Отчим

      «— Ты знаешь, как сложно найти в нашем мире своего человека?              — Почему спрашиваешь?              — Да так. Просто.»              Когда я открыла глаза… Было смутно. Не скажу, что холодно или страшно, или, в конце концов, темно. Нет. Было так, как будто все чувства смешались в одно, и одновременно с тем никаких эмоций никогда не существовало. Пустота рассыпалась вокруг, и становилось страшновато. В душе что-то скрежетало, и я затаила дыхание. Что происходит?              Безвкусный воздух бил по лицу и призывал к движению. Вот теперь стало холодно. Мурашки побежали по всему телу, а значит — я поняла — что ещё жива. Наконец, мне хватило сил пошевелить пальцем, и конечности задвигались.              Я поднялась на затёкших локтях, так ничего и не увидев, и непонятное чувство отступило. Остался только страх. Перед глазами чернела темнота, но, стоило взгляду привыкнуть, я смогла разглядеть лёгкие очертания мебели вокруг. Это не моя комната. Помещение, в котором я сейчас нахожусь, куда меньше и уже, чем спальня. Повернула голову и увидела окно, не пропускающее через себя никакой свет. Так бывает либо в те моменты, когда настолько поздно, что на улице отключаются фонари, а луна закрыта облаками, либо, когда окна плотно зашторены.              Сквозь боль и отступающее затекание я встала и поковыляла к предполагаемому окну, что было гораздо дальше, чем я представляла. Руки дотронулись до мягкой бархатной ткани и несколько раз провели по ней, в поисках наслаждения от прикосновений. Наконец, пальцы крепко вцепились в шторы и раздёрнули их.              К сожалению, на улице тоже была кромешная тьма. Как долго я не смотрела, глаза не привыкали. Настолько густые, видимо, тучи закрывали небосклон, что ни один лучик от луны не пробирался на землю. И фонари действительно выключены.              Вдруг в груди и в животе появилась сильнейшая боль, как тогда, и я согнулась пополам, заходясь в кашле. Неожиданно по комнате разлились отголоски света. Я смогла лишь краем глаза увидеть, что где-то там зажглась слабая лампа. В коридоре послышались шаги, дверь комнаты открылась, и ко мне подбежала девушка, и поднесла платок ко рту, потому что через пару минут я зашлась кровавым кашлем.              — Чего же ты встала?! Тебе лежать нужно было! Господи! Ну ты ложись, ложись, сейчас лучше станет, — приговаривала она, укладывая меня обратно в кровать. Всё вокруг засуетилось. Она позвала кого-то из коридора, и в комнату вбежал парень с ведром, куда меня просили сплёвывать кровь.              » — Если сейчас не пройдёт, то повезём в операционную», — говорил девушке тот самый мужчина, что вбежал из коридора. Он вышел, а она осталась со мной, приговаривая, что всё будет хорошо.              На копошения в моей — насколько я поняла — палате прибежал Андрей, обеспокоенно лепеча о том, что сейчас разберутся и мне не нужно волноваться. Я с остервенением и ужасом посмотрела на отчима, безжалостно сплёвывая в ведро ещё сгустки крови. Боль в груди разливалась слабее, чем до этого, и я начинала немного отходить, да и крови становилось меньше.               — Какого чёрта ты здесь делаешь? — хрипло спросила я у Андрея. Он всё так же обеспокоенно глядел на меня и просил помолчать. Женщина попыталась уложить меня в кровать, но я поняла, что лежать ещё больнее, и осталась сидеть.              — Нам нужно многое обговорить, да? — с грустным лицом проговорил мужчина, с намёком посмотрев на женщину. Она не обратила на это никакого внимания и только лишь поправила мне одеяло. Отчим закатил глаза и шепнул ей что-то на ухо, после чего та осторожно встала и сказала, чтобы мы звали, если нужна будет помощь. Мужчина закрыл за ней дверь и включил свет, который ослепил меня своей яркостью. Я сощурилась, а когда открыла глаза, дабы привыкнуть, увидела, что Андрей уже сидит у меня на кровати и еле сдерживается от чего-то. — Как ты? — наконец вымолвил он, на что я саркастично подняла бровь. — А ну да… Ты… — он отвёл глаза, никак не в силах начать разговор. — Где ты была всё это время?              — Тебе-то какое дело? — сплёвываю. — Мне казалось, что ты отпустил меня и тебе больше нет до меня дела. Ну, я, как минимум, на это надеялась.              Андрей закрывает глаза и выдыхает. Видно, он напряжён и совсем не понимает, что делать. В конце концов, отчим откидывается на противоположную спинку моей кровати, кладёт на колени пиджак и поднимает взор к потолку.              — Я очень волновался. Когда ты ушла, — он закусывает губу, — я думал, пришёл конец. Конец всему, что я строил, конец нашим отношениям с тобой, конец нашей истории, — молчу только потому, что кровавая рвота начинает выходить с новой силой и я успеваю открыть рот лишь затем, чтобы сплюнуть. — Что с тобой происходит? Почему ты ушла? Я что, недостаточно забочусь о тебе? Я недостаточно тебя оберегаю? Я слишком мало следил за тобой? — всё это он говорит, закрыв глаза рукой. И я вижу, как из-под его ладони начинают течь маленькие дорожки слёз. — Всё было так плохо, что ты решила уйти? Я…              — Что за бред ты несёшь? — обрываю его, сплёвывая сгусток крови. — Я ушла, потому что ты грёбаный насильник, маньяк и ебанутый на всю голову! Скажи спасибо, что я не подала заявление в полицию… — и обрываю фразу, так как снова захлёбываюсь.              — Олеся, мы договорились, что до поступления в ВУЗ ты живёшь у меня.              — Да какой к чёрту ВУЗ! — не сдерживаясь, повышаю тон. — Ты испортил мне этот год и, максимум, что я могу, так это пойти в следующем потоке! А мне ещё школу заканчивать! Ты не забыл случайно, я как бы вот уже огромное количество времени пропустила?              — Ну и хорошо, — улыбается отчим, и, когда он опускает руку, я вижу его безумно бегающие глаза. — Ты навсегда останешься со мной, мы будем счастливы, и твоя мама обретёт покой, — шепчет он, и я понимаю, что мужчина сошёл с ума. Его волосы уложены в стройный порядок, рубашка и брюки хорошо выглажены, пиджак, сложенный на коленях, из дорогой материи и так и выглядит, а тело совершенно не на его возраст. Всё в нём говорит за себя — обладатель этого: тела, вещей, волос — строгий, ухоженный человек. Но глаза и лицо освещают безумие, что рвётся наружу из души. Зрачки дрожат, не в силах остановиться, улыбка, точно у душевно больного. От этого вида кровь стынет в жилах. Даже задерживаю дыхание в ужасе. —И ты… ты… — Андрей опускает когти на кожу на лбу и на нём остаются небольшие бугорки. — Ты будешь всегда в безопасности. Всегда со мной. Всегда жива. Всегда будешь… — он зарыдал с большой силой, и моя челюсть расслабленно опускается вниз из-за удивления. Я не заметила, как кровь начала течь изо рта, на подбородок, вниз по шее, пропитывая одежду, не замирая.              Всё вокруг останавливается. Я смотрю на него: на мужчину, что являлся самым худшим в моей жизни; на человека, который за месяц убил меня, разбил все мои мечты и амбиции; он вырвал мне сердце и растоптал его дорогими ботинками; на чудовищного безумца, не боящегося закона, не боящегося кары, не боящегося меня и моей мести. Вот он сейчас здесь. Просто сидит и рыдает, до этого сказав, наверное, самую страшную вещь в мире.              — Ты спятил, — произношу я, сплёвывая новую порцию крови. — Ты просто выжил из ума. Окончательно и бесповоротно. Ты становишься всё опаснее для общества, думаю, всё же нужно идти в полицию.              В этот момент отчим убирает ладони от лица, открывая припухшие красные глаза, вытирает щёки от сырости и смотрит в стену.              — Ты этого не сделаешь, так ведь?              — С какого хрена ты это взял? — мужчина поднимается на ноги и подходит ко мне. Наклоняется над моей головой и смотрит прямо внутрь души, пробираясь сквозь зрачок. Он отбирает у меня бачок с кровью, заставляя сдерживать все сгустки в себе, чтобы не сплюнуть их в другое место. Мужчина нежно касается моей щеки, от чего я морщусь и пытаюсь отодвинуться. Вдруг он хватает меня за щёки и вбивает затылком в стену, положив кисть на губы.              — Послушай ты… — он шепчет это прямо в ухо, но прерывается, когда я захлёбываюсь и начинаю вырываться. Он быстро перехватывает мои запястья, обездвиживая полностью. Ладонь не позволяет издать и звука. А слабость от потери крови и энергии накатывает с новой силой, поэтому я просто обессиленно обмякаю в его руках, позволяя ему чуть ослабить хватку, чтобы в мои лёгкие смог поступать воздух. — Олеся, ты хорошая и заботливая девочка, так что позаботься о себе и своём друге, хорошо? — раскрываю широко глаза, услышав о Вите. — Если ты хоть что-то кому-то вякнешь о том, что с тобой произошло, то я тут же подожгу дом твоей матери и дом твоего дружка, забаррикадировав двери его квартиры. Так что от твоего признания властям пострадаю не только я, но и непричастные ни к чему люди.              Всё это он говорит так спокойно и непринуждённо, словно диктует мне список покупок. От каждого слова мой мозг сжимается сильнее и сильнее, и я в ужасе, совсем замираю, чувствуя, как кровь течёт вниз по горлу обратно, не найдя другого выхода.              —Я не хотел тебе угрожать, Олеся. Я надеялся, что мы обойдёмся без этого, правда. Но ты… Ты… — он на секунду отстраняется от уха, и я вижу безумную разочарованную улыбку на его лице. — Ты всё пустила чертям под хвост, грёбаная ты сука.              Наконец мужчина убирает руку от моего рта и вытирает её о простыню, отпускает запястья и отходит. Я не могу больше сдержаться и содержимое моей оральной полости льётся на пол, когда я перегибаюсь через бортик кровати. Глаза до сих пор широко открыты от испуга. Грудь разрывается от страданий. По щекам текут слёзы, и я ненавижу себя за слабость.              — Так вот, — мужчина не может закурить, поэтому лишь тщетно щёлкает зажигалкой, — давай всё это останется нашим маленьким секретом, хорошо? Я зайду завтра.              Андрей поворачивается и, проходя мимо, прикладывает указательный палец к губам, вперив в меня взгляд. Он выходит, подзывая медсестру, чтобы та подошла ко мне.              ***              Я лежу здесь уже вторые сутки. А может больше, я не знаю. В момент той встречи что-то во мне переклинило, и теперь я существую в пределах кровати, не в силах даже встать и раздвинуть шторы, дабы посмотреть: день сейчас или ночь. Мне мерзко от самой себя. Но я не могу просто заставить себя встать. Ужасно.              Андрей и вправду пришёл через какое-то время. Он без интереса разглядывал мою медицинскую карту, слушал врачей, не запоминая ничего, и задавал вопросы. Никому ненужные вопросы. Насколько я поняла из его разговоров, ничего страшного не случилось, просто болью в груди был выражен тот самый ушиб, что я получила ещё — плюс-минус — месяц назад, а от него всё распространилось на остальное тело. Ничего страшного, но из-за того, что зона довольно нежная и хрупкая, болело так сильно. От постоянного сухого кашля моё горло получило кучу небольших ран, и они сильно кровоточили, вызывая тем самым посиделки с ведром по вечерам. Любой приём пищи или воды являлся для меня пыткой. Под конец, раны либо заново открывались, либо так сильно болели, что хотелось рыдать.              В палате я находилась одна. В комнате, что была гораздо меньше, чем мне показалось ночью, стояла лишь одноместная кровать, ширма и маленькая тумбочка. Голубые стены совсем не успокаивали. Я лежала и смотрела в белый потолок весь день. Мне так плохо и больно, что я готова разрыдаться. Не знаю от чего. Просто разрыдаться.              Вот Андрей снова зашёл.              — Привет, как себя чувствуешь? — улыбнулся мужчина, ставя пакет с фруктами на тумбу. — Я узнал, тебя готовы выписать через неделю! Хотят ещё немного понаблюдать, — нежно смотрел на меня отчим, доставая из пакета мандарин и начиная его чистить. — Ты вернёшься домой!              В этот момент меня встряхнуло, и я вжала голову в плечи, подцепляя одновременно с тем ноги руками, пытаясь их согнуть в коленях.              — Мои вещи у Вити, — бросила я невзначай и коротко, не думая, что глаза Андрея тут же почернеют от злости и он так сильно сожмёт цитрус, что он лопнет в его руках.              — Я либо заберу их, либо куплю тебе новые. Только не произноси его имя в моём присутствие, — с отвращением бросает он и выкидывает испорченный фрукт в мусорку, слизывая капли сока с руки.              — Почему?              — Он забрал тебя у меня. Я не прощаю, когда забирают что-то моё без спроса, — меня затрясло, и я неосознанно наклоняюсь вперёд. Так жутко. Я правда боюсь Андрея. Раньше я его лишь ненавидела и презирала, но теперь мной полностью овладел страх. Ни на кого я ещё не смотрела с таким ужасом, как на него. Думаю, ему это льстит. — Я всё подготовлю к твоему приезду. Закуплю побольше продуктов, приготовлю что-нибудь вкусное, посидим посмотрим с тобой фильм, да? — безмятежно улыбается мужчина, и от его напыщенной близости и доброты пробирает ещё сильнее. Я горблюсь и смотрю прямо в стену. Глаза отчима всё чернеют, и он кидает на меня суровые взгляды, когда не получает ответа. — Да, Олеся? — уже более настойчиво произносит он.              — Да, — едва приоткрыв губы произношу я, будто испуская последний дух, что, в общем-то, я была не против сделать.              — Ну вот и хорошо, — обнимает он меня и почти насильно заставляет приоткрыть рот, чтобы положить туда дольку апельсина. Я смыкаю губы и с большим трудом, пересиливая себя и заставляя перешагивать через это, начинаю жевать данный фрукт. Мужчина шире улыбается, когда я это делаю, и проделывает тоже самое со всем цитрусом.              Унижение. Вот что я чувствую, когда делаю это. И ощущаю такой стыд, как будто бы отсасываю, а не ем с рук. Андрей доволен и впервые уходит отсюда с улыбкой, до этого вдоволь наговорившись сам с собой. Разные дежурные врачи не раз подходили ко мне с разными вопросами, но я лишь молчала или отвечала нечто односложное, что их очень бесило, и они уходили. И был один, что никак не отставал. Сидел около палаты или пытался поговорить через некоторое время после первой попытки. Я параноиком на него поглядывала и старалась не обращать внимания, чтобы не напрягать себя.              — Привет, — снова кинул этот странный врач, зашедший ко мне в палату. Я поджала ноги к груди и отвернулась к окну. — Злюка. Ну, тогда я поговорю просто так, чтобы ты послушала, — он взял стул, развернул его спинкой ко мне и сел, положив руки на перила. Его длинный халат касался пола, а небольшая папка в руке была брошена на край кровати. Я покачала головой, а он на это лишь ответил: — Ну что? Ты всё равно здесь не сидишь.              Я повернула голову к нему и недоверчиво его осмотрела. Обычные каштановые волосы, обычный разрез глаз, обычная комплекция тела — словом, всё абсолютно обычное, вплоть до бровей. Так с чего тогда он — такой обычный — решил, что если у других врачей не получилось меня разговорить, то его приветливость и простота сделают своё дело?              — Я сегодня даже не завтракал, представляешь? Всю ночь сидел здесь, — он абстрактно повернул рукой, — в смысле, в больнице. Есть у нас тут паренёк… интересный, конечно. Кстати, мы его между коллегами так и называем: «Интересный случай». «Инт-чай», так сказать, — говорит он, видимо, в надежде меня развеселить, но лишь сам улыбается и сдержанно хмыкает. — Так вот. У него ожог третьей степени. Половина тела обожжена, всё, как угольки. А он сидит, ему нормально. Мы говорим, «лежи, что ты ходишь-то, больно же»! А он «нет, у меня ноги затекли», представляешь? — врач улыбается и смотрит мне в глаза. Что и кто пытается добиться этим монологом, я не понимаю. Но случай, конечно, действительно интересный. — В общем, сидел я здесь — в больнице — всю ночь. Выяснял почему ему не больно-то? И причём, дело-то даже не моё. Это вообще в другом отделение происходит. А я взял его, чтоб узнать, что с ним такое-то. Так вот у него синдром Бельмондо! Представляешь?! — он восторженно смотрел на меня, а я даже не понимала, о чём он. — Ну… Врождённая анальгезия! Не понимаешь? — я пожала плечами. Как-то плевать. — У него нарушение нерва, отвечающего за боль! Он не чувствует ни холода, ни боли, ни жара! Это же просто поразительно! — он вскочил со стула и метался по комнате, не находя себе места. — Он один из тех нескольких сотен людей в мире, понимаешь, В МИРЕ, которые страдают этим заболеванием! И он здесь! В нашей больнице! Вон там наверху, на пятом этаже! — врач кидался из стороны в сторону всё размахивая руками и не прекращая рассказывать о своём восторге. Я искоса и с опаской смотрела на него, стараясь сохранять спокойствие.              — Извините, а что здесь происходит? — меня пробрало от этого голоса, а по спине побежали мурашки. Я неосознанно съёжилась, пытаясь держать себя в руках в прямом и переносном смысле. За моей спиной стоял Андрей, смотря на то, как я, прижавшись к одному краю кровати, сидела, скукожившись, а передо мной танцевал какой-то медик в халате, чуть ли не рвя на себе волосы от интереса к истории.              — А, — остановился наконец врач, запыхавшись и громко дыша, — я просто поболтать заходил. Всё хорошо. Извините, если вам нужно поговорить. И если ко мне никаких вопросов нет, то я пойду.              Парень вышел, а отчим так и остался стоять в проходе, всё ещё в шоке от ситуации.              — Всё нормально, — кинула я, и мужчина кивнул, проходя внутрь комнаты.              Мужчина начал что-то рассказывать, доставая вещи из пакета, и я поняла, что предпочла бы слушать сумасшедшего врача, чем отчима.