Отчим

      «— Так не бывает.       — Правда бывает жестока, я знаю.»              — Тебе больно? — спрашивает меня медсестра, втыкая в руку, где уже образовался синяк, иглу. Ничего не отличаю и лишь отворачиваюсь. — Ладно, завтра начнём другую, — она протирает место укола ваткой и забирает анализ. Выходя, оборачивается и кидает: — Знаешь, если ты не начнёшь говорить, то я просто перестану к тебе приходить. Пожалуйста, контактируй с людьми.       Я откидываюсь на спинку кровати, ощущая во рту вкус металла. Кровь уже вошла в привычку. Почему меня до сих пор тут держат? Я что навсегда тут? Зачем я им? В чём смысл этих анализов? Почему всё это происходит? Так много вопросов, так мало ответов.       Дни вытекали друг из друга, текли как мазут. Долго, изредка всплывая наверх из-под воды прочего времени жирными пятнами, они тянули и старались не дать мне выбраться. Минуты сливались в часы, часы в дни, дни в недели. Время измерялось только приходами врачей.       Они все в белом. Снуют туда-сюда, как призраки. Иногда смотрят на меня своими пустыми глазами и интересуются чем-то, зная, что не получат ответа. Зачем говорить? Зачем выпускать углекислый газ? Здесь и так мало воздуха. Его забирают те, кто ещё чего-то хочет. Кто живёт желанием вернуться к себе домой.       Он приходит раз в день. Улыбается из-под очков и смеётся над несмешным. Я не слушаю. Ну или делаю вид. На самом деле, наверное, я всё же слышу его. Хотя не знаю. Он обычно много говорит. Без умолку. Захлёбываясь словами, пытаясь как можно больше описать, трепеща от новой темы для монолога и ловя экстаз, когда заканчивает. Ему нравится говорить. Он может это бесконечно. Его белоснежная рубашка, белоснежные штаны, белоснежный галстук, белоснежные туфли, белоснежные носки, белоснежный халат — всегда идеальны. Как будто только что сняты с вешалки. У него своя машина, я знаю. Она чёрная. И вот так он живёт. В чёрно-белом цвете и с ярко-разноцветной душой.       А Он приходит теперь раз в два дня. Приносит ненужную еду. Ругается. Обзывается. Потом плачет. Он часто плачет. Наверное, даже чаще, чем радуется. Я не жалуюсь, мне нравится. Это странно. Он постоянно спрашивает. А я отвечаю. А медсёстры с удивлением на нас посматривают. Они думают, что я немая. Он говорит, что мне нужно улыбаться, потому что я красивая. Конечно, я не верю. Иногда, Он не сразу зовёт врачей, когда раны снова открываются. Смотрит своими прожигающими глазами, водит руками по лицу, размазывая кровь, улыбается. Ему нравится.              ***              За окном солнечный день, щебечут птицы, а я сижу в палате. Впервые за несколько дней слезаю с кровати и еле передвигая ногами подхожу к окну. Ставлю рядом с собой капельницу и стул, на который сажусь. Так красиво. Так тускло. Кажется, будто всё в этом мире потеряло свои оттенки. Правая рука разбухла от уколов и дико болит. Андрей из-за этого ругался с врачами. Почему я так долго здесь? У меня нашли рак? Сколько я уже в этой больнице? Кстати, я ни разу не выходила из палаты.       Мне не интересно.       Слышу за спиной шорохи. Не оборачиваюсь.       — Приве-е-е-ет! — знакомый голос. Врач подходит ко мне и встаёт рядом, смотря в окно. — Ты встала! Молодец! За окном сегодня хорошо, правда? — в его голосе и вправду слышится радость за меня.       — Я хочу увидеть другую больницу, — еле приоткрывая губы, произношу я. Он открывает удивлённо глаза, впервые услышав мой голос.       — Ну, вообще, тебе сейчас ходить не желательно, но… — он потирает затылок рукой и улыбается. — Ладно, думаю, можно. Но только в кресле!       Киваю, и он выходит, пока я встаю и подхожу к двери палаты. Первое, что вижу: стены. Они все в рисунках, исписаны от потолка, до пола. Больше похожи на каракули. Изначальная побелка розовая и весь коридор переливается персиковыми тонами. Врач подходит ко мне уже с креслом, и я сажусь, чувствуя себя уж совсем беспомощной. Он начинает толкать коляску, и коридор начинает двигаться. Рисунки танцуют у меня перед глазами.       — Знаешь, вообще, я удивлён, — наконец прерывая тишину говорит мужчина. — До этого ты отказывалась разговаривать с медсёстрами, а теперь соизволила сказать что-то мне и даже посмотреть остальной мир. Это похвально, — чувствую, как мы начинаем ускоряться. — Я рад за тебя. Счастлив, что ты смогла перешагнуть этот рубеж.       Осматриваю стены, пытаясь уловить смысл нарисованного. Но вот длинный персиковый коридор заканчивается, и мы выезжаем туда, где есть ещё люди. Медсёстры на посте с удивлением открывают рты, видя меня. Дети из комнаты для игр, напротив, выглядывают и заинтересованно меня оглядывают, видя впервые. Или они смотрят на врача. Поднимаю голову и вижу, что он буквально светится улыбкой.       — Правда, они милые? — говорит он, кивая на детей, но осекается и застенчиво отворачивается, когда я вижу его лицо в зеркале коридора.       «— Нет, не милые», — думаю я, но ничего не произношу.       Дети пытаются подойти, посмотреть, но вместо этого их удерживают своими щупальцами медсёстры. Перед глазами всё плывёт и я жмурюсь. Кажется, я решила умереть от голода. Мне обещали поставить трубку, если я не начну принимать пищу. Андрей против.       Колёсики коляски скрипят. Дети кричат. Врач что-то говорит. Телевизор играет. Медсёстры смеются. Автомат с кофе шипит.       В висках начинает стучать. Из-под моих сомкнутых век скатываются маленькие слезинки.       Врач всем улыбается.              Мне становится лучше только когда я понимаю, что нахожусь в лифте.       — Куда мы едем? — спрашиваю я. Страх загорается в груди. Страх перед неизвестностью. Мужчина прикладывает палец к губам и улыбается. Он достаёт из кармана коляски плед и укрывает меня им, прежде чем мы выезжаем из лифта. Мы появляемся на лестничной площадке последнего этажа. Здесь уже даже не было никаких отделений, кабинетов, людей в белом. Только небольшой закуток, куда выходили двери лифта. И лестница вверх с покатой поверхностью рядом. Врач с упором подтолкнул коляску наверх, и я оказалась в конце. Передо мной была железная дверь, из щелей которой дул ветер.       Мужчина повернул ручку, и она открыла мне вид. Вид на город. Я посильнее укуталась пледом, потому что это была крыша. Крыша больницы. Да он сумасшедший.       — Ты кажется совсем уже поехал, да? — он улыбается и подкатывает меня к бетонному бортику.       — Мне разрешается немного больше, чем остальным, — смеётся, и грустные глаза опускаются вниз, в пучину крыш около больницы.       Наконец он достаёт пачку сигарет и закуривает. Он делает первый глоток, кутается в халат и падает на твёрдый бетон коленям. Потом разворачивается и опирается спиной о бортик. От происходящего у меня отпадает челюсть, но я стараюсь сдержаться и просто отворачиваюсь, заглядывая вдаль.       — Если я буду спрашивать, ты будешь отвечать? — разрушая тишину, произносит он, ожидая моего паса.       Киваю.       — Хорошо, —говорит он и, придерживая сигарету зубами, роется в карманах. — Тогда первый вопрос: будешь? — протягивает мне пачку и мои глаза лезут на лоб. Я достаю обмёрзшие руки из-под пледа и беру одну, не зная шутка ли это. Зажигалка нехотя быстро подлетает к кончику. — Если ты снова скажешь, что я сошёл с ума, то будешь права. Не думаю, что любой из врачей будет скуривать своих пациентов.       Усмехаюсь, и он понимает, что читает мои мысли. Табачный дым неприятно горчит во рту и превращается в огромные клубы, затмевая горизонт. Кашляю и немного отстранённо думаю о том, что всё могло быть и хуже.       — Ладно, итак, — проговаривает он, — начнём наше интервью.       Киваю.       — Ты знаешь зачем ты в больнице? Точнее… почему? Для чего?       — Хотелось бы узнать, — одними губами произношу.       — Хах, ну, тогда… какие книги ты любишь? — немного шалею от такого вопроса, потому что думала, что это будет допрос на тему моей жизни. Хотя может я просто слишком много думаю и на самом деле это просто один из его психологических приёмчиков.       — Эм… Джон Грин ничего. Маркус Зузак интересный. Ну, и Леви, конечно, — пожимаю плечами, чувствую, как холодный воздух, мешаясь, обжигает горло.       — Класс, вот только я не про писателей спрашивал, а про сами книги. Мне вот нравятся стихотворения, как у Маяковского. Стиль интересный, необычный. А из прозы, наверное, фантастика и мелодрамы, — хмыкаю и он улыбается. — Да, я такой — беспросветный, безнадёжный романтик, ищущий свою Настю Тарасову.       Кашляю.       — Боже, если ты не про «Черновик» Лукьяненко, то ты читаешь плохие книги.       — О! Ты тоже читала его! — его лицо выражает истинное восхищение и радость, но в глазах я вижу усмешку, ведь рыбка попалась на крючок. Мне не остаётся ничего, кроме как подыгрывать.       — Да, он классный, — он расстраивается.       — Тоже мне современные подростки… «классный» он у них. Он ведь почти классик!.. Конечно, русской фантастики, но всё же! Ты бы отозвалась о Толстом, что он классный? Нет, конечно! Это же было бы конфузом! Ты бы подобрала более корректные слова, вроде… Ну, не знаю… «Фееричный», «умопомрачительный», «незабываемый» — вот что бы ты сказала, но не «классный»!       — О Толстом я бы так и не сказала, — выдыхаю я. Ужас. Если Андрей почувствует от меня запах сигарет, то убьёт. Плевать, что в больнице, плевать, что вокруг люди. Просто убьёт. Представляю, как будут хрустеть мои кости в его руках, как из моего худощавого тела потечёт кровь, как из мандарина, что он сжал. Соки так и польются наружу и я ничего не смогу сделать. Их уже ни собрать, ни вернуть.       Пустой желудок крутит от подобных мыслей.       — Знаешь ты слишком-слишком-слишком открыт для врача. Может с детьми это и работает, но меня только сильнее настораживает, — он улыбается. Наверное, я звучу глупо.       — Ты просто не доверяешь больше людям, потому что… — и тут врач осекается и стыдливо отворачивается. Мерзко. Он что, меня жалеет? Из-за чего? Он ничего не знает.       — Какого чёрта? — задыхаюсь холодным воздухом. — Почему я больше не доверяю людям? Расскажи мне. Потому что я тебя не понимаю.       Молчит. Холодная тишина горчит. Оседает на наших губах сухим пеплом и сжигает волосы. Она жжётся, и мы ощущаем, как морозим себе конечности и пальцы. Боль. Вот, что я сейчас ощущаю. Боль в животе, боль в лёгких, боль во рту, боль в пальцах. Всё так болит. Особенно грудь. Она разрывается. Может это от дыма? Руки совсем белые, а у него жилистые, все в венах; грущу, он улыбается. Что происходит? Меня начинает мутить.       — Ну, думаю, что ты и сама всё знаешь, — говорит он, потирая голову рукой, сильно смущаясь и пытаясь не смотреть на меня. Выразительно поднимаю бровь, чуть наклонившись вперёд, и забираюсь обратно под плед. — Знаешь… Эм… Я не знаю, как тебе об этом сказать.       — Говори так, как считаешь нужным.       Он выдыхает       —Тебя привезли сюда в тяжёлом состоянии. Ты не в курсе, да и не должна быть, но ты была в «отключке» какое-то время. Кажется, семнадцать часов. За это время, — он бросает на меня колючий и короткий взгляд, — твой родитель сообщил нам о том, что тебе провели в клинике совсем недавно необходимую операцию.       Кашляю.       — Прости, что? В смысле?       Он мнётся, царапает подушечки пальцев о перила.       — Аборт. Тебе провели аборт.       Вспышка. Яркая, болезненная. Она задевает меня осколками, как бомба, и я чувствую, как царапины остаются у меня на коже. Хочется кричать. Я кричу. Внутри. Крик отражается от стенок моего тела и отдаётся эхом в ушах. Сигарета падает из моих рук и летит вниз с крыши.       — Мы не хотели делать поспешных выводов, но, конечно, когда пациент попадает в больницу в таком состоянии невозможно не заподозрить неладное.       Это конец...