Летопись города Хальдберга и его обитателей, их приключений, отважных и достославных. Книга первая.

Дом выглядел осиротевшим. Симон, одиноко сидя на лавке в кухне, меланхолично смотрел в точку. Он не плакал, рыдания комком застыли в горле, не желая вырываться наружу. Симон вслушивался в тишину, давящую на уши и пугающую ещё больше. В дверь постучали. От этого звука Симон вздрогнул, но медленно побрёл по коридору, чтобы открыть. На пороге стояли двое незнакомых мужчин, а также мать Сванты, Кариота и старая Миртула с маленькой внучкой. Какое-то время все молчали. Потом фавнесса, тяжело вздохнув, сказала: - Значит, Гвилла. Симон кивнул и чуть посторонился, чтобы гости могли пройти, однако на мужчин посмотрел с недоверием. - Позволь нам забрать тело, парень, - сказал один из них, - мы похороним твою маму на лесном кладбище. Даже слова "тело" и "похороним твою маму" не вызвали никаких эмоций у Симона. Он просто молча кивнул и указал на дверь комнаты, в которой лежала Гвилла. А сам пошёл на кухню, чтобы не видеть, как будут выносить труп. Он повесил над огнём в камине чайник и сел обратно на лавку. Рядом с ним опустилась Кариота, а напротив сели мать Сванты и Миртула с внучкой. Снова повисло неловкое молчание. Кариота неуверенно положила изящную руку на плечо Симона, в надежде хоть как-то приободрить, но он никак не реагировал. Один из мужчин вошел в кухню и сел рядом с ними. - Я Реджинальд, - представился он, - и мой товарищ, Калиэн, сказал мне остаться здесь, пока он сам отвезет покойную, всё же, ей нужен гроб, а мертвецов сейчас и так полно. Миртула посмотрела на него испепеляющим взглядом, давая понять, что в присутствии Симона ему лучше помолчать об этом. Но сам Симон продолжал молчать, поэтому Реджинальд продолжил говорить, как будто его нет. - У него кто-нибудь остался? - спросил он Миртулу. - Брат в городе, - ответила та, - на воинском обучении, около двух недель назад уехал. - А его могут туда принять? Сколько ему лет? - Мне двенадцать, - подал голос Симон, - почти тринадцать. И в город я так или иначе пойду. У меня никого, кроме Эреварда, не осталось. И сразу после этого слёзы больше не захотели оставаться внутри. Обхватив руками колени, Симон, наконец, заплакал. Он старательно прятал лицо от сочувственно смотрящих на него гостей и никак не реагировал на объятия Кариоты. - А что будет с домом? - спросил Реджинальд у Миртулы. - Я откуда знаю? - вспылила, наконец, фавнесса. - Просто в том случае, если у мальчиков больше нет взрослых родственников, он будет продан. - Боги всемогущие! Это обязательно обсуждать сейчас? У вас хоть какие-то чувства есть? Но Симон неожиданно поднял голову, вытерев слёзы, и, кое-как поборов дрожь в голосе, сказал: - Только позвольте мне, пожалуйста, забрать отсюда особо важные и нужные вещи. Все повернулись к нему, удивленно смотря. - Я пойду к Эреварду. Я же уже сказал. - Но где ты будешь жить? - удивленно спросила мать Сванты, - может, останешься тут? Я возьму тебя к себе и буду рада позаботиться. Она грустно вздохнула, и было из-за чего - ведь Сванта не так давно умерла. - Нет, - отрезал Симон, - я ценю вашу заботу, и очень благодарен за поддержку, но факт остаётся фактом - у меня есть брат. И мы сейчас должны держаться вместе. Он слез с лавки и подошёл к печке, отодвигая одну из досок в полу. Потом достал оттуда небольшой мешочек и сообщил: - Тут мамины сбережения на чёрный день. Вот время и пришло. Я возьму их и отправлюсь в город, заплачу за то, чтобы меня тоже пустили на воинское обучение. И буду жить с Эревардом. Снова воцарилась тишина, которую вскоре нарушил Реджинальд. - Так будет лучше всего. - Пойдёшь сейчас? - спросила мать Сванты. - Нет, - ответил Симон, - завтра. На следующий день Симон покинул ферму. Покинул он её с небольшой торбой, в которой лежала какая-то теплая одежда, медвежонок Эреварда, мешочек со сбережениями и сборник баллад. - Береги себя, - сказала мать Сванты, - и приходите как-нибудь в деревню навестить нас. - Передай Эреварду, что мне стыдно за то, что я так с ним поступила, - тихо попросила Кариота, - и скажи Фрейгнару, что я его очень люблю и жду. Она в который раз за последние два дня обняла Симона. - Удачи тебе, - закончила Миртула, - будь счастлив, и дорогу к нам не забывай. И он вышел за ворота фермы. Последний раз обернулся на дом, где прожил почти всю жизнь, помахал в ответ стоящим на крыльце, и направился прочь под холодным ветром и моросящим дождём. Он шёл долго. Сначала через деревню, потом через лес. Остановившись в какой-то момент на кладбище, он снял шляпу Юстиана, которая все двенадцать лет хранилась в их доме, и которую он теперь забрал, и поклонился трём могильным холмикам, на которых стояли камни с грубо высеченными именами. Юстиан Странник. Гвилла. Янус. Дождь и ветер усиливались, заставляя Симона дрожать от холода. Вздохнув, он надел шляпу и пошёл дальше по тракту. Именно сейчас, когда он был совсем один посреди этой бесконечной унылой серости, мальчик почувствовал, как сильно его давит тоска. Сколько прошло времени, он не знал. Он ничего не соображал от слёз и усталости. А потом он почувствовал, как проваливается в бездну. Всё подёрнулось темнотой. Над Хальдбергом была почти ночь. И никто из жителей города, кроме одного старого фавна, не увидел упавшего без чувств посреди площади мальчика в промокшей насквозь одежде и с торбой за плечами.