Отчим

      « — Это больно.»              Воздух бьёт в лицо.       — Ты была вне себя.       Уши раздирает свежий голос.       — Нам сказали…       Глаза сушатся. Не закрываю их даже, когда чувствую, что сейчас заплачу. Больно. Ресницы сгибаются под напором ветра. Опускаю взгляд вниз.       Кожа на руках такая старая. Синие вены струятся по тыльным сторонам ладоней, по пальцам. Поры огромными кажутся. Пальцы такие длинные. Если закрыть глаза — короткие. А так — длинные.       Стараюсь любыми мыслями абстрагироваться от навязчивого разговора. Даже самыми глупыми.       « — Сегодня на завтрак был пирог, » — злые слова пробираются в уши. «Волновались», «больно», «прости». По щекам текут слёзы. « — Было вкусно.»       Наконец всё умолкает. Даже птицы. Вокруг безмолвная тишина. Мне так хотелось тишины…       Хлопок.       И снова звуки: всё кричит, грохочет, клокочет всюду, голоса слишком громкие; звуки безумные. Закрываю уши и сгибаюсь пополам. Слёзы текут и текут. Я кашляю, и опять на покрывале кровь. Она брызгает из моего рта и стекает по зубам. Красные струйки текут по подбородку. Из носа тоже. Кажется, что и слёзы окрашиваются в бордовый, смешиваясь. Меня трясёт. Я задыхаюсь. Лёгкие судорожно сжимаются. Кажется, что органы сейчас выпрыгнут из меня через горло.       Хлопок. И вновь тишина. Органы остаются на месте. Голова больше не болит. Ноги не трясутся. Кровь не мешает и не струится. Убираю руки от ушей и поднимаю голову. Врач судорожно ищет по карманам ключи от двери.       — Спокойно, сейчас, всё будет хорошо, — повторяет он, шаря тщательнее.       — Остановись! Подожди! — из-за всех сил цепляюсь за руку мужчины, висну на нём и стараюсь остановить. — Пожалуйста, прошу тебя! Давай хотя бы ещё пять минут тут побудем!       — Чёрт возьми, — он садится на корточки передо мной и достаёт платок. — Ты не в себе, поехали вниз, — тряпкой касается шеи, подбородка, щёк осторожно вытирает кровь, чтобы не доставить дискомфорта. Цепляюсь за его плечи, до боли сжимаю их так, что он корчится, чувствую, как моё лицо искажается.       — Пожалуйста, не надо, ещё пять минут. Пожалуйста, прошу тебя. Умоляю, давай поговорим, о чём захочешь. Я выслушаю тебя, отвечу на все вопросы, сделаю всё, что угодно, только давай останемся, — не прекращаю тараторить я, раскачиваясь из стороны в сторону. Слёзы льются.       — Всё хорошо, всё хорошо, — старается успокоить, осторожно протирая лицо. — Олеся, — он обхватывает моё лицо руками, — нам нужно вниз. Тебе плохо. У тебя приступ.       — Нет, нет, нет, нет, нет, — ною. Сжимаю зубы до боли. В голове каша. Не знаю, почему я никак не могу остановиться просить остаться. Я чувствую дикую необходимость. Чувствую, что не должна сейчас туда идти. Ещё пара минут… Уже потеряв надежду в последний раз шепчу: — пожалуйста…       На лице врача гримаса боли и сострадания. Его брови съезжаются, губы искривляются, сжимаются.       — Чёрт возьми, — он с омерзением отдёргивает руки от меня и встаёт, — ладно! Как хочешь! Только не ной потом!       Мужчина отходит в сторону и снова закуривает. Его белый халат развивается из-за ветра и укрывает его с головой. Очки падают в карман, и он проводит рукой по непослушным волосам.       — Почему тебе вообще так важно остаться здесь? — корчится и перегибается через бортик крыши. — Не стоило вообще тебя сюда приводить.       Кожу холодит. Меня трясёт. Плед совсем не помогает. Я стараюсь коснуться ослабшими внезапно руками колёс коляски или в конце концов встать, но никак не получается. Высохшие пальцы, цепляются за шины, но ничем не помогают. Отпускаю мысль о том, чтобы встать.       — Ладно, — доктор вздыхает, поворачивается. Протирает стёкла очков, убирает волосы назад. — Если хочешь задержаться ещё на некоторое время, то ответь на пару моих вопросов, которые возможно изменят твою жизнь. Ты готова?       Киваю.       — Итак, — врач смотрит на меня в упор, — ответь мне сейчас настолько честно, насколько сможешь. Это важно. И без заворотов: чётко и ясно. Поняла? — он останавливается и ждёт моего кивка.       — Поняла.       — Хорошо. Мне важно узнать: тебя изнасиловали?       Всё во мне шипит. Захожусь кашлем.       «…Если ты хоть что-то кому-то вякнешь…»       Ногу сводит судорогой.       Кажется, что внутри меня идёт диалог.       «— Скажи, скажи, скажи, скажи, скажи, скажи, скажи, скажи.       — Не могу, немогу, немогу, немогу, немогу, немогу, немогу, немогу.       — Можешь.       — Не могу.       — Это тебе поможет.       — Это убьёт других.       — Это спасёт тебя.       — Я не хочу спасения так.»       Боль разрывает всё моё тело. Сердце стучит, как бешеное. Устремляю свой взгляд вперёд, в одну точку, чтобы не зарыдать.       — Нет, — всё это слово пропитано вязкой, мерзкой, слизью вранья, которую я так нещадно лью из себя. Кажется, ещё чуть-чуть, и всё это польётся у меня изо рта. Не смотрю на врача, но уверена, что он мне не верит.       — Хорошо, я верю. Тогда второй вопрос, — чувствую, что вот сейчас я подойду к той черте, которую перешагнуть не смогу, а если и получится, то скорее всего, всё раскроется. — Ты сейчас находишься под психологическим давлением? Это значит, что тебя могут шантажировать или давить на твои чувства из-за психологической травмы. Всё это будет считаться психологическим давлением.       Руки сводит. Мышцы болят от напряжения. У меня на шее надувается вена, из-за этого кутаюсь сильнее.       — Ты ошибаешься, — кидаю и поднимаю глаза наверх, чтобы не разрыдаться.       — Ты абсолютно в этом уверена? — он поднимает одну бровь.       — Естественно, — поднимаю дрожащий уголок губы, изображая усмешку. Перевожу глаза на него. — Что за вопросы? Неужели ты мне не веришь?       Врач молчит. Он поворачивает голову.       — Верю. Поэтому и не иду сейчас в полицию.       Усмешка уходит с моего лица, и я с силой сжимаю зубы. Боль разносится по всему лицу. Это лучше, чем чувствовать угрызения совести.       — Как ты и просила, — врач снова отворачивается и снова достаёт сигареты, — мы побудем здесь ещё пять минут. Только закутайся, не хочу, чтобы ты заболела.       По моей щеке стекает слеза.              ***              Звук открывающегося лифта режет слух. Жмурюсь от яркого света. Снова дети. Мужчина прячет плед в мешок кресла.       Дверь моей комнаты открыта. Меня пробирает дрожь. На стуле около моей кровати сидит Андрей. Его чёрная рубашка, которую я вижу со спины, бьёт в глаза. Снова пакет еды на тумбочке. Грудь вздымается.       Коляска скрипит и отчим поворачивается.       — Привет! — он улыбается. — Я так удивился и занервничал, когда тебя не оказалось в палате, — мужчина встаёт и подходит ко мне. Вдруг поднимает глаза и весёлое лицо сменяется на угрюмые брови и строгость в глазах. — Какие-то проблемы, доктор?       — Нет, — врач опускает на меня глаза, но тут же поднимает обратно на мужчину и улыбается, — никаких.       — Ах, ну тогда ладно, — усмехается отчим. — Думаю здесь я уже сам её довезу. Спасибо, вы можете идти.       Врач кивает, отходит от коляски и, кинув на меня последний взгляд, наконец, совсем уходит.       Андрей хмурится, обходит коляску и берётся за ручки, неуместно сильно толкнув её. Мы въезжаем в палату. Как бы случайно Андрей задевает ногой дверь, и она захлопывается за ним.       — Итак, — говорит он у меня за спиной, ожидая, когда я встану, — и куда вы ездили?       Судорога сводит ногу. Лицо бледнеет. Раздираю руку ногтями.       — На осмотр.       Встаю, стараясь не оборачиваться. Метр до кровати. Почти делаю шаг, как нога не слушается и подкашивается. Падаю, стараясь зацепиться за что-нибудь, а иначе могу расшибить голову о кресло. В последний момент меня подхватывают руки. Они тянут меня к груди Андрея. Руки обхватывают меня под рёбрами.       — Осторожнее, — шепчет в затылок. — Ты могла упасть.       Чувствую, как носом отчим касается шеи. Он вдыхает запах моего тела. Затаиваю дыхание, понимая, что ещё чуть-чуть и он почувствует запах дыма. А может уже почувствовал. Одну руку он убирает от живота и тянет к ладони. Замираю. Мужчина хватает мою руку и подносит её к себе. Зарывается носом между пальцев. Слышу, как усмехается.       Рывок. Я лечу вперёд. Падаю, чудом упав головой на мягкую поверхность матраса, но больно ударившись плечом о бортик. Стону от боли, стараясь издавать меньше звуков. Отчим отходит к двери. Опускает шторки, закрывает дверь на замок. Сделав это, он быстро шагает ко мне. Мужчина хватает меня за волосы и притягивает к себе. Закрываю руками глаза.       — Тварь, — пощёчина. — Лгунья, — пощёчина. — Блядина, — пощёчина.       Лицо горит от ударов.       — Какого чёрта?! — отчим в ярости. Старается говорить шёпотом. — Ты, чёртово отродье, как только допустила мысль, что можешь солгать мне?! — от страха начинаю рыдать. — Не реви, сука! — снова пощёчина, и я закрываю рот рукой. Слёзы льются поверх ладоней. Чувствую во рту вкус крови. Захожусь в кашле, от чего у Андрея остаётся клок моих волос в руке. С глаз отчима спадает пелена и он отпускает меня. Он подхватывает меня за плечи и укладывает на кровать. — О боже, Олесь! Я сейчас кого-нибудь позову! Подожди, всё хорошо!       Изо рта течёт. Откидываюсь на спинку кровати и запрокидываю голову. Закрываю глаза. Наконец-то тишина. Закрываю глаза. В комнату вбегают люди. Снова гул.       Видимо, через неделю я не уеду.