Летопись города Хальдберга и его обитателей, их приключений, отважных и достославных. Книга первая.

Эпидемия подкралась незаметно. Поначалу жители деревни подумали, что в болезни нет ничего опасного. Думали так до тех пор, пока на двери одного из домов не появилась белая тряпка, символизирующая то, что число его обитателей уменьшилось. С этого момента стало ясно, что в ближайшее время и их деревня, и многие окрестные, будут выкошены. Многие быстро собрали вещи и ушли, не попрощавшись. Но больше было тех, кто остался. Остался, чтобы бесконечно надеяться на то, что для них наступит завтрашний день. Симон не покидал ферму с того дня, как Эревард уехал. Он и на улицу выходил только два раза в день, чтобы задать корму свиньям. Всё остальное время он сидел у окна, меланхолично смотря на дорогу, и иногда плакал, обхватив руками колени и прижавшись лбом к стеклу. В один из таких дней Гвилла пришла домой бледная и нервная. Её руки дрожали, а в глазах пеленой стояли слёзы. Она поставила корзину на пол и прислонилась к стене, медленно сползая. - Матушка? - спросил Симон, подходя к ней, - матушка, что случилось? Гвилла уже сползла на пол и заплакала, закрыв лицо руками. Симон сидел рядом с ней, обнимая за плечи в ожидании того, что она что-то скажет. Ещё какое-то время женщина боролась с собой, а потом воскликнула: - Янус умер! Повисло молчание, тишина нарушалась только сдавленными всхлипами Гвиллы. Симон вытаращил глаза, наполнившиеся ужасом, и долго не осмеливался что-либо сказать. А потом крепче обнял мать, которая уткнулась в его плечо и плакала, плакала до тех пор, пока слёзы не иссякли, оставив после себя лишь мандраж и неспособность что-либо сказать. Поднявшись с пола, Симон подошел к чану с водой и наполнил кружку, которую и протянул Гвилле.

***

Лежащий в наскоро сколоченном гробу мужчина казался а кем-то чужим. Казалось, перед ними лежит лишь восковая кукла, а живой Янус сейчас выйдет из-за спин собравшихся и пригласит на кружку эля. Симон и Гвилла осторожно подошли к гробу в числе последних. Шрам на скуле, тёмное пятно, похожее на синяк, но находящееся на теперь пожелтевшей руке уже несколько лет, небольшие ожоги на левой щеке - все это казалось потускневшим, но также выделяющимся на желтоватой коже. Борода будто стала белее, но, это, конечно, было лишь ощущение. Почти всю дорогу с лесного кладбища домой оба молчали. Перед глазами Симона снова и снова вставал образ покойника, и он не знал, как избавиться от ужаса, вызванного его видом. Страх подавлял мальчишку, он был готов заплакать, но вовсе не от горя. А от того, что его напугало это первое в жизни столкновение с покойником. Он представлял себе сцену похорон снова и снова, и каждый раз вместо Януса в гробу был кто-либо ещё, близкий ему, или просто хорошо знакомый. Он видел на месте старого трактирщика маму, Эреварда, Сванту, старую Миртулу, и каждый раз всё сильнее пугался. Пугался факта, что все они, как и он сам, однажды будут так же лежать в гробу. Уже подходя к дому, Гвилла сказала бесцветным голосом: - Симон, милый, мне нехорошо, я, пожалуй, лягу спать. Не засиживайся допоздна. - Хорошо, мама, - он был так погружен в свои невеселые мысли, что почти не придал этой фразе значения. На следующее утро у Гвиллы поднялся жар, и тут Симон испугался не на шутку. Он знал по словам соседей на похоронах Януса, что страшная болезнь начинается именно так. Часы, которые он без устали сидел у кровати матери, держа её руку, тянулись, как маленькие вечности, в томительном ожидании. Ожидании того, что Гвилле помогут все эти мокрые тряпки на лбу и те два-три отвара, которые Симон умел делать. Она не приходила в себя, лишь изредка бормотала что-то запекшимися губами, и даже открывала на эти моменты глаза, но не узнавала ни сидящего рядом с ней сына, ни помещения, в котором находилась. - Эревард,- позвала она в какой-то момент, - Эревард. Он здесь? И она слабо протянула руку, будто правда надеялась убедиться, что перед ней старший. - Нет, мама, - ответил Симон тусклым, уставшим голосом, - Эреварда тут нет. Он в городе. Пелена бреда и забытья неожиданно спала с потускневших зелёных глаз, под которыми легли темные тени, резко выделяющиеся на мертвенно-бледном, осунувшемся лице. Даже лихорадочных пятен, заметных в первые несколько часов болезни, на впалых щеках уже не было, и казалось, на лице больной можно сосчитать каждую веснушку. После короткого приступа лающего кашля она проговорила запекшимися, побелевшими губами: - Это ты, Симон. Я узнаю тебя. А потом, спустя несколько минут, в течение которых она тяжело дышала, набираясь сил для длинной фразы, Гвилла добавила: - Я рада, что моя жизнь прошла именно так, я иду к богам и счастлива, что была именно вашей матерью. Берегите себя. После этого она закрыла глаза и последний раз выдохнула. Гвилла умерла.