже не говорил, что он, Юрка, зараза и ленивец, что не старается. Может, потому, что Плисецкий не то что старался, он на стену лез. Боль в мышцах отвлекала, а, сосредоточившись на серии очередных флипов и акселей, невозможно думать об одном блядорожем-синеглазом.       Который, сука такая, куда-то исчез. И этим самым приковывает к себе все мысли. Виктор, мать его, Никифоров. Затычка в каждой бочке и тема номер один даже там, где его нет. По крайней мере, у Юрки в голове это было даже темой номер ноль, первее всех базовых потребностей организма. Пить там, дышать – это все хуйня. А вот Витеньку подавай, это да, это нужно.       - Плисецкий! Плисецкий, мать твоя лампочка! – громогласный бас Якова разорвал покрывало хаоса в Юркиной голове.       - В каких облаках витаешь?       - Я тут, дядя Яков.       - Немецкий волк тебе дядя! – прогудел Яков, но усы его добродушно трепетали – ему нравилось, что спортсмены относятся к нему, как к родственнику. – С Никифоровым давно общался?       Юрку как об лед ударило. Зубы свело, и он только помотал головой, стараясь не выдать волнения.       - Съезди к этому еблану, будь хорошим мальчиком. Опять где-то загулял, а ему уже не семнадцать, чтоб режим нарушать можно было. Найду – уклепаю, - посулил Яков, потрясая кулачищем почему-то перед Юрой. Авансом, так сказать.       Ну да, не семнадцать. Двадцать семь. Минус пятнадцать.       Математика – это ебучий ад.       - Плисецкий, да ты чего чумной такой? – простонал страдальчески тренер, заглянул в до невозможности грустные зеленые глаза. Лоб рукой потрогал: не заболел ли?       - Дядь Яков, а можно Мила поедет? – губы попросили сами.       Яков удивился.       - Поссорились, что ли? Как дети малые. И Витька хорош, дитё мне нервировать. У нас Гран-При на носу, а он мне тут крысит. Уклепаю! – во второй раз пригрозил Яков отсутствующему Никифорову.       От дальнейшего разговора Юру спасла Мила, прикатившаяся, как Гаечка-спасательница.       - Я съезжу, дядь Яш. Сейчас переоденусь и сразу.       Тренер кивнул и отошел со словами:       - Плисецкий, сегодня хорошо. Можешь домой. Триксель и выход отработаем завтра.       Юра кивнул. На все было глубочайше похуй. Похуизм – его новая религия. Сесть в позу лотоса, нарисовать хуй на лбу и медитировать.       Гаечка-Мила оторвала Плисецкого от далеко идущих планов в карьере сакрального:       - Псс, - и жестом показала на раздевалку. Юра направился за ней, тяжело вздыхая. От разговора точно не отвертеться.       В раздевалке Мила, уперев руки в бока, как сварливая женушка, принялась расспрашивать.       - Что у вас там произошло? Витьки нет, ты как мумия доходяжная… что, блять, происходит?       - Да ничего, блять, не происходит, - в тон ей огрызнулся Юра.       - Я помочь тебе хочу, Юр, - увещевала девушка, стаскивая через голову тренировочное трико. Раздеваться при Юрке она не стеснялась уже давно, примерно с того момента, как поймала горящие взгляды Плисецкого, которыми он облизывал прокаты Никифорова, и сделала правильные выводы.       - Я хуйни натворил, - как в воду нырнул.       - Это я вижу, - отмахнулась Мила. – Что стряслось-то?       - Он… меня к себе позвал. А я… не смог.       - Что не смог? Приехать? – нетерпеливо спросила Мила и тут же вытаращила глаза, осознав, куда клонит Юра. На ее лице мгновенно промелькнули сразу несколько гримас, парень только удивился, как такое вообще возможно. Она перешла на шепот: - Так вы это… того?       - Сего! – обиделся Юра на такое описание произошедшего между ними с Виктором. Мила аж присела на скамейку, так и не натянув джинсы выше колен.       - Ебать-охуеть, - только и смогла вымолвить она. Юрка присвистнул – таких выражений от нее не часто можно было услышать.       - И как оно? – выбрала Мила самый безобидный вопрос из всех роившихся у нее в голове.       - Ну ты хотя бы в полицию не звонишь, уже хорошо, - зло выдохнул Юра.       - Эй! Я тебя не осуждаю… - возмутилась девушка.       - Ну да, ну да, конечно. Его осуждаешь.       - Н-н-нет…       - Забей. Ничего не было. Ну почти, - уклончиво ответил Плисецкий, но потом вывалил, как на духу. – Он меня не трахнул. Я не смог.       - И это…       - Хуево. Я ушел. А он ничего не сказал. Нет, сказал. Он меня, блять, жалел, - процедил Плисецкий.       - Бля-я-я.       - Ты очень точно описала то, как я себя сейчас чувствую, Мил.       - А теперь чего? – как-то растерянно спросила девушка.       - Хуй знает.       - Не знает.       - Отож.       - Отож.       От нелепости Плисецкого разобрало на смех, а вслед за ним и Милу.       - Ты должен поехать к нему, - решительно заявила девушка.       - Нихуя!       - Хуя. Ты должен.       - Он же тут старший.       - А ты хочешь быть наравне. Так и поступи по-взрослому, если у Никифорова детство в жопе заиграло. Пусть тебе пятнадцать…       - Завали.       - … но тебе не пятнадцать, дослушай же до конца, придурок. В душе не пятнадцать. Был бы ты ребенком – я бы твои страдания по Витьке не поощряла. А ему за его порывы вставила. Но у вас все как-то вечно… не по-людски, - печально улыбнулась Мила. – Так что и разруливать все тебе, а не ему.       Плисецкий только вздохнул.       - Говорю же, не по-людски. С тобой поехать?       - Да не…       - Поеду, - решительно топнула ногой, все еще обутой в конек, Мила. – До двери провожу, чтобы ты не слился.       - С чего тебе радость такая?       - А может, я за ваши отношения переживаю, - прищурилась Мила и добавила: - Ты мой друг, придурок. И я хочу, чтобы у тебя было все хорошо.