Отчим

      «— Боже…       — Здесь будет уместнее «Дьявол»       Свет. Просыпаюсь от света. Да. Убеждаю себя, что просыпаюсь именно от него. Ни от заливистого детского смеха и ни от задорной песенки, а от света, так настойчиво проникающего мне под веки.       Открываю глаза. Мой взгляд устремлён прямо, в чистое голубое небо.       Откуда оно в моей комнате?       Мне страшно двигаться. В голове возникают воспоминания вчерашнего. Боюсь, что если двинусь, то умру от болевого шока. Помню, как… Из тяжёлых, ломящих воспоминаний меня вырывает звук голоса. Снова тот смех. Раздражаюсь и уже хочу убить того, кто так безмятежно заливается, как вдруг слышу мягкий женский голос:       Дорогая, ты можешь упасть! — она, видимо, тоже смеётся, потому что слова как будто проходят через улыбку. — Иди к маме!       Уже совсем смело поднимаюсь на локтях и вижу, что вокруг меня всё ослепительно яркое. Осторожно выпрямляюсь и сажусь, как оказалось, на траве. Кожу сразу же начинает щекотать мягкий покров земли. Щурюсь и недовольно прикрываю ладонью глаза, оставляя маленькую щелочку, чтобы оглядеться.       Создаётся ощущение, что я попала в сказку или плохо нарисованный мультфильм от людей, не умеющих работать с яркостью картинки: всё вокруг имеет яркий солнечный контур, от которого хочется закрыться — трава, деревья в лесу неподалёку, земля… люди. Открываю глаза шире и теперь могу увидеть маленькую девочку в белой воздушной сорочке по колено. Ребёнок бегает и заливисто смеётся, закрыв глаза и выставив ручки вперёд. На её голове пара косичек, заделанных красивыми бантиками. Девочка, не старше пяти-шести лет, босиком бежит по мягкой траве. Кажется, что она тоже вышла из сказки.       За ней идёт женщина. Лёгкой походкой она взбирается на холм, на который влезла малышка и где сижу я. Вижу, как от её шагов почти не остаётся следа траве. Она будто порхает. Даже от её следов остаётся какое-то манящее свечение. На ней длинное свободное белое и едва прозрачное платье до середины голени. Стройные длинные ноги, покрытые тканью, выглядят ещё более красивыми. На талии висит тонкий пояс, затянутый, казалось бы, столь узко, но всё ещё недостающий до заветной кожи.       «— Она неотразима, » — думаю я.       Женщина ступает спокойно, совсем не заботясь, что может упасть. Обращаю внимание на её руки. Боже, какая же у неё белая кожа! Она точно светится и блестит под лучами солнца. А девочка всё бежит и бежит. Женщина стремится за ней, вытянув кисти вперёд. Я поднимаю глаза на её лицо: тонкие, словно райские черты лица, большие голубые глаза, среднего размера губы и длинная белокурая коса, спускающаяся по оголённым плечам. Хочется протянуть к ней ладони, прижаться к талии всем телом, впервые за последние несколько месяцев спрятаться за кем-то.       Девушка поднимает на меня глаза и немного испуганно их раскрывает. Только сейчас вспоминаю про себя. Вся моя одежда в крови, на руках чёрные синяки. Боюсь представить, что у меня с лицом. Странно, но я совсем не чувствую боли — ни на руках, облитых чернотой, ни на ногах, где кровь прямо сейчас льётся из колена. Вдруг с моей головы падает на джинсы красная капля. Касаюсь волос руками и чувствую, что они абсолютно слиплись и полностью запечатаны кровью. Пытаюсь найти источник излияния, ощупывая голову. Всё это время женщина неотрывно смотрит на меня в изумление, видимо, совсем забыв про дочь, которая с меньшим энтузиазмом продолжала бегать и, кажется, уже затихала.       Поднимаю голову на женщину и смотрю ей прямо в глаза. Она что-то начинает шептать. До меня доносятся лишь обрывки фраз: «…не может быть…», «…почему…», «…слишком…», «…странно…».       Девушка срывается с места и кидается ко мне. Острые скулы, выпирающие ключицы, мягкие руки, которые она протягивает мне. В её образе что-то такое мягкое, любимое, родное. Не знаю почему, но по щекам начинают струиться слёзы, я кидаюсь в объятия к женщине и упираюсь шмыгающим носом ей в плечо.       — Моя девочка, моя маленькая девочка, моя любимая девочка, — шепчет мне на ухо знакомый голос и понимание пронзает меня насквозь. Я обхватываю теперь уже любимую фигуру сильнее, плачу навзрыд, пытаюсь удостовериться в реальности её существования. Отрываюсь от плеча и беру ладонями лицо девушки, продолжая рыдать.       — Мама… Ма… Мамочка, — заикаюсь, пытаясь выговорить такие важные слова. — Мне так страшно, мамочка. Мне так страшно… Женщина плачет, пытается вцепиться в меня сильнее.       — Моя девочка…  Я кричу в рыданиях и снова вцепляюсь в спину матери, пытаясь ни за что не отпустить.       — Мамочка… Мама… Ты жива, мама…       Произношу эти слова и чувствую пустоту под руками. Холод сковывает меня по конечностям. Я в недоумении оглядываюсь, вцепляюсь пальцами в траву, где недавно была та, кого мне так долго не хватало.       — Мама? Мама!!! Ты где, мама?! — кричу, размазывая по щекам кровавые слёзы. — Что происходит?! Мама, мне страшно! Мама!!!       Всё вокруг покрывает темнота, и я только сильнее начинаю рыдать, приговаривая «мамочка… мамочка…».       Девочка, что остановилась и смотрела на нашу встречу с мамой, не двигалась. Я кидаю на неё суетливый взгляд и вижу, как она падает назад в том же положение, что и стояла. Летит с холма, и я наблюдаю её картонную заднюю сторону. Подползаю к краю и вижу, что нет уже конца полёта. Холм словно висит в бесконечном пространстве. Ошарашенно раскрываю глаза и падаю назад, торопливо отодвигаясь от края. Обхватываю руками ноги и кладу на них голову.       — Мама… Мамочка… Где же ты, мамочка… — меня постигает отчаянье. Я рыдаю, кричу, упиваюсь своей болью. Кидаюсь в пучину страданий. Пачкаю всё кровавыми слезами, от чего хочется блевать. — Мне страшно, мамочка…       Вдруг слышу что-то похожее на звук льющейся воды. Поднимаю голову и поворачиваюсь на место звука. На отдельном островке, размером не больше квадратного метра, стоит мама. Её глаза закрыты, коса расплелась и волосы развеваются от несуществующих порывов ветра. Тянусь к силуэту, но не двигаюсь с места. Мама открывает глаза и смотрит на меня. Это не тот нежный взор, какой был, когда она только меня увидела. Он больше похож на взгляд Андрея, когда тот разозлён. Мама смотрит на меня в упор, кажется, что расстояния между нами-то и нет.       — Олеся, — она вытягивает ладонь вперёд и подзывает меня пальцем. Срываюсь с места и кидаюсь в сторону матери. Прыгаю сквозь неизвестность, пропасть. Лечу сквозь пространство, кажется, что и сквозь время. Почти долетаю до заветного островка, но силы прыжка не хватает и единственное, что у меня получается сделать, это, вскинув руки, ухватиться за край пальцами и повиснуть, еле держась. Пугливо опускаю глаза в пустоту, быстро поднимаю их наверх и шепчу:       — Мама… Мамочка… Помоги… — женщина парит прямо надо мной. Она садится на колени и опускает ко мне голову. Я вижу, как чернеют пряди её светлых волос, а во взгляде загораются злые нотки.       — Олеся, — с львиной долей ласки в голосе говорит женщина, но вся она пропадает, когда та берёт одну мою руку в свои и сжимает её до синяков, хруста костей и моего сдавленного всхлипа, — меня нет. Я умерла тогда. Пятого июня, — девушка наклоняется к моему лицу совсем близко и шепчет это пронзительно твёрдым тоном, — в твой день рождения.       Поднимает мою кисть и отбрасывает её назад так, что, не удержавшись, я с криком лечу в пропасть, напоследок протягивая руки к женщине, что всегда была для меня всем…

***

      Приоткрываю глаза. Моё дыхание резко учащается, потому что передо мной возникает до боли знакомая фигура. Андрей сидит на стуле и смотрит. Не знаю куда, потому что прикрытые ресницы всё скрывают. Его мужественная фигура возвышается на стуле, а в моей голове всплывает образ матери. Почему-то их силуэты вступают в неравный бой: его тяжёлое, грузное, тёмное и большое тело против маленького, хрупкого, такого светлого и прекрасного маминого. Очень странно. На Андрее рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, свободные брюки. Он смотрит так, точно в пустоту. Наконец, я полностью открываю глаза.        — Ты — Дьявол, — шепчу я, осторожно приподнимаясь на одном локте. Боль тут же пронзает всё моё тело, и я закусываю губу, чтобы не закричать. Кидаю взор на тело и понимаю, что я вся чиста. Кровь куда-то пропала и единственное, что омрачало мой повседневный образ, были синяки, что осыпали всё тело. Андрей смотрит на меня без интереса, пусто; смотрит так, будто видит воздух. В его руках бутылка алкоголя и сигарета. Он никогда не курил в доме. Волосы на голове отчима взъерошены, под глазами синяки.       — Прости, — еле слышно произносит он. Усмехаюсь и теперь уже полностью сажусь на кровати. Рядом стоит таз, в котором лежит тёмно-алая тряпка — вот куда делась вся кровь. Опускаю ноги на пол и ощущаю прохладу. Преодолевая боль, встаю с постели и чуть покачиваясь выхожу из комнаты.       Помню как-то я прочитала статью о домашнем скоте. Там говорилось, что его так много на планете потому, что он согласился стать добычей.       По оголённым плечам стекают струи почти холодной воды. Провожу руками по волосам и выдавливаю на них гель.       Ещё в статье обсуждался вопрос о применения к зверям, которые идут на убой, обезболивающего, как на людях во время операций, чтобы им было не так невыносимо.       Захожу в свою комнату, где до сих пор сидит Андрей, смотрящий сейчас прямо в стену и, видимо, не собирающийся уходить. Достаю из шкафа пару вещей и беру их с собой в ванную.       Во всяком случае, я запомнила, что нападения на скот совершаются довольно часто, особенно, в деревнях, которые находятся рядом с густым лесом, где обитают хищники.       Накидываю на плечи кофту с высоким воротником, которая подходит к июльской погоде. Кладу в рюкзак часть из отложенных сбережений. Затягиваю на ботинках шнурки.       Самым ярким в статье был тот факт, что иногда жертвы становились нападающими. Это случалось редко, ведь нечасто овечка не может загрызть волка, но когда такое происходило, то бывшие жертвы расправлялись с бывшими нападающими жестоко.       Собираюсь уже выйти из квартиры, как вдруг замираю на пороге. Снова тот страх. Снова меня сжимает, сковывает со всех сторон понимание того, что… И нет продолжения. Мой страх ничем не подкован и даже не обоснован. Так чего же я боюсь? Делаю глубокий вдох, после выдох. К чёрту. Переступаю порог квартиры и уже хочу закрыть дверь, как слышу немного пьяного Андрея:       — Куда ты? — в голосе слышится отчаяние, боль, боязнь, непонимание. Как же много эмоций.       — Не знаю, — это правда. Ведь если бы я знала, то сейчас бы ни с кем не говорила, а просто бы ушла.       — Твоей маме бы не понравилось то, как ты себя ведёшь, — совершенно некстати говорит отчим, облокотившись о стену моей комнаты.       — Мы оба так себе, — горько улыбаюсь я, затем резко поднимаю глаза и с твёрдостью в голосе цежу сквозь зубы: — В любом случае, мамы уже нет. Она умерла тогда. Пятого июня. В мой день рождения.