Бескрылые

Юнги слышит приближающиеся голоса. Пытается встать, но тело не слушается. От резкой боли мутнеет в глазах; стиснув зубы, он стягивает с плеч рюкзак, где припасен еще один пистолет — если ему суждено сдохнуть здесь, он заберет с собой всех, кого сможет. Пусть только подойдут. В переулок влетают пятеро. Стоп, пятеро? За ним гнались шестеро, Юнги убил двоих, должно было остаться четверо, или он совсем идиот?! Юнги подслеповато щурится, но не может ничего разобрать кроме того, что, кажется, китайцы не поделили что-то между собой — те кричат и затевают драку. Юнги крепче сжимает в руке рукоять ствола и ползет назад, подальше от заварушки, радуясь выпавшему ему шансу. Еще бы суметь встать… «Отделайте друг друга всмятку, твари, будьте умницами». Далеко отползти он не успевает — звуки борьбы затихают, четыре тела валятся наземь, а оставшийся направляется прямиком к нему. Юнги тут же вскидывает руку с пистолетом, но его останавливает знакомый голос: — Эй-эй, полегче, парень. Он удивленно вздыхает, не веря своим ушам. Его тут точно не может быть! — Ты что, следил за мной? — Не за что, — отвечает Красавчик и одним рывком ставит Юнги на ноги. — Валим давай, пока эти придурки не очухались. Он закидывает его руку себе на плечо и тащит дальше по переулку, оставляя отключившихся китайцев позади. Юнги в который раз думает, что он чертовски удачливый сукин сын, и что там наверху кто-то явно не хочет побыстрее отправить его жариться на адской сковородке. Впрочем, не то чтобы здесь было многим лучше, на самом-то деле. Позже они вдвоем сидят на автобусной остановке недалеко от мотеля Юнги и курят одну за одной. — Это ведь ты следил за мной от клуба? — спрашивает наконец Юнги, высказывая появившуюся догадку. Красавчик кивает. — Заметил, значит? Он качает головой. — У меня чуйка на подобное дерьмо, но увидеть тебя я так и не смог — хорошая работа. — Спасибо. — Зачем, расскажешь, или мне додумать самому и пристрелить тебя? — Эй, полегче, я тебе вроде как жизнь спас! — Говори давай. — Да нет никаких особых причин. Плохой день, а тут ты со своими предложениями, — Красавчик пожимает плечами. — Думал: прослежу за тобой, и если замечу что подозрительное, то сдам копам. Ты зарулил в какую-то развалюху вместе с подозрительным субъектом, и я смекнул, что вы собрались там творить свои темные мафиозные делишки. В подъезд за вами не успел, пришлось караулить снаружи, — он глубоко затягивается и продолжает. — Полицию я вызвал сразу, как услышал выстрелы, но район там такой — неблагополучный, поэтому никто из полицейских особо на вызовы не торопится. Там уже эти парниши подкатили, а потом и ты на карниз вылез. И так шустро припустил по улице, что пришлось срочно перевоплощаться в Усейна Болта, чтобы не упустить. — Спасибо, — искренне произносит Юнги, — ты действительно спас меня, Красавчик. — Пак Соджун, — хмыкает он. — Это мое имя. Но можешь звать меня хен, только забудь про эту дурацкую кличку. — Конечно, Красавчик-хен, — Юнги шкодливо ухмыляется. Тот показательно вздыхает: — Айщь. Что за проблемный парень… — Мин Юнги. Но «проблемный парень» тоже сойдет, я не такой привередливый, как ты. — Я уже начинаю жалеть о том, что не бросил тебя там. — Не будь таким вре… — Юнги снова скручивает так, что он чуть не роняет из пальцев сигарету. — Блядь… — Ранен? — Соджун дергается помочь, но тот тормозит его движением руки. — А, течка, что ли? — он сочувственно вздыхает. — Бедняга. — С чего ты взял? Я не… — Мой хен был омегой, поэтому я вдоволь насмотрелся на его состояния нестояния. — Был? — Юнги переводит стрелки. — Был. Между ними снова повисает молчание. Соджун выбрасывает бычок и прикуривает новую. — Я всегда мечтал быть полицейским, с самого детства. Служить и защищать, все дела. — Борец за добро и справедливость? — Ни капли, — Соджун качает головой, — хотя признаюсь честно: к омегам у меня слабость. Особенно, к сильным и независимым вроде тебя. Юнги усмехается. — Нравятся игры с подчинением? Соджун не ведется на подначку, только улыбается, но улыбка эта Юнги не нравится — изломанная, пронизанная печалью и тоской. — Быть опорой, скорее. Сколько я таких сильных ни видел, это всегда были те, кого жизнь помотала так, что пришлось в панцире закрыться, иначе просто не выживешь. Сонун таким был, — Соджун делает затяжку и выпускает в ночной воздух струю дыма. — Всегда храбрился, как бы тяжело ему ни было. А ему было всегда: о-папы не стало, когда хену тринадцать было, а мне только-только восемь стукнуло. Папашка наш и до этого выпивал, а после вообще будто с цепи сорвался, не просыхал почти, так что можно сказать, что хен меня вырастил. — Значит, ты хотел защищать его, своего брата? Поэтому пошел в полицию? — Да. Хотел быть для него героем, отплатить за то, что он делал для меня, за то, что был рядом, — Соджун фыркает, будто насмехаясь над собой прошлым. — Смешной был. Юнги тяжело вздыхает; истлевшая до фильтра сигарета начинает жечь пальцы. Он знает много похожих историй — счастливый финал тут обычно не предусмотрен. Кто-то выплывает и становится образцовым членом общества, большинство же просто не видит выхода и падает вниз. Но что для порядочных — черная дыра, для криминального мира — кладезь сокровищ. Из таких парней — тех, кому нечего терять — получаются самые хорошие бойцы. Верные, преданные, самоотверженные. Главное, суметь их грамотно и вовремя прикормить. Себя Юнги тоже относит к их числу. — Но что-то произошло, и ты оказался в «Приюте». Лицо Соджуна темнеет. Он засовывает руки в карманы толстовки и поднимается. — Забудь. Зря я вообще это начал, не понимаю, с какой стати разоткровенничался, мы ведь даже не знакомы толком. — Хен… — Думаю, мне пора. — Я понимаю тебя, — набрав в грудь воздуха, говорит Юнги ему в спину. — Я знаю, каково это — терять семью, я прошел через это дважды. Пусть и не родную по крови. Соджун разворачивается. — Дважды? Кивок. — Из-за второй потери я и оказался здесь. Ким Тэун, мой босс, я был его личным телохранителем, а до того работал на его отца. Его застрелили прямо у меня на глазах, а я ничего не смог сделать. Оказался абсолютно бесполезным куском дерьма. — Тебе повезло, что ты сам остался жив — могли бы, знаешь… — Соджун проводит пальцем поперек шеи. Юнги криво улыбается. — Повезло ли? Соджун возвращается на скамейку, вытягивает длинные ноги и откидывается назад, запрокидывая голову к потолку. — Сонуна изнасиловали. Этот обмудок зажал его в подворотне и пригрозил ножом. Я был на дежурстве в тот день, патрулировал другой район, никак не мог помочь, — медленно говорит он. Юнги отстраненно думает, что он наверняка прокручивал это в голове сотни раз. — Я уговорил его написать заявление, и ублюдка нашли. Но оказалось, что у него влиятельный папаша, и в итоге в суде его оправдали. Оправдали, понимаешь? Выставили все так, будто бы это он — жертва, а Сонун — какая-то шлюха, — голос Соджуна дрожит от ярости. — Поэтому ты ушел из полиции? Качание головой. — Я пришел к нему после суда. Подкараулил на выходе из клуба, нарвался на драку и избил. Разукрасил рожу, сломал ногу, пару ребер и руку, хотел, чтобы он прочувствовал все сполна. Я его так дубасил, что повезло, что этот мудак остался жив, мне хотелось его убить. А дальше все предсказуемо. Меня замели и отправили на нары. Вышел полгода назад, вернулся домой и узнал… Узнал, что Сонун покончил с собой. Не выдержал травли, — Соджун ненадолго смолкает, и Юнги делает вид, что не заметил, как задрожал его голос. — Вот так я и оказался на ринге. Кулаками махать в тюрьме научили профессионально, а на легальную работу никто сидевшего не берет, даже на самую черную. Уж думал тоже с жизнью кончать, нарвался на каких-то крепких парней однажды, они меня в клуб и приволокли. Забавно, но он действительно стал для меня последним приютом. — Я повторю это снова, — медленно произносит  Юнги, — поезжай со мной. — Я же сказал, я не… — Да-да, бандитов ты не любишь, но ты потерян, ведь так? Не знаешь, куда идти, зачем и для чего сражаться, дерешься на ринге в надежде побыстрее сдохнуть. Я могу дать тебе эти причины. Не отказывайся, когда тебе протягивают руку помощи, хен. — Защитник из меня так себе, разве ты не понял? — Ты спас меня, в одиночку раскидав четверых вооруженных убийц — вот что я понял. Соджун не находит, что сказать, и Юнги продолжает: — Как насчет стажировки? Неделя, м? Съездишь, посмотришь, познакомишься. Не понравится — я лично куплю тебе билет обратно. Разойдемся миром: никаких долгов и обязательств — кроме хранить в секрете то, что узнаешь. Как тебе? — Никаких долгов? Я действительно смогу вернуться, если захочу? — По истечении недели — да. Даю слово. — Слово бандита? — Слово Мин Юнги, — он поднимается с места. — Тебя проводить? — Не стоит, я не настолько беспомощный. Соджун шарится в карманах, а после вкладывает ему в ладонь небольшой тюбик. — Смажь ссадины и синяки, она хорошо заживляет. Юнги щурит лисьи глаза. — Мне считать это твоим согласием? — Не будь таким самоуверенным, парень, — Соджун качает головой. — Я подумаю, но ничего не обещаю. — Буду ждать тебя на вокзале, Красавчик-хен. Ты помнишь, во сколько отходит поезд, — он улыбается краешком рта. — Доброй ночи и спасибо за мазь. — Пожалуйста. Юнги поправляет на плечах лямки рюкзака и, отсалютовав Соджуну, двигает к мотелю. — Эй, Юнги, — он оборачивается через плечо и вопросительно приподнимает брови. — А что было в первый раз? Он крепче сжимает мазь в кулаке. — Сейчас уже неважно, почти десять лет прошло, — говорит он. — Отболело.

***

Юнги быстрым шагом направляется к мотелю. В животе тянет, и он чувствует, как через самодельный тампон начинает просачиваться влага. Нужно поскорее закинуться новой порцией блокаторов, иначе скоро он превратится в тыкву — точнее, в ничего не соображающий кусок биомассы. А как разберется с этим, то надо будет разобрать записи Лю Фэня, пока адреналин еще бурлит в крови, удерживая в сознании, и отзвониться Тэхену — тот наверняка нехило переполошился. У входа в мотель Юнги тормозит, завидев на парковке черный «Geländewagen», и несколько раз моргает, решив, что у него галлюцинации — он слишком хорошо знает одного любителя G-Klasse. Только, блядь, не сейчас — просто не сейчас. Какого черта он вообще забыл в Кванджу? И как его нашел? Он взбегает по грязноватой лестнице на второй этаж и, открыв дверь номера, заходит внутрь. — Ты долго, хен, — Чонгук сидит в кресле у окна, покачивая в ладони бокал с чем-то явно горячительным и явно не из этого захудалого местечка, и улыбается, обнажая передние зубы. — Я уже заждался. — Что ты тут делаешь? — Юнги захлопывает дверь, возможно, сильнее, чем требуется. — Ты мог бы выбрать место получше, чем этот клоповник, хен. Ты достоин самого лучшего. Твой новый босс настолько жмот? — Что ты тут делаешь, Чонгук? — повторяет он. — Ты должен быть в Японии, разве нет? У тебя какие-то дела с Чон Хосоком? Чонгук отпивает из бокала и, поднявшись с кресла, подходит ближе. — Почти у всех, кто имеет дело с огнестрелом, «какие-то дела с Чон Хосоком», хен, но я здесь не для того, чтобы говорить о работе. Во всяком случае, до тех пор, пока ты не присоединишься ко мне. Не надумал еще? — Мой ответ не изменился: я не стану работать на тебя. — Ну и к черту, — бормочет Чонгук, — я здесь не за этим. Отлично выглядишь, кстати, — он встает вплотную и проводит тыльной стороной ладони по запекшейся крови на лице Юнги. — Красный тебе к лицу. — Как ты меня нашел? — Юнги задерживает дыхание, пытаясь не пускать в легкие чужой запах. Действие блокаторов на исходе. Если не принять таблетку прямо сейчас, будет плохо: Юнги снова упадет в знакомую ему бездну и потеряет контроль над собой, которого так долго тщится достичь. — Ладно, неважно. Отойди, мне нужно… — Это ищешь? — Чонгук движением фокусника извлекает из внутреннего кармана пиджака спасительную упаковку. Он наклоняется ближе и показательно втягивает носом за ухом. — Я почувствовал, что ты нуждаешься во мне, хен. И я ведь был прав, не так ли? У тебя течка. — Тебя это не касается. Уходи, Чонгук, — Юнги выхватывает блистер из чужих сильных пальцев и, оттолкнув Чонгука, быстро шагает в ванную за водой. — Ты ведь знаешь, что эти таблетки не помогут, — тот делает еще один глоток своего дорогого пойла и ослабляет узел галстука. — От меня никогда не помогало. Он выглядит чертовски расслабленным и довольным жизнью в противовес взмыленному Юнги, у которого, несмотря на усталость, кровь начинает бурлить от одного ставшего терпким чужого аромата, а омежья сущность рвется наружу — к альфе. Он проглатывает таблетку и старательно дышит через рот. Чонгук прав: не поможет, никогда не помогало. Каких бы высот в управлении ментальной силой Юнги ни достиг, сопротивляться Чон Чонгуку он не может до сих пор. Не хочет? В этой связи, состоящей из редких, почти случайных встреч, ничего от сердечной привязанности — чистая похоть. Животная страсть, подкрепленная хорошей совместимостью в постели и навязчивым желанием Чонгука им обладать. Будь то тело или профессиональные навыки — Чонгук хочет себе все в безраздельное пользование, как ребенок, желающий заполучить новую навороченную игрушку. Хочет — и не получает. Потому и приходит снова и снова. И снова. — Интересно, что бы сказал твой новый босс, узнав, что ты спишь со мной уже который год? Расплакался бы? Юнги прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Бездна знакомо вглядывается в него. Шаг вперед — и пустота. Еще шаг — звон упавшего на пол бокала и горячие объятия. Юнги облизывает пересохшие губы и медленно ведет разбитыми ладонями по чужой кипенно-белой рубашке. — Ты пришел поговорить о моем боссе или потрахаться? — Зачем так грубо, хен? — Чонгук касается губами его волос. — Предпочитаю называть это рукой помощи нуждающемуся омеге. Юнги хрипло смеется и притягивает его к себе для поцелуя. — Так помогай. Позже, царапая чужие плечи и спину, содрогаясь от мощных толчков и слушая чонгуково тяжелое дыхание, Юнги улыбается, глядя в потолок. Отболело.