Бескрылые

Четыре года назад. Испытательный срок Тэхена подходит к концу, и Чимин не может отрицать, что за этот месяц они сильно отдалились друг от друга. Тэхен много времени проводит в штабе, занятый какими-то расчетами и схемами, часто с парой-тройкой ребят делает вылазки в пограничные зоны. Чимин с ними не ходит — не хочет. Берет больше патрулей и в съемной квартире, которую они делят на двоих, появляется разве что на ночевку. Через неделю придет его черед руководить — его личное испытание. Когда они с Тэхеном бросали жребий, кто станет первым подопытным, Чимин обрадовался, что ему выпало быть вторым. Больше времени на подготовку, больше шансов подглядеть за Тэхеном и избежать его ошибок, но чем дальше, тем больше он понимает, что «дар» стал походить на проклятье. Ожидание парализует: Чимин эту расхожую фразу слышал не раз, но на своей шкуре ощущает впервые. Так странно и забавно: снаружи время бежит по-прежнему, он видит, как сменяются цифры на экране смартфона, но сам как будто застыл. Словно забросил чувства в дешевую морозилку, как какие-нибудь полуфабрикаты «на черный день», и их приморозило со всех сторон, намертво. И где-то под ледяной коркой, глубоко-глубоко внутри, Чимин — все еще живой и горячий, жаждущий действовать — мечется и кровоточит, бьется, чтобы ее разломать и выбраться уже из чертовой морозилки, да ничего не выходит. Какое же отвратительное чувство. Чимин и сам не понимает, что с ним творится, откуда в нем столько бурлящих противоречий, темной злости, отчего вдруг вся эта темная, болотная муть взбурлила в нем именно сейчас. А может быть, она жила в нем всегда и просто ждала своего часа? Осознавать, что ты всю жизнь мог быть скрытым психом, чертовски стремно. Чимин злится на всех подряд, но на себя больше. Звонки матери остаются пропущенными (не то чтобы она могла сказать что-то приятное), сообщения младшего брата — не отвеченными, а Тэхен все чаще видит лишь его удаляющуюся спину — Чимин не в том состоянии, чтобы общаться с людьми, строить успешного и уверенного и убеждать их, что все хорошо. Потому что все ни черта не хорошо. Отсюда беспрестанные тренировки и бесконечные патрули в одиночку, все чаще заканчивающиеся кровью, своей, но больше чужой. Отсюда резкий подъем ментальной силы. Отсюда — истончившиеся струны нервов, вспыльчивость и приятный хруст чужих костей, на пару секунд глушащий внутренний крик. Чимин утирает тыльной стороной ладони алую струйку из носа — сегодня он сплоховал и пропустил один ментальный удар, не успев вовремя выставить блок — и вдруг резко замирает и прислушивается. Внутренний крик, конечно, внутренний, но визг, что он слышал сейчас, издала определенно не его душа. Он оглядывается по сторонам: ночная улица почти пуста, только у входа в бар толкутся двое мужчин, которые уже заходят внутрь, но звук исходил явно не от них. Чимин скорее чувствует, чем видит физически, движение в проулке за баром, а после слышит звуки драки и тут же прибавляет шаг. Эта улица — пограничная с нейтральной территорией, и если там мутузят кого-то из «тигров» или одного из гражданских, то он за себя, блядь, не отвечает. Картина в проулке заставляет Чимина утробно зарычать. Семь здоровенных лбов на одного явно пьяного мальчишку. Тот пытается отбиваться, но на ногах стоит нетвердо и против семерых не выстоит, это ясно как день. Высокая дылда с ядерно-красными волосами впечатывает его в кирпичную стену и с силой бьет в живот. Парень издает задушенный звук и, кажется, что-то хрипит — судя по перекошенной роже дылды, предлагает ему прогуляться на хуй. Чимин внезапно понимает, что кем бы ни был этот парнишка, крик принадлежал не ему. — Эй, красотки, развлекаетесь? Могу я присоединиться? — громко спрашивает он со своего места, попутно расчехляя катану, которой пришлось отсидеться в ножнах во время предыдущей стычки. Стальное лезвие жадно ловит желтоватый свет фонаря. Вся компания оборачивается. Чимин делает шаг вперед, игнорируя ощерившиеся морды и дернувшиеся в его сторону фигуры. Он сталкивается взглядом с висящим в руках дылды парнишкой, вот только беспомощной жертвой тот совсем не выглядит. В чужих черных глазах помимо боли и дурмана плещется вызов, а разбитые кровящие губы растягиваются в усмешке, словно спрашивая: «И что ты теперь будешь делать, герой?» Да, кричал точно не он. Чимин знает подобный типаж, такие не кричат. Хрипят сквозь зубы от сломанных костей, захлебываются кровью, скулят едва слышно, но не кричат. Кажется, все становится забавнее, чем он думал. — Иди куда шел, пока ноги целы. У нас тут приватная вечеринка, — выплевывает коренастый парень в кожанке с кучей заклепок. Видимо, главный. — Кажется, вон тот пацан от нее не в восторге, — скалится в ответ Чимин, делая еще шаг. — Эй, парень, я прав? Или ты мазохист, а у вас тут милая бдсмная оргия? — Пати — полный отстой, — хрипло выговаривает жертва, все так же усмехаясь, и тут же харкает кровью от нового удара. Чимин нехорошо щурится и, глубоко вдохнув, начинает формировать из своей ауры плотное, но тонкое облако. Обычно в уличных драках большинство атакует ментальной силой в лоб, собирая «заряд» и просто бросая в противника. Мало кто думает над тактикой — главное, ударить посильнее, а там уж как придется. Но Чимин давно понял: победителем выходит не тот, у кого сильнее удар, а тот, у кого лучше контроль и есть мозги. Чем бросаться камнем в одного врага, как питекантроп, куда лучше раскинуть над всеми незаметную «сеть», которую они даже не заметят, а после обрушить ее на всех сразу. Возможно, удар на человека окажется и не таким сокрушительным, как в случае тяжелого камня, но зато дезориентирует всех семерых и выиграет время для следующей атаки. — Ты по-хорошему не кумекаешь, да? Вали, пока не огреб! — Последний шанс, девчата, — Чимин перекатывается с пятки на носок и обратно. «Только еще немного времени, совсем чуть-чуть». — Либо вы отпускаете пацана и валите по-хорошему, либо вам не поздоровится. Настроение у меня сегодня не очень. — Ты че строишь из себя, урод?! Кто вообще такой, блядь?! — коренастый сжимает кулаки. — Сонджэ, напинай ему, чтоб уяснил, что нехуй втюхиваться, куда не звали. Чимин хмыкает, с кривой усмешкой на лице глядя на крупного парня, что отделяется от общей кучи и, козыряя внушительной ментальной силой, начинает двигаться на него. Краем глаза он замечает пацана — тот выгибает бровь и, стрельнув взглядом куда-то наверх, ухмыляется так, словно происходящее чертовски его забавляет. Почувствовал чиминову «сеть», с удивлением понимает тот. Как только умудрился, будучи пришпиленным к стене полусломанной куклой. Впрочем, надежды в туманном взгляде по-прежнему нет. Не верит, что Чимин сможет ему помочь. Ну, и к черту! Пусть — в Чимина вообще мало кто верит, даже он сам. Чимин на секунду прикрывает глаза, но чужой насмешливый взгляд словно отпечатался на обратной стороне сетчатки — не вывести. Что ж, если у кого-то из этих ушлепков и был шанс уползти отсюда целым, он только что вылетел в трубу. — Я Пак Чимин из «Бэкхо Па», — произносит он, чеканя каждый слог. — Советую начинать молиться, чтобы этот вечер не стал для вас последним. Его аура сгущается стремительно и становится осязаемой для всех — похуй, «сеть» уже сформирована. Чимин принимает боевую стойку и, не дожидаясь удара Сонджэ, летит прямо на него. Короткое столкновение; Сонджэ падает на землю, как подкошенный, а точнее, подрезанный. Он хватается за ноги и истошно вопит. В почти мертвенной тишине этот визгливый звук кажется поистине страшным. Чимин взмахивает клинком; тот довольно блестит, расчерчивая грязную черноту проулка серебряными всполохами — чувствует кровь. — Кажется, Сонджэ больше не танцует, — говорит он. Дылда ослабляет хватку и уже не прижимает парнишку к стене так плотно, как раньше. Тот пользуется чужим замешательством и вырывается, тут же отбегая подальше. Чимин принимает это за знак. Каменная «сеть» рушится вниз, оглушая семерых парней своей мощью и лишая ориентации в пространстве. В тусклом свете фонаря восемь тел сливаются в единую многорукую и многоногую массу, тишину то и дело разрезают крики, стоны и грязные ругательства. Лезвие поет. Нечто темное в чиминовой душе, кажется, тоже.

***

Чимин стряхивает с лезвия кровь и, оглядев место побоища (семь тел валяются на земле без сознания), убирает довольно умолкший клинок обратно в ножны и подходит к осевшему у мусорного бака парнишке. Тот неплохо справлялся во время драки, но все-таки был уже слишком слаб, чтобы зваться полноценной боевой единицей. А сейчас, судя по виду, и вовсе вот-вот вырубится. — Эй, парень, — Чимин бесцеремонно бьет его по щекам и жестко фиксирует подбородок, пытаясь заглянуть в глаза. — Парень, ты меня слышишь? Приди в себя, эй! Тот что-то нечленораздельно мычит, а радужки почти не видно за черными зрачками — охуенно, он еще и накачан какой-то дрянью. Вопрос только: сам он решил оттянуться или кто-то ему помог? — Встать… помоги мне встать, — хрипит вдруг мальчишка и морщится от боли. Чимин с трудом ставит его на ноги — тушка оказывается тяжелой, а стоять сама отказывается, видно, ноги не держат — и прислоняет спиной к стене. — Тебе надо в больницу, чувак, — озвучивает Чимин, бегло осматривая его на предмет повреждений. — Проводить тебя? — Не туда… нельзя в боль… ницу, — парень цепляется за его куртку так, что он сам едва не падает. Что ж, Чимин знает лишь одну категорию людей, которым нельзя в больницу. Ну, следовало ожидать, пожалуй. Он вздыхает. — Из какой ты банды, парень? Я отведу тебя к старшему. — Старшему?.. Парнишка вскидывает голову, и в его расфокусированном взгляде мелькает нечто болезненно-темное и будто бы смешанное с удивлением — быстро, всего на долю секунды, — а после он вновь опускает голову, завешивая почти не пострадавшее лицо длинной смоляной челкой. — Телефон… в куртке. Возьми. Чимин выуживает из внутреннего кармана кожанки айфон последней модели и мысленно присвистывает — слишком уж дорогая игрушка для парня из банды примерно их с Тэхеном возраста. Впрочем, может, у него богатые предки или стащил у кого. Экран треснут, но сам айфон подает признаки жизни. Парниша послушно прикладывает к сканеру палец и просит позвонить брату по быстрому набору. Чимин снова вздыхает и, бормоча, что нянькой не нанимался, послушно звонит. А после сбивчиво объясняет обеспокоенному мужскому голосу, что случилось, диктует адрес и получает твердое: «Ждите там, скоро буду». Они выбираются из проулка, усеянного телами, будто мусором, и, отыскав неподалеку от бара скамейку, усаживаются туда ждать. Оба молчат: парнишке явно не до разговоров, а Чимину сказать нечего. Да и что тут скажешь? Любопытство свербит, внутри ворочается много вопросов: кто, зачем, почему — но Чимин не собирается их задавать. Не его это дело, он просто добрый самаритянин, по дурости не оставивший страждущего в беде. — Ты спас мне жизнь. Спасибо, — тихо, но твердо вдруг говорит парень, облизывая губы. Выглядит он ужасно бледным, но, похоже, сознание к нему понемногу возвращается. — Я просто… — Они бы убили меня, — перебивает. — Их за этим и послали. Кое-кому не нравится, что я теперь… — он бросает на Чимина быстрый взгляд, — неважно. Чимин приподнимает брови: вопросов становится еще больше. Разборки внутри банды? Но кому мог перейти дорогу этот пацан? Он же выглядит младше него, ему двадцать-то есть вообще? — Тебе что-то дали, да? — спрашивает он вслух. — Накачали какой-то дрянью? Слабый кивок. — Соображать могу, а двигаться сложно. И ментальная сила… — парень морщится, как от зубной боли, — я просто… не смог. Чимин сочувственно кивает. — Это новая дурь, — продолжает он. — Блокирует ментальную силу. Только появилась, мы пока не придумали ей крутого названия. Спросить, кто такие «мы», Чимин не успевает: прямо перед ними останавливается классический «гелик» с тонированными стеклами, и с водительской стороны выскакивает высокий и очень красивый парень-альфа. Чимин оглядывает чужое кремовое пальто, которое явно стоит больше, чем он сам, таращится на дорогую тачку, а после переводит взгляд на сидящего рядом парнишку. «Да кто же ты такой, черт тебя дери?» Тот заметно оживляется, и Чимин делает несложный вывод, что красавчик и есть его брат. Ну, хоть что-то хорошее. Сейчас он передаст этого болезного с рук на руки и со спокойной душой пойдет домой. Его тоже немного помяли в заварушке, так что отдых придется ему как нельзя кстати. «Интересно, вернулся ли уже Тэхен или все сидит в штабе?» — Чонгук, твою мать! — красавчик подлетает к парнишке и обеспокоенно заглядывает ему в глаза. — Почему ты не брал трубку, я думал, что поседею! Во что ты опять вляпался?! — Он не виноват, его чем-то опоили в баре, а потом попытались убить, — зачем-то встревает Чимин. — Ему сильно досталось, не ругайте его. Красавчик недоуменно хмурится, а сам Чонгук неожиданно хмыкает, будто услышал что-то смешное. — Слышал? Не ругай меня, хен, — он резко встает со скамейки, но почти сразу падает в объятия брата. — Поехали… домой. Чимин поднимается следом и помогает довести парня до машины. Красавчик открывает переднюю дверцу, но Чонгук мягко выворачивается из его рук и выпрямляется, чтобы посмотреть на Чимина. Вид у него взъерошенный и откровенно ужасный, губы и подбородок запачканы кровью, а на скуле наливается большущий синяк, но от взгляда его черных глаз Чимина вдруг охватывает неясный трепет. Этот побитый мальчишка с искаженным от боли ртом выглядит как какой-то король или принц — величественным и несгибаемым. Чимин ловит себя на мысли, что Чонгуку, пожалуй, даже не нужна ментальная сила, чтобы подчинять себе людей. — Меня зовут Чон Чонгук, — с расстановкой произносит тот и, подумав, добавляет: — Мы в разных кланах, но я помню добро, Пак Чимин из «Бэкхо Па». Я найду тебя, когда буду в состоянии получше. Жди. И, не дав вставить и слова, позволяет красавчику-брату усадить себя на сидение и захлопнуть дверцу. «Гелендваген» плавно трогается с места и вскоре скрывается за поворотом. Чимин провожает автомобиль взглядом, а после одергивает куртку и, поудобнее перехватив ножны с клинком, бредет домой. Конечно, не станет этот Чон Чонгук его искать — наверняка ляпнул просто так, для пафоса или для чего еще. Да и как он его найдет? Сеул — не деревня. Ну, не больно-то и надо. Даже если при воспоминании о чужом взгляде по позвоночнику пробегается приятная дрожь.

***

Неизвестно, каким чудом, но неделю спустя Чонгук и правда его находит. Когда Чимин обедает в забегаловке тетушки Ча и думает о завтрашнем дне, когда начнется «испытательный срок», тот появляется на пороге и устраивается на стуле напротив, не спросив разрешения присесть. Легко и просто, будто бы делает так каждый божий день. Чонгуку-то, может, и просто, а у Чимина от неожиданности бульон идет не в то горло. Не каждый, блин, день к нему за столик подсаживаются чеболи в дорогущем шмотье (чужие «ролексы» на запястье и блестящие золотом запонки заставляют его подавиться снова, но уже от зависти). Выглядит Чонгук, конечно, охуенно. Безупречный черный костюм, жемчужная сорочка, узкий кожаный галстук, строгая укладка, открывающая чистый лоб — признать в нем недавнего избитого парнишку выходит не сразу. Единственные видимые следы давешних побоев — рука на перевязи да едва заметная ссадина возле рта, а вот взгляд, дерзкий, со смешинкой где-то на дне, Чимин узнает. — Ты пялишься, — замечает Чонгук, откинувшись на спинку пластикового стула и сложив ногу на ногу. Здесь, в этой богом забытой забегаловке, он со своей чебольской аурой кажется инородным, чужим. Будто вирус. Ему тут не место. — А ты разве не этого хотел? — Чимин подбирает слюни и поднимает взгляд к его лицу. — Явился сюда разряженный, как на прием к президенту. Хотел произвести впечатление, скажешь, нет? Чонгук приподнимает уголки губ. — Мне удалось? — Да уж, блядь, удалось. Аджумма таращится на тебя, будто ты ебаная поп-звезда. Щас распахнет блузку и попросит расписаться у нее на груди. У тебя нигде микрофон не припрятан, нет? Чтобы я был готов, если ты вдруг вскочишь и заорешь песенку типа «Мы связаны судьбой, бэйби». Чимин не собирается останавливать ворчалку, недовольный прерванным обедом и беспардонностью своего визави, но Чонгук негромко смеется, и его смех против воли заставляет улыбнуться в ответ. — Звучит живенько, но нет, я не поп-звезда, и вместо микрофона у меня другие игрушки. — Лучше бы ты был поп-звездой. Я бы мог взять у тебя автограф и продать его на ибее. — Но мы те, кто мы есть. Ты — Пак Чимин из «Бэкхо Па», а я Чон Чонгук, глава «Ханчоль Ен Па», — Чонгук хмыкает. — Скажи честно: жалеешь о том, что спас меня? Чимин округляет глаза: — Чего? Почему я должен жалеть? — Наши кланы в хороших отношениях, я уважаю старика Кима, но спасти обычного парня и спасти главу другого клана — не одно и то же. — Слушай, — Чимин хмурится, — я просто шел мимо и увидел, как одного мальчишку избивают семеро мудаков. Мне плевать, кто ты, я просто сделал то, что должен был, — он отпивает чай из щербатой кружки, чтоб промочить пересохшее горло, и со стуком ставит ее на стол. — Чего тебе от меня надо, Чон Чонгук из «Ханчоль Ен Па»? Денег я с тебя не возьму. Чонгук выглядит немного удивленным, но быстро берет себя в руки. — Отказываешься от благодарности? — Можешь просто сказать мне «спасибо». — Спасибо, — произносит Чонгук, — если бы не ты, я был бы мертв. — А что с теми отморозками? Вы нашли их? — Это было несложно, я запомнил лицо каждого, — Чонгук немного медлит, прежде чем закончить: — Они там, где им место. — Я так понимаю, не в полицейском участке и не в больнице. — Верно. Ледяное спокойствие, с которым Чонгук говорит о том, что убил семерых человек, вновь заставляет Чимина затрепетать. Этот красивый мальчишка опасен, опасен по-настоящему, смертельно. Почему Чимин его не боится? — Почему тебя хотели убить? — спрашивает он вслух. Чонгук жмет плечами, будто бы это очевидно. — Я кое-кому не нравлюсь. — Мне тоже много кто не нравится, но это не повод их убивать. — Ты не понял, Пак Чимин, — Чонгук качает головой. — Ладно… ты ничего не знаешь обо мне, да? — Кроме имени и того, что ты задиристый пацан? Нет, не знаю. — Я не кровный наследник. Старик нашел меня, когда мне было шестнадцать, — помолчав, произносит он. — Значит, ты у нас Золушка двадцать первого века? — Не назвал бы мою жизнь сказочной ни до, ни после, — Чонгук хмыкает. — Старик не был доброй феей, — и, помедлив, добавляет негромко. — Но я любил его по-своему, а он любил меня. Тоже по-своему. Он учил меня, готовил на свое место. Ты понимаешь, Пак Чимин? Чимин кивает. Ему кажется, что он и правда понимает. — Я — мальчишка с улицы, которого готовили быть королем. Мне всего двадцать, и я им стал. У пердунов из верхушки от этого пылают жопы. Чхве Минсок, правая рука, бесился больше всех. Он работал со стариком хуеву тучу лет и в итоге остался на бобах, потому что трон достался не ему. — Погоди. Я не знал, что криминальные авторитеты передают свои дела по завещанию, — осторожно замечает Чимин. — Я думал, что после смерти главы клана, начинается резня, побеждает сильнейший и все такое. А тут все цивильно… Это типа «я, такой-то такой-то, завещаю свой наркопритон любимому сыночку, а лучшему другу — бордель со шлюхами…», так, что ли? Чонгук смотрит так, будто он сморозил какую-то глупость, и Чимин под его взглядом чувствует себя провинившимся младшеклассником. — Сразу видно парня с района, — Чонгук отворачивается к окну, за которым дышит улица, и некоторое время смотрит на снующих туда-сюда людей. — Во-первых, у нас есть легальный бизнес, который отошел мне по завещанию. А, во-вторых, сторонники у меня тоже есть — те, кто понимает, что я могу привести клан на вершину. Но есть и кучка жадных до власти старых мудаков, которым я как кость поперек горла. — Значит, убить тебя хотели именно они. Он кивает. — Не только меня, Пак Чимин, — его голос становится жестче. — Сперва они пытались переубедить старика не делать меня наследником. А когда им это не удалось, они его убили. Он умер у меня на глазах, от яда, который дал ему тот, кому он доверял, — Чонгук вскидывает взгляд, и Чимин борется с желанием отшатнуться: в черной глубине клокочут ярость и такая острая, тоскливая боль, что становится страшно. — Мой отец умирал прямо передо мной, пока мы ужинали, а я даже не подозревал об этом! Смеялся с его ворчания на мерзкую еду и говорил, что с новым контрактом у него скоро крыша поедет. Когда он пожаловался, что у него немеет тело, мы с мамой поняли, что что-то не так, но было слишком поздно. Его не успели спасти. Чонгук вновь переводит взгляд за окно и долго-долго молчит. Чимин не смеет его прерывать, пытаясь переварить то, что услышал. Он видел достаточно жестокости, но то были улицы: железные биты, сломанные в драке кости, первозданная ярость — от них знаешь, чего ожидать, а здесь… тихая смерть в домашнем кругу, но от этого хладнокровное, запланированное убийство кажется еще более жестоким. Каково было им сознавать, что они наблюдали за тем, как умирает их покровитель и муж? Что чувствовал Чонгук, поняв, каким образом он стал «королем»? Что он чувствует сейчас? — Моя смерть тоже была хорошо продумана. Ублюдок знал, что после похорон я захочу побыть один. Проследили за мной, подсыпали дурь, лишили ментальной силы, а дальше дело техники. Несчастный случай: убитый горем наследник в пьяном виде нарвался на плохую компанию. Виновных бы не нашли, а он, как правая рука прежнего главы, стал бы новым. Чонгук переводит взгляд на Чимина, и выражение его лица смягчается. — А потом появился ты. Тот прочищает горло. — Я… кхм… даже не знаю, что… — Не нужно ничего говорить. Я рассказал эту историю не для того, чтобы вызвать жалость. Для того, чтобы ты понял, как много значит то, что ты не прошел мимо, — Чонгук приподнимает уголки губ. — Мне нужны такие люди, как ты, Чимин-ши. Очень нужны. Чимин теряет дар речи. Это что, приглашение…? — Я навел о тебе справки, Чимин-ши. Ты сильный, смелый, отлично контролируешь ментальную силу, и у тебя есть мозг и здоровая доля жестокости. За четыре года в клане ты дорос до заместителя лейтенанта, но я могу предложить тебе гораздо больше. Со мной ты достигнешь высот, о которых и не мечтал в «Бэкхо Па». — Ты предлагаешь мне…? — Стать моим телохранителем. Сейчас, пока я встаю на ноги, мне нужен кто-то, кто защищал бы меня. Кто-то не из клана, на кого я мог бы положиться. — То есть, пушечное мясо, которое прикроет твой зад от пуль. — Я бы назвал тебя драгоценностью, — поправляет Чонгук, и чиминовы щеки против воли вспыхивают алым. — Я знаю, что ты принадлежишь «Бэкхо Па», и не прошу отвечать сейчас. Да и если откажешь, мстить не стану. Просто подумай об этом, хорошо? А пока давай просто поболтаем, о чем угодно. И я, пожалуй, закажу себе что-нибудь. Чонгук подзывает к их столику аджумму, и пока он деловито тыкает в заламинированную картонку-меню и делает заказ, Чимин не может оторвать от него взгляд. Он снова становится похож на того мальчишку, которого Чимин встретил в том проулке — смешливого и нагловатого. Но если тогда то было веселье обреченного, то сейчас — искусно выстроенная маска, за которой… что? Чимин ловит себя на мысли, что очень хочет узнать. Чонгук ведет себя уверенно здесь, в маленькой забегаловке тетушки Ча, хотя должен сидеть в каком-нибудь крутом ресторане и есть блюда со сложнопроизносимыми названиями. Но он заказывает обычную корейскую еду и говорит с Чимином на отвлеченные темы как равный. Пытается казаться своим, но он чужак, и все происходящее кажется неправильным. Ему здесь не место. Чон Чонгуку не место в жизни Чимина. — Скажи, Чонгук, — начинает Чимин, когда они выходят из забегаловки в потемневшую улицу. — М-м-м? — тот оборачивается, в темных глазах загораются искорки любопытства. — Ты рад, что стал королем? Чонгук смотрит так, будто знает что-то, недоступное Чимину. — Я должен сказать «да», не так ли? — он переводит взгляд на дорогу. — Это за мной, — кивает он на уже знакомый Чимину «гелендваген». — Врач запретил мне водить, пока рука не поправится, а хен всегда его слушается. Что бы они понимали, эти докторишки, да? — фыркает он, за нагромождением слов пряча собственную нервозность. Чимин понимает, что ответа не дождется. Может, это и правильно, с чего вдруг главе «Ханчоль Ен Па» раскрывать душу перед таким, как он? — Не сейчас, — вдруг говорит Чонгук. — Не сейчас и уж точно не так. Это ответ на твой вопрос, — он вновь растягивает губы в улыбке. — Отлично поболтали, как-нибудь повторим. И подумай над моим предложением. Он взмахивает рукой на прощание и стремительно направляется к машине. «Не сейчас и уж точно не так». Имел ли он в виду смерть своего покровителя или собственную неготовность к тяжести короны? Перед глазами встает картина бледного, как полотно, Чонгука с горящими черными глазами, сидящего на коленях перед бездыханным телом неизвестного мужчины. Чимин мотает головой — только тупых видений ему сейчас не хватало. Реальный Чонгук садится в автомобиль и выглядит уверенно и круто. Но от исходящего от него острого одиночества, в горле застревает ком. Вот только почему это так волнует Чимина?

***

В их съемной квартирке пахнет острым раменом, Тэхен на кухне варит большую кастрюлю на двоих. Чимин раздевается в замешательстве, не зная, рад ли он его видеть. С этим Чон Чонгуком он совершенно забыл о реальности, и та в отместку сейчас бьет его по затылку острым топором. — Я купил нам соджу, — весело говорит друг, помешивая лапшу и с видом знатока добавляя в нее специй. — Отметить конец моих мучений и начало твоих. — Ага, круть, — Чимин кивает и сразу проходит к подоконнику, под которым они обычно хранят выпивку. — Соджу — это прям то, что мне надо, спасибо, бро. — Всегда пожалуйста, — широкая улыбка Тэхена застывает, когда он отрывается от варки и смотрит на Чимина. — Эй, что-то случилось? Ты будто сам не свой. — Что ты имеешь в виду? — Вид у тебя пришибленный, потерянный какой-то, — Тэхен тычет в него лопаткой и весело прищуривается. — Ты там, часом, не влюбился, м? Кто тот горячий альфа-самец, что похитил сердце моего гейского друга? — Да пошел ты! — отмахивается Чимин. — Твои шутки с каждым днем все тупее. — Эй, иди сюда, — Тэхен притягивает его к себе и крепко обнимает, утыкаясь носом в макушку. — Ты молодец, ЧимЧим. Ты со всем справишься, слышишь? Тот судорожно вздыхает, ощущая исходящий от него химический древесный запах и запах теплой кожи, и закрывает глаза. Все верно. Он принадлежит «Бэкхо Па», у него есть лучший друг и перспективы, пусть даже смутные. И одному драконьему мальчишке не место в его жизни. Чон Чонгук — вирус, и он смертельно опасен. Чимину самое время начинать бояться.