(Не)гей Юнги

Намджун ломает диван.

***

Все происходило, как обычно, и ничего не предвещало беды. Ближе к вечеру, закончив все дела, они собрались по традиции дома у своеобразной семьи Ким, долго болтали о том и о сём, а затем Сокджин внезапно выдал: — Да что же мы, как дети на утреннике! — и достал несколько бутылок соджу из кухонного шкафчика. О его припасах, судя по лицу, не знал даже Намджун. Хотя это совсем не удивительно — ему Джин на кухне появляться обычно запрещал, мало ли… Такому подарочку от «мамы» Ким никто не был против, поэтому дружно улыбнулись, закивали головами и принялись распивать сие прекрасное пойло. Да вот только его оказалось маловато, поэтому Чонгука, как самого мелкого, отправили в супермаркет. Сопротивление, безусловно, было, но после брошенных пару ласковых, парень все-таки сдался. Собственно, бутылка за бутылкой, и они нахуячиваются в хлам. Сокджин ржет, как контуженый на голову голубь, остальные же веселятся от его смеха, даже Юнги улыбается — это вообще нонсенс для Хосока. У него сразу сердечко отбивает серенаду любви и готовится выскочить к чертям из груди да станцевать стриптиз на столе, но парень позволяет себе лишь восхищенно вздохнуть и отправляет еще стопку соджу в рот. Время переваливает далеко за полночь, и уже как бы ясно-понятно, что никто никуда не поедет, а останется у Кимов. Сокджин вспоминает про торт, который купил еще утром и оставил в холодильнике, и поспешно лезет за ним, пока Намджун отправляется разбирать диван для сонного и недовольного Юнги, и зря… Намджун ломает диван. У Юнги, кажется, задергался глаз. Диван сломан, а это означало только два варианта — либо в панике бежать из этой психушки, либо спать в комнате, именуемой центром стечения звуков разнообразного характера. На грохот из кухни вылетает Сокджин, у него в руках нож, измазанный кремом. Он смотрит на все так серьезно, что Хосоку становится страшно, да вот только спустя минуту опять начинает ржать, как ненормальный, и весело заявляет, мол, нихера страшного, еще же есть кровать. Ее-то разбирать не надо, можно просто лечь. Хосок косится на Юнги, а у того выражение полной безысходности на лице. Он бы и рад сбежать нахер из этого дурдома, да вот только времени уже два часа ночи, в кармане всего семь тысяч вон да упаковка жевательной резинки и еще Сокджин с ножом в руках, пьяный втло, улыбается, словно Джокер, и рисковать как-то совсем не хочется. В итоге, Юнги закатывает глаза и сваливает в кабинет розовой принцессы молча. — Хён, вот он момент, не облажайся, — шепчет Чонгук на ухо и хитренько лыбится, что вломить охота просто пиздец. Хосоку, конечно, под волшебным действием алкоголя и смелости прибавилось и настроения, но до Юнги домогаться — все равно, что самому себе смертный приговор подписать. Он отталкивает сваху в лице младшего и плетется на кухню, ибо Сокджин орет, что тортик порезан и чаек скоро готов будет. Они съедают торт, едва к нему приблизившись, совсем забыв про вскипевший чайник, да и нахер им чай, когда еще немного соджу булькает за зеленым стеклом бутылки. — Всё блять, я спать, — заявляет Сокджин и вешается на Намджуна, певуче растягивая — на ручкииииииии! Вот Хосок бы не стал так рисковать. Намджун-то и трезвым спотыкается на ровном месте, а тут, как бы, набуханный, да еще и с широкоплечей принцессой на руках. Однако, либо Сокджин везунчик, либо звезды встали в созвездие рака, но они без происшествий добрались до спальни — Тэхён проследил, после чего, прихватив Чонгука, скрылся за дверью своей комнаты. Хосок продолжал стоять посреди гостиной возле перекореженного дивана, который ни собрать, ни разобрать, и тяжело вздыхал — ему предстояло спать в одной кровати с Мин Юнги, и это проблема. Понадеявшись, что парень уже видит пятый сон, Хосок все же решается шагнуть в розовый мир, да вот только, приоткрыв дверь, обнаруживает, что тот влипает в телефон. — Улеглись? — спрашивает блондин, не отрываясь от мобильника. — Ага, — отвечает Хосок, стянув с себя джинсы, оставшись только в трусах да футболке, и залезает на кровать, очень робко забираясь под одеяло (одно на двоих с Юнги). — Спокойной ночи. Он скручивается калачиком у самого края и зажмуривается, мечтая поскорее уснуть, но это не получается даже спустя час, за который успевает досчитать овец до 1000. А вот у Юнги с засыпанием проблем не было, однако и ему спокойно поспать не дали, и виной всему далеко не Хосок, лежащий в полуметре… — Началось блять, — сквозь зубы шипит Юнги и переворачивается на спину. Утробные стоны и охи-ахи прекрасно слышно за стенкой прямо за их головами, а еще это вот самое прекрасное «Чонгук, глубже» и «Ты сегодня такой развратный». Ей-богу, Хосоку хочется плюнуть, да нагло вломиться к мелким в комнату и прикрыть ебучий траходром, ибо он причина стояка, когда Юнги, мать его, не гей, лежит рядом! Чон делает глубокий вдох и двигается еще ближе к краю (вот-вот и точно свалится). — Этим же нихера, потому что Намджун храпит так, что слышно в соседней галактике… На это Хосок только угукает, ему и пошевелиться страшно — от каждого нового стона Тэхёна пот градинами на лбу собирается, и в трусах всё теснее, а Юнги опять бормочет: — Вот ты, когда не надо, пиздишь — не заткнуть, но когда есть необходимость, молчишь в тряпку. — Пожалуй, я в туалет схожу, — вдруг выдает Хосок, потому что, сука, терпеть больше — нет сил, пошлые стоны и вздохи конкретно сводят с ума, заставляя сердце биться чаще, а член сочиться смазкой. Лучше поскорей свинтить в толчок да подрочить или Хосок не сдержится и трахнет Юнги прямо сейчас. Мин нахально усмехается. — Да не у тебя одного стоит. «Хён, вот он, момент, не облажайся» — проносится в голове голосом Чонгука, и Хосок прикусывает губу, ибо, если сейчас все же не тот самый момент, то пизда, потому что он поворачивается лицом к Юнги и смотрит на него сквозь ночную пелену весьма неоднозначно. — Хён, — говорит Чон и чувствует, как со следующими словами его щеки рдеют. — Мы ведь всегда можем списать все на мелких и алкоголь… Ровно с этого Хосок начинает читать все молитвы, какие только знает, поскольку не дает Юнги даже секунды обдумать свои слова, привстает на локтях и целует внезапно и горячо. И то ли дело действительно в жестком сексе за стеной или в алкоголе, но Юнги не отталкивает, а совсем наоборот, обнимает холодной ладонью хосоковскую шею, тянет ближе. Хосоку же рвет крышак. Во-первых, он целуется (по-французски с языком, ага) с тем самым Юнги, который не гей. Во-вторых, о господи боже, обдолбаться, как круто он целуется, что пальцы на ногах сводит, а в груди сердце бьет в гонг — еще немного и Чон будет готов спустить в штаны, как школьник. Губы у Юнги обжигающие в прямом смысле — плавят мысли — с ума сойти, и своим языком он явно настроен поиметь хосоковский рот. Собственно, тот очень даже ЗА. В комнате становится жарко, да так, что похуже, чем в Аду у Сатаны. Одеяло, шурша, скатывается на пол, а Хосок наваливается на Юнги, не прерывая влажных поцелуев даже во имя короткого вздоха. Кажется, они оба сошли с ума. Так думает Чон, чувствуя чужую руку на своем члене. К такому повороту он точно не был готов — Мин Юнги сам проявил инициативу и полез к нему в трусы — вот это счастье, вот это праздник! — Давай сделаем уже что-нибудь, — еле слышно выдыхает Мин в поцелуй. От его шепчущего голоса у Хосока перед глазами помутнело — настолько соблазнительный, настолько невыносимо прекрасный. Да, сделать-то Хосок готов, но у него в первый раз с мальчиком. И он не до конца, видать, соображал, что именно поэтому вести себя, как с девочкой нет надобности. Однако рука его мягко и ласково легла на бледное бедро и, поглаживая, скользнула вверх. Вот только Юнги такого рода телячьи нежности нахер не усрались, у него как бы стояк каменный, а Хосок тут решил поиграть в девственника. Приходится брать инициативу на себя, а еще не только ее, но и хосоковскую руку с бедра, нагло перетаскивая на свое возбуждение, дабы максимально ясно изъяснить элементарную истину — НЕ ТЕРПИТСЯ! Хосок наконец-то смекает — цепляется кончиками пальцев за тугую резинку трусов и тянет их вниз — долой с желанного тела — затем то же самое проделывает со своим бельем. Когда не скрытые одеждой эрекции соприкасаются, Хосок буквально умирает от кайфа — его всего поражает электрическим разрядом от самых кончиков пальцев. Юнги тоже не выдерживает, и сорвавшийся с его губ короткий стон тонет в поцелуе. Происходящее далее тает растекающимся теплом под кожей в забвении от страстного дурмана в экстазе удовольствия. Хосок не верит в случившееся — расскажи кому, не поверят — все напоминает сладкий сон, от которого вовсе не хочется просыпаться. Он дрочил Юнги, держал его член в своей руке, гладил, а Юнги дрочил ему, и они кончили почти одновременно друг другу в ладони и, не найдя ничего рядом похожего на салфетки, растерли сперму по розовым простыням Сокджина. Конечно, за это придет пиздец, но в момент подошедшей волны оргазма такого рода проблемы совершенно не заботят. Горячее дыхание Юнги ещё продолжало тлеть на распухших от долгих поцелуев губах, кончики пальцев немного подрагивали, а сердце колотилось с гулким эхом. Хосок глазел на высветленный затылок в густой темноте. Боже, святые бабушкины пирожки, как же ему хочется придвинуться ближе, вплотную, обвить за талию обнаженное (да-да, обнаженное!!!) тело и прижать к себе. И он бы прижал, если бы сразу после взаимодрочки Юнги не развернулся спиной со словами «Спокойной ночи». Вот только ночь стала абсолютно беспокойная, и Хосок никак не мог сомкнуть глаза, ворочаясь с одного бока на другой, и лишь к утру ему удалось уснуть. Но вместе с рассветными лучами солнца в милую комнату врываются истеричные крики Сокджина.