Инстаграм и море

Живопись — это страстное молчание. Гюстав Моро

      Бэкхен чихнул, идя по пустому коридору университета. Он рукавом вытер нос, не заботясь о том, что рукав его новой кофты будет испачкан. Сейчас в универе было практически безлюдно, только редкие студенты сидели в пустых аудиториях, пытаясь найти вдохновения для новой работы. Бэкхен бы тоже еще пару часов посидел бы над пустым мольбертом, только вот виски начало сдавливать головной болью, а холст все равно остался бы таким же пустым.       Стоило только двери за спиной художника хлопнуть, как из серых, почти даже черных, тяжелых туч стеной, словно по щелчку собачки в дверном замке, стеной полился дождь. Художник, издав почти писк, отскочил к самому стеклу, задвигая рюкзак с дорогими материалами за спину, чтобы те не промокли и, не дай бог, испортились.        — Ну, отлично. Теперь только промокнуть до полного бронхита не хватало, — вымученно выдохнул Бэкхен, поднимая глаза к мрачному небу. Он еще раз звонко чихнул, вытирая опять нос рукавом, как вдруг его накрыло чем-то большим и теплым, пахнущим крепким одеколоном.       Это оказывается толстовка с белыми веревками для капюшона. Она спокойно укрывала художника от появившегося холода и ледяных капель дождя. Бэкхен поднял взгляд, стягивая одежду с головы, чтобы посмотреть, кто отдал ему вещь, но все, что он увидел, бегущую впереди под столбом дождя ровную спину в промокшей насквозь клетчатой рубашке и лямку чехла от фотоаппарата, спрятанного под рубашкой и прижимаемого к коже двумя руками.       Бэкхен закутался сам в одежду, надежно спрятал предметы под большой толстовкой, накинул капюшон и бойко побежал до остановки, мысленно надеясь, что все с камерой того молодого человека будет в порядке.

***

[baekssoul] Ребят, обновлений на этой и на следующей неделе не будет. Слег с температурой и легким бронхитом. Сами понимаете, что не до рисования.       Он все-таки заболел. Не сразу. Через два дня, однако все же слег, заливаясь литрами теплого, окей, горячего чая с малиновый вареньем или медом, пытаясь хоть так облегчить дерущее ощущение в горле, от которого Бэкхен порой, дико морщась, пытался избавится посредством раздирания кожи в области горла ногтями. Физически легче от этого не становилось, зато морально художник восстанавливался, говоря сам себе, что так он не сдается и пытается выкарабкаться.       Кенсу звонил ему каждый час с упорством утки-наседки, спрашивая все ли хорошо, напоминал про лекарства, за которыми он и ходил. И вообще мешал ему спать. Стоило только Бэкхену прикрыть глаза, провалиться в легкую дрему, подернутую жаром под пуховым одеялом, как на телефоне начинала играть попсовая мелодия самой хитовой песни самой хитовой женской группы, заставляя Бэкхена даже сквозь сон нервно дергать попой в такт музыки.       И сейчас явно было не исключение.        — Бэкхен, не спишь же?        — Сплю, Кенсу. Я жутко хочу спать, а ты мне мешаешь. Из-за тебя я могу провалятся с температурой еще неделю.        — Да без меня ты бы умер уже, — Кенсу фыркнул в телефон. — Я тут вообще по другому поводу. Мне тут передали записку для тебя, зачитать?        — Давай, — вымучено выдает художник, переворачиваясь на спину и протягивая руку к воде. В горле драло уже не так сильно, но глотать было всё ещё больно.        — Верни мою толстовку. Оставь ее в пятьдесят третьем шкафчике на втором этаже. Конец. Ну, что за квесты и с кем ты так мутишь?        — Кенсу, я не мучу. Просто отдам тебе толстовку, а ты ее положишь, лады? Без лишних вопросов. Если бы не этот молодой человек, то, боюсь, я бы лежал с пневмонией в больнице, а не дома с легким бронхитом.        — Ладно, как скажешь. Больше звонить сегодня не буду, но после университета заскочу. Спи, моя клубничка.        — Пошел в жопу, — ругнулся Бэкхен не в силах терпеть больше чужую болтовню.        — Я тебя люблю.       Бэкхен рухнул на подушки, сжимая в ладонях виски. Голова начала гудеть с новой силой, потому что столько мыслей в один момент решили посетить его. Почему он не попросил отдать толстовку лично? Почему просит отдать что-то через какие-то шкафчики и записки? Что вообще творится?       Художник почувствовал, как вдруг начали слипаться глаза, поэтому через пару минут тишину квартиры наполнило тихое сопение из заложенного носа.

***

      Ноябрь знаменовался диким холодным ветром в лицо, легким морозом по утрам и хрустом листьев под ногами в парке. Бэкхен сидел в полупустой аудитории, утыкаясь носом в ворот кардигана. В принципе, его жизнь была чертовски спокойной по сравнению с тем же сентябрем или маем.       Безумно радовала уже второй месяц Сыльги, которая вдруг потеряла к нему интерес, прилипнув теперь китайской пиявкой к Ким Чонину — его сокурснику. Сперва он удивился, когда девушка совершенно спокойно отреагировала на него, даже посмотрела, а потом, к его собственному счастью, даже не закричала «Бен Бэкхен» на весь коридор. Стало даже чуточку спокойней.        Ему — да, а вот Кенсу все чаще кидал на парочку на первом ряду гневные взгляды из-подо лба. Парень постоянно что-то бурчал, а на уроках, когда моделью была Сыльги, принимался шипеть на нее с еще большим усердием, а стружка с карандашей летела во все стороны. Бэкхен только пожимал плечами.        — Как насчет на выходных сходить поучиться в библиотеку, — неожиданно даже для себя предложил Бэкхен. Зимняя сессия все ближе, а вот пробелов в знаниях все больше, тем более, что преподаватель по истории искусств вряд ли даст ему так легко все сдать, как летом, поэтому готовиться надо было начинать заранее. Желательно так, чтобы и придраться было не к чему.        — Ты заболел? — Кенсу выгнул бровь, резко втягивая в рот через трубочку весь мультифруктовый сок. Тот видимо загорчил, поэтому парень тут же скривился, высовывая язык. — Ну и гадость. Как люди могут пить что-то кроме яблочного и апельсинового?        — Твой яблочный похож на… — начал Бэкхен, усмехнувшись, когда друг загримасничал еще сильней.        — Знаю, молчи. После пар?       На том и порешили. Обед быстро исчез с подносов, ведь сегодня в меню рис по-тайски, а готовят в этой столовой его так, что ты облизываешь ложки после. А если положат кусочек мяса, то вообще. Кенсу всегда умудрялся съесть не только свою порцию, но и еще четверть чужой — Бэкхена. Художника это бесило, поэтому на следующий день его друг боязливо смотрел на металлические палочки, которыми он и получал в ладонь, если посягал на чужое. И сегодня не было исключением.        — Кенсу…       Бэкхен не успел закончить фразу, потому что перед ним поставили баночку с клубничным молоком. Художник тут же посмотрел по сторонам, пытаясь увидеть кто, но виновник замешательства исчез из поля зрения очень быстро, профессионально смешиваясь с возбужденной студенческой толпой.        — Кажется, я понял почему Кан от тебя отлипла, — понимающе закивал друг, сложив руки на груди. — Говорят, что девушки это чувствуют лучше всего.        — О чем ты?        — На тебя кто-то запал и активно подбивает клинья.        — Смешно, — закатил глаза Бэкхен, а после, шмыгнув остатками соплей после болезни, в два больших «кусь» доел обед. — Давай, нам осталась одна пара. И домой.        — В библиотеку, — поправил друг. — Слушай, раз ты сказал домой, может по домам реально пойдем?        — Нет, я оговорился. Не пойдешь со мной — я пойду один. Пойду один — опять во что-нибудь вляпаюсь. Вляпаюсь — разгребать будем вдвоем. Кенсу, словно тебе опять шестнадцать и ты меня совсем не знаешь.        — В том-то и проблема, что знаю, — прошептал парень, допивая остатки сока и опять крививясь. — Мультифрукт, у тебя точно нет шанса на жизнь.       Нудно. Долго. Скучно.       Колыбельные и то интересней слушать. От них намного больше пользы, чем от философии на четвертом курсе. Бэкхену, в принципе, понятно, зачем ему, художнику, философия, но все равно непонятно было ее наличие как отдельной дисциплины, по которой дерут не хуже, чем по основным. Кенсу сидел рядом, опять читая какой-то сопливый роман и дергая под партой ногой, раздражая этим художника. Сам парень, как назло забыл скетчбук дома, поэтому вариант «почему бы не порисовать что-то для профиля» отпадал сразу. Зато можно полистать ленту.       Арты, арты, арты… О, Зико готовит новый релиз, это приятно. Арты, арты, арты… Ничего нового. Палец сам тянется к директу и откапывает из вороха рекламных предложений переписку с Чанелем.       Его профиль он открывал последний раз в июле, почему-то решив, что это самый лучший способ проверить, жив ли его друг по переписке. Если еще друг на тот момент. Снимки живые, объемные, полные гармонии цвета и света. Ему даже в голову не приходило зайти сюда за все эти дни. Совесть почти не грызла, так кусала иногда особо больно и неожиданно. Бывало, что хотелось лично подойти к Чанелю и сказать.       А что сказать? Глупое «прости»? Спасибо? Идей не было, реализации — тоже. Бэкхен лайкнул его фотку с листьями сакуры совершенно случайно, тут же убирая красное сердце под снимком. А вдруг заметил? Сотни вопросов. Единицы ответов.       Тяжело выдохнув сквозь зубы, Бэкхен посмотрел на первую парту, где вальяжно развалился Чонин. Ну, нужно же оценить, к кому ушла его головная боль. Чонин — высокий, статный молодой человек двадцати четырех лет от роду. Никто на потоке не понимал, что тот забыл на художественном факультете, когда танцевал этот парень на уровне «бог и еще немного покруче». И голос у него приятный. Прямо набор положительных качеств, а не парень. Если он еще готовил и был в состоянии умерить аппетиты Сыльги в разных сферах жизни, то это определенно точно был прекрасный выход для девушки. Сейчас ее не было в Корее, потому что по контракту она уехала в Португалию на месяц для серии съемок в крупном журнале и в показе мод на одном из самых престижных подиумов мира.       Отлично, Бэкхен, ты сам запер себя в колесо для хомячков. Вот и бегай теперь там по кругу, пока не умрешь.

***

      В библиотеке всегда пахнет клеем, легко, совсем ненавязчиво, страницами книг, которые трепетно листают студенты. Бэкхен особо никогда не любил это место, не приходилось сюда часто заглядывать. А вот сейчас как-то даже и на сердце потеплело.       Они с Кенсу заняли место у большого окна с зеленой лампой на углу на случай, если они засидятся допоздна или за окном будет пасмурно, точно так же как сейчас. Редкие капли дождя барабанили в стекло, не отвлекая, а наоборот, сосредотачивая на учебе. Бэкхен учил биографию Гюстава Моро и его самые знаменитые работы, пока Кенсу флегматично листал цветные комиксы про супергероев. Истории про Железного Человека и Капитана Америку действительно намного интересней, чем какие-то художники и их заслуги перед миром и родной страной.       Вскоре в голове отложилось что-то о Густаве, Кенсу закончил свою стопку комиксов, а время на часах плавно перевалило за семь часов.        — Бэкхен, мне надо идти. Обещал кое-кому кое-куда сходить, — прости, — со скрипом отодвинув стул, произнес Кенсу.        — Подружку завел, а мне не сказал? — шутливо обиделся Бэкхен, переворачивая страницу, с удивлением обнаруживая, что там нет больше ни слова на нужную тему.        Кенсу только фыркнул, схватил рюкзак и, махнув рукой на прощание, ушел. Бэкхен, прижимая книгу к груди, пошел вглубь библиотеки, медленно обводя взглядом корешки книг и надеясь увидеть нужную.       Нужный стеллаж оказался в другом конце библиотеки, где никого из посетителей не наблюдалось. Бэкхен вернул свою на место и потянулся за следующей, встав на носочки, но все равно не доставал. А говорил Кенсу, носи стельки в обуви, может бы это помогло.        — Помочь?       Бэкхен крупно дрогнул, ощущая всем телом чужое тело со спины, аромат точно такой же, как и от толстовки в тот дождливый день. И голос. Голос Пак Чанеля.        — Если можешь, — почему-то шепотом выдал Бэкхен. Художник ощутил чужие руки, обхватившие его талию и аккуратно приподнимающие на несколько сантиметров, отчего книга досталась без всяких проблем.       Бэкхена так же аккуратно опустили на землю. Чанель, кажется, похорошел. Художник впервые имеет возможность рассмотреть парня поближе. Даже ближе, чем в том коридоре института в сентябре. Сердце сильно бухает в груди, настолько, что в ушах закладывает, а ребра неприятно гудят. Пак Чанель. Так близко, так близко, так далеко.       И Бэкхен путается в своих мыслях и желаниях. Тонет в сотне разных «хочу». Он не любит Чанеля, парень даже ему не симпатичен. Однако все его мысли сейчас крутятся только в одном слове, что срываются с губ быстро, словно колибри.        — Спасибо.       Чанель явно не дышал, забыв, как это делается. В его карих глазах Бэкхен видит расширенные на всю радужку зрачки и радость. Видит, как ходят мышцы на лице, как мелко дрожат губы. Бэкхен, кажется, видит абсолютно все. И это немного пугает.        — За что? — таким же шепотом. Чужое дыхание обдает щеки жаром, выжигающим под кожей услышанное.        — Ты сам прекрасно знаешь.        — Так мы на «ты»? — бас будоражит разум, сладкой патокой разливаясь по задворкам сознания.        — Давно. С весны.        — Так ты знаешь кто я? — недоумение тонкими иглами прознает чужое лицо. Чанель приблизился непозволительно близко, пока Бэкхен, глупо улыбнувшись, произнес:        — Глупый Пак Чанель.       Кажется, теперь Бэкхен крупно влип.