Бескрылые

Юнги не понимает, почему все еще стоит тут, рядом с Ким Сокджином, и не пытается уйти. Возможно, говорит себе он, это просто способ отвлечься и не думать о том, найдут ли парни Ухека и как скоро. Ибо напряжение, скопившееся внутри, звенит почти невыносимо. Достаточно невыносимо, чтоб попытаться заглушить его человеком, с которым не общался целых десять лет. Который… — Интересный парфюм, Юнги-я, — замечает Сокджин, вырывая Юнги из плена собственных мыслей. — Спасибо, — сдержанно отвечает тот. — Интересный, но слишком не похож на твой настоящий аромат, — Джин улыбается, когда испытующе смотрит на Юнги. — Почему ты скрываешь его? Все ведь и так знают, что ты омега, разве нет? Юнги едва заметно выдыхает, пытаясь не выдать своего удивления. Из всех тем на свете Сокджин выбрал именно эту? — Ты помнишь мой запах? — срывается с губ негромким выдохом. В ответ — снисходительный мягкий взгляд. — Юнги-я, мы росли вместе, я помню, как он формировался. Сперва яркая и дикая ежевика, она всегда напоминала мне о сочном, спелом лете; потом добавился грейпфрут, и лавровый лист — в сердцевину. И, конечно, кедр в качестве завершающей основы, — Сокджин опустошает бокал и ловит официанта, чтобы заменить тот на полный. — Такой юношеский, свежий. Сейчас он, наверное, стал более зрелым? Юнги кажется, что его шока хватит на пятерых. Даже он сам не помнит свой запах так досконально — а если быть совсем честным, то синтетическая хвоя давно и напрочь въелась в ноздри, — как Сокджину удалось? Спустя десять лет… Неужели из-за того раза? Нет. Нет, конечно, нет, дело наверняка в чем-то другом. Слишком много воды утекло с тех пор, не стоит даже вспоминать. — Красноречия ты определенно поднабрался за эти годы, — Юнги пытается выдавить ухмылку, но подозревает, что выходит криво. — А ты все такой же, как и прежде. Он качает головой. — Ты даже не представляешь, как сильно я изменился. Сокджин крутит в руках фужер. — Почему ты избегал меня, Юнги? За все то время, что ты работаешь на семью Ким, ты ни разу не заговорил со мной. Вы с Чонгуком поддерживаете связь около четырех лет, но ты ни разу не нашел лишней минуты на меня. Юнги отводит взгляд, делая вид, что высматривает возможных дебоширов, на деле — прячется и тянет время. Что сказать, если сам не знаешь ответа? — Если ты пытаешься придумать, что сказать, то не стоит, — говорит Сокджин, будто прочитав его мысли. — Мне не столь интересно, на самом деле, а времена, когда мы были семьей, давно прошли. Мы больше не дети. Его красивое лицо, словно выписанное рукой искусного художника, не выражает боли или неуверенности — ничего, что позволило бы Юнги понять, что он лжет. Сокджину и правда все равно? Юнги чувствует неприятный укол в районе грудной клетки, но тут же одергивает себя — нужно радоваться, что его не донимают тупыми расспросами, особенно, сейчас, когда он ждет важных новостей и не расположен к ностальгичным беседам. — Ты прав, мы больше не дети, — говорит он, возможно, чуть резче, чем требовалось. — И ты тоже ни разу не заговорил со мной, если уж на то пошло. — Ну, — Джин поднимает взгляд от бокала и смотрит прямо в глаза Юнги, а у того дрожь бежит вниз по позвоночнику, — это ведь не я сбежал от нас с Чонгуком десять лет назад, не оставив записки и сообщения. Так что… я решил дать тебе шанс объясниться самому, но результат мы оба видим. — Злишься? Сокджин хмыкает. — Если бы я злился на каждого, кто выводит меня из себя, Юнги-я, то не стал бы правой рукой главы «Ханчоль Ен Па». В злости нет выгоды, поэтому я просто делаю выводы. Юнги закусывает изнутри щеку. «Ты и правда изменился, Джини-хен». — Что ж, тогда… — Не буду больше отвлекать тебя от работы. Было приятно поболтать с тобой снова, Юнги-я, — Сокджин салютует ему бокалом и разворачивается, чтобы уйти. — Он почти не изменился, — зачем-то говорит Юнги ему в спину, — мой аромат. Только стал более горьким. Он поджимает губы, коря себя за несдержанность, и быстро уходит прочь, уже не видя удивленной улыбки на губах обернувшегося Сокджина.

***

Хорошо, что они с Хосоком пересеклись здесь, думает Чонгук, наблюдая за тем, как статная фигура Чона исчезает в гуще толпы. Тот, конечно, любит играть роль этакого зайчика-энерджайзера, души компании и далее по списку, но в бизнесе цепок и никогда не упустит возможность решить пару насущных вопросов, не отходя от кассы. И хотя широкая улыбка может сбить с толку даже бывалого, Чонгуку приходится призывать на помощь все свое терпение и дипломатические способности, потому что Хосок — мастер заговаривать зубы и продавливать свою линию, а льда на дне проницательных темных глаз столько, что Антарктика обзавидуется. Тонкая грань: особо дерзких он не любит, но и тех, кто перед ним лебезит, презирает. Чонгук удачно попадает в золотую середину, а потому уже несколько лет остается в числе любимчиков. Вопрос — надолго ли, но думать об этом сейчас совершенно не хочется. А вот курить — до жути. Чонгук хлопает себя по карманам и оглядывается: в помещении, понятное дело, нельзя, противопожарная безопасность, все дела. Он и не против — после долгой и тяжелой беседы, когда ты, будто сапер, пытаешься пройти по минному полю слов и не подорваться ненароком на скрытых смыслах, не помешает проветрить голову и остудиться на свежем воздухе. Чонгук ловит одного из секьюрити, чтобы спросить, есть ли тут пожарная лестница или какая-нибудь другая площадка, но тот только неопределенно машет в сторону одной из дверей неподалеку от лестницы на второй этаж. За ней оказывается длинный коридор, истыканный приват-комнатами, откуда доносятся приглушенные стоны; Чонгук доходит до самого конца и уже было толкает тяжелые створки дверей пожарного выхода, как замечает неприметную лестницу, убегающую куда-то наверх. Он не отказывает себе в удовольствии подняться на пару пролетов и вскоре понимает, что, кажется, направляется прямиком на крышу. Так оно и оказывается. Крыша здания встречает его порывом свежего ветра и ночным беззвездным сеульским небом. Чонгук осматривается, с интересом подмечая, что тут явно частенько бывают: вдоль парапетов расставлены кадки с чем-то хвойным, а с правой стороны, ближе к краю, разбита небольшая беседка, на сидениях которой лежит стопка пледов. Кажется, он, как та девочка из сказки, забрел в чью-то обитель и собирается поесть из чужой тарелки. Интересно, встретит ли Чонгук самого хо… а вот и хозяин. От входа сразу и не увидишь — стоит поодаль, оперевшись о высокий парапет, и, кажется, самозабвенно курит. Чонгуку бы сейчас встать подальше, но он отчего-то подходит ближе и достает из кармана пачку сигарет. — Хорошее место, — замечает он, обозначая свое присутствие. Ким Тэхен неспешно выпускает в ночной воздух струю сизого дыма и поворачивает голову. — И уединенное, — бросает он. — Намек, чтобы я свалил? — Можешь остаться, если хочешь, — Тэхен, пожав плечами, выпрямляется, и от Чонгука не ускользает напряженность его позы. — Забавно, что из всех людей выход на крышу нашел именно ты. — Возможно, я был единственным, кому тоже нужно было уединиться? — Или единственным, кто не стесняется свободно бродить по чужой территории. — Или единственным, кто достаточно для этого смел, — Чонгук беззлобно хмыкает и, выудив из внутреннего кармана зажигалку, прикуривает и с наслаждением затягивается. Интересная штука судьба: хотел побыть один и расслабиться, а нашел Ким Тэхена — человека, с которым расслабишься только в гробу. Впрочем, от шанса узнать тигренка поближе Чонгук точно не откажется. — Смелость и наглость — разные вещи, Чонгук-ши, — замечает Тэхен, затягиваясь снова. — Последняя часто может стать причиной войны. — Если это шпилька в адрес тех ресторанчиков на Мендоне, то извиняться я не собираюсь. Я сделал то, что хотел. Тэхен одаривает Чонгука внимательным взглядом и приподнимает краешки губ. — Мы все делаем то, что хотим, в конечном итоге. Вопрос последствий, — он стряхивает пепел куда-то за пределы крыши. — Это верно. К слову, я все еще нахожу тот ход с проверкой весьма остроумным. — А я все еще не понимаю, о чем ты, — улыбка на полных губах становится шире. — Упрямый, да? — Кажется, в этом мы тоже похожи. Просто удивительно, сколько у нас общего, — Тэхен откровенно хмыкает, но тут же вновь становится серьезным. — Чонгук-ши, то небольшое недоразумение исчерпано до конца? У «Ханчоль Ен Па» нет претензий? — Боишься, что я объявлю тебе войну? Тэхен выбрасывает все еще дымящийся окурок в ночь и поворачивается к Чонгуку всем корпусом. — Нет, я не считаю тебя истеричным идиотом, который развяжет войну из-за одного недоразумения, — спокойно отвечает он, и Чонгук не может решить, чего сейчас хочет больше: вмазать ему по лицу или поаплодировать. — И несмотря на пару моментов в прошлом, я не считаю тебя своим врагом. Он склоняет голову набок: — Неужели? Тэхен не отвечает. Чонгук шагает ближе, настолько, что может почувствовать его смешанный с табаком естественный запах — свежий, с древесными нотками. Желание не возбуждает, ибо Чонгук всегда предпочитал более сложные ароматы с нотами цитрусовых, но вдыхать его приятно. Не раздражает, в отличие от многих альфийских, хотя не сказать, что подходит Тэхену на все сто. Природа изрядно подшутила, одарив столь незаурядную натуру таким обычным ароматом. Впрочем, с внешностью, как у Ким Тэхена, даже с самым простецким запахом отбоя от омег не будет. От альф, пожалуй, тоже. Чонгук делает еще шаг, скользя оценивающим взглядом по чужой статной фигуре. Ким Тэхен остер на язык, определенно умен и все еще остается самым красивым мужчиной, что когда-либо видел Чонгук, — и он бы не отказался увидеть его под собой. Определенно, нет. Когда ты подчиняешь себе омегу, это естественно, но устанавливать власть над альфой — совсем другое. Чонгук балуется подобным редко — самым ценным экземпляром его коллекции был и остается Чимин — но сейчас признается себе, что был бы не прочь ее пополнить. — А стоило бы, — негромко произносит он, глядя в миндалевидные темные глаза. Их тела почти соприкасаются, и с минуту они стоят недвижно, изучая лица друг друга. Их ауры вибрируют от напряжения под стать хозяевам. — Не будь наивным, Тэхен-ши, — говорит он, — здесь каждый первый твой враг, и я в том числе. Возможно, в твоем художественном кружке все было иначе, но человек человеку волк — так работает наш мир. — Забавно, — Тэхен приподнимает бровь, — ты знаешь, где я учился, но не знаешь, чем я занимался в клане, покуда не стал главой? Твои информаторы из рук вон плохи, раз не сумели нарыть подобную мелочь. Мой совет: гони их в шею. Чонгук ощущает боль в руке — сигарета дотлела до самого фильтра — и не глядя тушит окурок о парапет. Любопытство растекается по жилам вместе с кровью; кажется, им с Сокджином предстоит разговор. Он открывает рот, чтобы расспросить Тэхена, но в дверь предупредительно стучат, а через мгновение на пороге показывается тот самый мужлан, заменивший Юнги на посте личного телохранителя. — Хенним, прошу прощения, но вы нужны в зале, — он одаривает Чонгука недобрым взглядом, на что тот лишь криво ухмыляется. — Да, конечно, Соджун-а. Скажи, я сейчас подойду. «Соджун-а», поклонившись, уходит, а Тэхен вновь оборачивается к Чонгуку. — Если хочешь быть моим врагом, Чонгук-ши, мы можем, — он растягивает губы в холодной улыбке. — Но я сторонник эффективных решений и не вижу смысла в бессмысленной вражде. Подумай над этим. Хорошего вечера. Он уходит, оставляя Чонгука в одиночестве. Тот облокачивается о парапет и достает из пачки новую сигарету. Ким Тэхен — самоуверенный засранец, и одна его манера держаться выводит Чонгука из себя. Но он вызывает любопытство, и тот соврет, если скажет, что уход тигренка не горчит разочарованием на языке. Чонгук делает глубокую затяжку и делает себе заметку кроме Сокджина поговорить еще и с Чимином. Как бывший «тигр» тот должен что-то знать. _____________________ * Jo Malone, Blackberry & Bay — популярный аромат, который носит Юнги в реальности (и да, он женский)