(Не)гей Юнги

      Хосок вновь окунается в рутину своей жизни: работает, как ненормальный, сдает долги по учебе и в перерывах старается не умереть от своей неразделенной любви к сбежавшему после роковой ночи Юнги-негею. Вот так, лежа в своей кровати, Чон жалобно вздыхает, в пятнадцатый раз пытаясь прочитать первое предложение параграфа, заданного для подготовки к зачету на день грядущий. Но как тут что-то учить, когда твое сердце разодрано в клочья и адски болит? Вот и Хосок не может, поэтому закрывает нахер бесчувственный учебник — продуктам переработки древесины в переплете его уж точно не понять. В конце концов, в последнее время парень ни на чем не может сосредоточиться, и это конкретно бесит. Перед глазами то и дело возникает лицо Юнги в предвкушении скорого оргазма, его немного порозовевшие щеки, прилипшие к влажному от пота лбу пряди волос и, черт возьми, притягательным хриплым голосом на выдохе произнесенное «Я больше не могу». От таких воспоминаний у Хосока пробегает дрожь по коже, а еще член встает, и это вообще просто здравствуйте! Ему одних лишь мыслей достаточно, чтобы заиметь стояк! Браво, Чон Хосок, вы конченый извращенец, вот ваш приз за помешательство на парне, теперь вы самый настоящий гей, гомик, педик или просто светло-синий, зовите как сердечку угодно! «Блять» — хрипит Хосок и лениво поднимается с кровати. Ему нужно уединиться в сортире, хотя неимоверно хочется дрочить лежа в кровати, но Чонгук свалил в соседний супермаркет и вот-вот должен вернуться, поэтому выбора особо нет, а спалиться за рукоблудсвом перед братом — так себе перспективка. Посидев на краю кровати еще минуту, Чон старший всё же пересиливает себя и отрывает задницу от теплого матраса, и боже господи, как он ненавидит себя за эту упущенную минуту, потому что стоит ему добраться до заветной двери, ведущей в уборную, как мелкий вваливается в квартиру с пакетами вкусняшек. — При…вет… — начинает Чонгук радостно, но тут же опускает уголки губ, когда видит брата с выпирающим стояком под домашними штанами. — Оу, супермену нужно в будку? Хосоку стыдно, и он хочет провалиться сквозь землю, ибо мелкий заливается громким ржачем, валится на колени и почти катается по полу. А вот старшему как-то совсем не до смеха. У него лицо горит то ли от того, что его застукал этот пездюк, то ли от пошлых мыслей все еще кружащих в голове. — Иди-ка ты на хуй, — сквозь зубы шипит Хосок и сбегает в «будку супермена», с силой захлопнув за собой дверь. Какое-то время он еще слышал смех Чонгука и его комментарии по поводу увиденного, но вскоре тот успокоился и свалил, прихватив шуршащие пакеты.

***

— Сука, сколько можно ржать? Они сидят друг напротив друга за маленьким столом и едят рамен. Чонгук все никак не может успокоиться, ему смешно до коликов в животе, а Хосок мысленно перебирает все возможные варианты убийства и способы избавиться от тела, не оставив за собой улик. — Ладно-ладно, хён, это же естественно, просто твоё лицо в этот момент! Хосок не сдерживается и швыряет в наглую моську мелкого кухонное полотенце. — Блять, да всё. Всё. Понял! — Чонгук прокашливается и через усилие делает лицо кирпичом, иначе в следующий раз в него точно прилетит ножом, что лежит у старшего под рукой. — Это у тебя из-за Юнги-хёна? Щеки вновь окрашиваются в алый, и Хосок торопливо опускает голову — младший опять попал в точку. — Ууу, а я думал, что у вас тогда всё было очень даже хорошо, мы с Тэ слышали! Глаза ошарашенно округляются — ахуенно, их еще и слышали! Хотя, собственно, чему Хосок удивляется? Стены из гипсокартона — тут волей неволей станешь свидетелем. Парень страдальчески вздохнул, вспоминая утро того дня, когда вместо Юнги обнаружил холодную пустоту розовых простыней, принявших очертания его тела каждой своей складкой. Да, Чон всячески пытался себя убедить, что дрочка в ту ночь была ничем иным, как взаимопомощью. Мелкие трахались, Тэхён стонал очень пошло, тут и святой не устоял бы. Вот и они с Юнги просто в буквальном смысле протянули друг другу руки помощи, и никто никому после этого ничего не должен. Вот только Хосок — фиалочка ранимая — у него, вообще-то — любовь. Юнги об этом, конечно же, не подумал и разбил нежное сердечко сам того не подозревая, когда сбежал рано утром, пока Хосок пускал слюни на подушку. А последний теперь себе места не находит, страдает бедненький, мучается от далеко не невинных мыслей и борется со стояком, путем передергивания в толчке, пока вода из-под крана глушит его тихие стоны. Младший замечает это пиздастрадальческое выражение лица брата и, вздыхая, пытается поспешно подобрать хоть какие-то слова утешения, ибо, блять, видеть обычно жизнерадостного Хосока вот таким, грустным, заторможенным — это слишком. — Хён, ну чего ты расстраиваешься раньше времени. Всё же случилось, значит не такой уж он и не гей. Значит, ты ему не противен, а даже, скорее всего, наоборот — приятен. Может, попробуешь позвать его типа на свидание? На это Хосок только вздыхает. — Ой, кстати, хён, пока не забыл, у меня тут к тебе просьба. Ты ведь знаешь, как сейчас обстоят дела дома у Тэхёна, — Чонгук дожидается, когда брат ответит кивком головы, и потом вновь продолжает. — В общем, он поживет пока у нас, а ты не мог бы покантоваться где-нибудь? Хосок едва ли не роняет челюсть на стол — это блять в смысле «покантуйся где-нибудь»? Желание вломить оборзевшему пездюку доходит до отметки максимум, но тот делает такое жалостливое личико и щенячьи глазки, что рука не поднимается. — Пожаааааалуйста, — тянет мелкий. — Ты ведь понимаешь, что там сейчас творится! Понимает, черт возьми! Как жаль, что Хосок не бесчувственный, как жаль, что он не может отказать, потому что дома у Кимов сейчас действительно творится сущий пиздец. У Сокджина месячные. Так говорит Намджун, объясняя истерики своего парня. У старшего Кима раз в месяц стабильно сносит крышак, и он то срывает свой гнев на каждом, удачно попавшем под руку неудачнике, то плачется в плечо и жалуется на заебавшее всё, как самая настоящая баба в критические дни. Поэтому Намджун посоветовал Хосоку в ближайшее время к ним домой не соваться. Ну, здесь Чон был и сам более чем согласен. Сокджин в гневе — это похуже конца света. Тэхёна определенно жалко в такой ситуации, потому что Намджун хотя бы тусуется у себя на студии с самого утра и до позднего вечера, а младший, к сожалению, вынужден терпеть свою «мамочку». В тот самый день Хосок успел заметить, как на нем срывался Сокджин, обвиняя во всем, даже в сломанном диване, к которому Тэхён не прикасался вообще. Но Джину было, откровенно говоря, похуй, и он продолжал орать, пока мелкий, едва ли не плача, драил полы на кухне. Чонгук продолжает смотреть по-щенячьи, и Хосок сдается, потому что оставлять Тэхёна с Сокджином наедине — это слишком. Он нехотя кивает головой, соглашаясь, после чего кухню заполняют бесконечные визги благодарности. Чонгук счастлив. Ну, хоть кто-то в их семье все-таки должен.

***

Позже Хосок уходит на студию к Намджуну, сразу прихватив с собой вещи. О ночевке придется просить Чимина, но он уж не откажет. Они ведь друзья, да и Пак живет один, так что тут не может быть каких-либо проблем. Встретившись с Намджуном, Хосок сразу узнает, что Юнги на студии не будет до вечера. Чон с облегчением выдыхает, к тому моменту он уже свалит, ведь пока что пересекаться с блондином не хватает смелости. Они работают над музыкой в течение нескольких часов, и Хосок на этот промежуток времени даже забывает о своем разбитом сердце. — Ладно, я за кофе схожу, тебе взять чего-нибудь? — интересуется Намджун, оставляя своё кресло. Хосок отрицательно качает головой и, когда парень уходит, он подмечает отличный момент, чтобы позвонить Чимину и договориться о ночевке, однако все планы идут по пизде… В отличие от всех остальных своих знакомых, Чимин действительно не гей, еще больший, чем Мин Юнги (который, кстати, и с парнем сосался, и чужой член в ладошке теребил). У Пака есть девушка, живая, ее даже трогать можно, и о ней Чон совсем позабыл. Поэтому, когда ему отказывают в предоставлении койки на ночь грядущую, он конкретно ахуевает, пока Чимин не объясняет, что сегодня у него как бы кое-что намечается. Хосок слушает бесконечные извинения, что вот так вышло, и торопится успокоить друга, потому что тот ни в чем не виноват, и вообще оправдываться сейчас не должен. — Удачи, Чимин, все нормально, не извиняйся! Всё, пока! — прощается Хосок и сбрасывает вызов, после чего выдыхает в воздух напряженное «блять». Что ему теперь делать? Звонить Чонгуку и говорить, что Тэхён пусть возвращается домой к мамке — не варик — он уже пообещал и вот так поступить будет пиздец не по-мужски. — Ты чего с такой физиономией? — спрашивает вернувшийся Намджун. Он проходит к небольшому дивану и садится рядом с Хосоком, отпивает кофе из бумажного стакана и болезненно морщится — обжёг язык. — Думаю, найдется ли для меня свободная коробка на Сеульской станции, или же все занято местными бомжами… — обреченно выдыхает парень, вызывая смех со стороны друга, а ведь он, вообще-то, не шутит! — Если все настолько плохо с жильем, то максимум, что могу предложить, то переночевать здесь, на студии. Только диван не раскладывается, и тебе придется конкретно поджать под себя ноги, чтобы уместиться, — Намджун вновь делает глоток, вновь морщится, потому что напиток нифига не остывает, и, психанув, ставит его на маленькую тумбу рядом. — Правда, можно? — у Хосока от сердца отлегло. Он согласен спать даже сидя в кресле или на табуретке, лишь бы не биться с бомжами за место в коробке на станции. Диван — это вообще лухари — и не важно, что реально придется сложиться в четыре раза, чтобы поместиться. Намджун кивает головой и улыбается, видя, как друг радуется. Он отдает Хосоку ключи от студии, на случай, если тот захочет куда-то уйти, после чего они вновь возвращаются к работе, позабыв обо всех проблемах еще на несколько часов. Когда Намджун уходит, Хосок разваливается на диване настолько, насколько это возможно, накрывается толстовкой и, воткнув наушники в уши, делает музыку громче, отчего совсем не слышит шагов за дверью. Ах да, он, обрадованный, что теперь ночевать на улице не придется, совсем забыл о Юнги, который, как сказал Намджун, придет только вечером… — Ты сегодня что-то засиделся… — говорит Юнги, бесшумно переступая порог, чем пугает Хосока до свинячьего визга. Чон со страха подскакивает на диване, ударяется головой о деревянный подлокотник, а еще роняет свой телефон на кафель экраном вниз и хватается за сердце, которое, кажется, вообще нахер остановилось. Юнги усмехается и ловит себя на мысли, что не против посмотреть с Хосоком фильм ужасов, потому он конкретное сыкло, и это веселит. — Господи, я чуть душу богу не отдал! — часто дыша, восклицает Чон и трет ушибленный затылок. — Не пугайся, девочка, я не призрак. Блондин проходит, как ни в чем не бывало, и садится в кресло спиной к Хосоку. — Ты чего здесь забыл так поздно? — спрашивает он, не поворачиваясь. — Так вышло, что меня выперли из собственной общаги, а у друга сегодня намечается секс. Мне некуда пойти. Юнги хмыкает, приступая к работе, и ровно с того момента он совершенно перестает замечать существование Хосока, который, к слову, хочет выйти в окно. Он совсем не был готов к вот такой встрече. Пусть Мин не обращает на него никакого внимания, парень все равно не может найти себе места, он и рад бы уснуть, свернувшись калачиком, да вот только этот высветленный затылок, тонкие пальцы, с зажатой ручкой, выводящие аккуратным почерком букву за буквой, не позволяют расслабиться. Да и как, блять, вообще можно расслабиться, когда ты находишься рядом с человеком, от которого в животе не просто бабочки, а птеродактили! Хосок нервно сглатывает ком в горле и переворачивается на другой бок, утыкаясь взглядом в черную диванную обивку. С горем пополам с тысячной попытки парню все-таки удается задремать, но грубый толчок в плечо развеивает нахлынувшие грезы. — Вставай, девочка, — хрипит Юнги. — Смотреть на тебя больно. — М? — Хосок трет глаза и нихера не врубается, что от него хотят. Он садится и морщится, ибо вся левая сторона, на которой он лежал, затекла до боли. — Пойдем, — говорит Юнги и еще раз толкает Хосока в плечо. — Останешься у меня, здесь спать невозможно, даже я не могу. И либо дело в том, что Чон все еще сонный, либо в том, что его мозг отказывается верить в услышанное, но он смотрит на Мина тупым взглядом и все еще не понимает, какого хера тот его разбудил. — Куда пойдем? — переспрашивает Хосок, поднимаясь и надевая толстовку на ходу, потому что Юнги подгоняет его бесконечными толчками в спину. — Я же сказал, — шипит Мин сквозь зубы, поворачивая ключ в замочной скважине. — Что можешь переночевать у меня. Хосок окончательно просыпается, прокручивает фразу в своей голове еще раз, медленно, разбирая ее на отдельные слова и удостоверяясь, что он не ослышался. Он ночует сегодня у Юнги, у того самого, который не гей, с которым они дрочили друг другу. У Юнги, что оставил Хосока одного на розовых простынях с разводами от спермы. — В смысле… То есть… Что прям у тебя дома? — Нет, блять, перед дверью на коврике, ты че тупые вопросы задаешь? Не понимаешь по-корейски? Не беси меня, а поторапливайся, я устал! Юнги выталкивает зависшего Хосока на улицу и указывает кивком головы, куда им предстоит двигаться. Они молча плетутся по темным переулкам, от которых у Чона кровь в жилах стынет, он только и думает, как из-за угла вот-вот появится маньяк с ножом, а утром их тела найдут расчлененными где-нибудь в мусорных баках. То, как Хосок трясется от страха, Юнги замечает, и его это забавляет. — Ты мало того, что туго соображаешь, так и еще и трусливый просто пиздец! — заявляет он, ухмыляясь. — Я не тупой, — говорит Хосок, озираясь по сторонам, и, наверное, дело действительно в страхе перед убийцами и маньяками, потому что он даже не замечает, как говорит вслух то, что хотел произнести мысленно. — Просто рядом с тобой я начинаю тупить. Юнги резко тормозит, а Хосок осознает, насколько сильно проебался — это ведь самое настоящее признание в любви — и уже готовит миллион речей, способных оправдать его слова, лишь бы не получить по лицу и не остаться на улице (потому что ключи от студии у Юнги). — Блять, хён… Это ну… не то, что ты подумал… — невнятно тараторит парень, пока блондин в буквальном смысле пытается испепелить его взглядом в течение нескольких секунд, а затем и вовсе хватает за ворот толстовки. Хосок забывает как дышать, пока Юнги смотрит на него так, как убийца на потенциальную жертву. — Чт…что ты собираешься сделать? Только не бей, пожалуйста! — Опусти голову, молись, и удачи тебе! *