Бескрылые

Impression — впечатление.

Утро Чонгука начинается с Сахары во рту, ломоты в мышцах, жаркого тела рядом и мерзкой неудовлетворенности, которая червем копошится где-то внутри — чувство едва уловимое, щекочущее, и оттого не дающее покоя. У чонгуковой неудовлетворенности длинные смуглые пальцы, пленительный холод темных глаз, жестокие мягкие губы, вкус которых так и не удалось распробовать до конца, бархатный низкий голос и имя, созданное, чтобы шептать его ночами. Тэхен. Чонгук чувствует себя раздраженным и распаленным одновременно. Он редко слышит «нет» от тех, кого планирует затащить в постель. В основном, это омеги, ломающиеся в попытке набить себе цену: думают, что, если откажут крутому парню, станут особенными и привлекут его внимание. Чушь. Чонгук таких «особенных» видит за километр, от них несет фальшью и неприкрытым желанием оседлать его член; чуть больше настойчивости, пара оплаченных дорогих коктейлей, и такой омега с радостью раздвинет ноги в туалете клуба. Скучно, дешево, неинтересно. Тэхен другой. Его «нет» отличается и от фальшивых «недоступных», и от «нет» Юнги, который Чонгуку отказывает постоянно, но раз за разом проигрывает желанию и позволяет владеть своим телом. Тэхеново «нет» — твердое, обоснованное и горчит на языке сраной искренностью. Тэхен не скрывает жажды — он ей умело отказывает. Держит в узде и ставит условия. «Я не стану делить постель с тем, для кого я не единственный». Чонгук взбешен. Чонгук восхищен. Чонгук жаждет еще сильнее — внутренний зверь глухо рычит от желания подмять, придавить к постели, вбиваться глубоко и жестко, прихватив зубами загривок, не слушая мольбы и не даря ни секунды пощады. Чонгук дал ему вчера волю, позволил пустить чужую кровь — не помогло. Зверю не нужны суррогаты, ему нужна одна-единственная жертва. Тигренок был прав вчера: одного раза им будет мало; Чонгук планирует пить его долго. И сполна насладиться тем, как осыпаются пеплом тэхеновы принципы, пока тот со вкусом насаживается на его член и просит еще. Он шевелится, приподнимаясь на постели; лежащий рядом Чимин тут же открывает глаза — Чонгук замечает, как тот бегло осматривает спальню на наличие угроз и лишь потом переводит взгляд на него. — Уже время? — голос охрипший, то ли ото сна, то ли от глубокого горлового; Чимин тянется к тумбочке за телефоном, а после недовольно стонет и падает лицом в подушку. — Ох, какого черта? Семь утра, Гук. У тебя сегодня нет утренних встреч. — Спи, если хочешь. Я тебя не гоню. — Уснешь с тобой, — Чимин поворачивает к нему голову и спрашивает обеспокоенно: — Бессонница? — Просто не спится, — Чонгук сбрасывает с себя одеяло и встает с постели, ступнями утопая в длинном ворсе ковра. — Спи. Он уходит в душ не оборачиваясь, а когда возвращается в спальню, чтобы одеться, обнаруживает, что Чимин заснул вновь. На него непохоже: Чимин редко позволяет себе нежиться в кровати, когда босс уже на ногах — видимо, Чонгук действительно вчера перестарался. Он скользит взглядом по обнаженной сильной спине, покрытой россыпью темных засосов, рельефным рукам, встрепанному затылку — Чонгук по-прежнему считает Чимина невероятно привлекательным. Среди всех чонгуковых любовников он единственный, кто оставался постоянным: какие бы интрижки тот ни заводил, кем бы ни увлекался, Чимина из своей постели не прогонял никогда. Открытый, раскрепощенный, готовый на эксперименты, с выносливым тренированным телом, способным без труда выдерживать темперамент Чонгука — идеальный партнер, если бы не одно-единственное «но». Тогда, четыре года назад, Чонгук был искренне пленен им: живым умом, дерзостью и ворохом амбиций; ему казалось, он нашел в Чимине «то самое», что искал в других людях — стремление покорять, достигать, завоевывать, которое жило в нем самом. Он ошибался. Они стали любовниками далеко не сразу; Чимин переживал уход из «Бэкхо Па» болезненнее, чем Чонгук ожидал, и предпочел погрузиться в работу, сохраняя дистанцию и не позволяя зайти дальше невинного флирта и парочки поцелуев. Чонгуку пришлось повозиться, чтобы тот сдался ему на милость, но победа оказалась сладкой, и, когда они, наконец, проснулись в одной постели, он почувствовал себя по-настоящему счастливым. Не учел он только одного: чужих чувств. Чимин влюблялся неотвратимо, словно летел в пропасть на машине без тормозов, а Чонгук не пытался его спасти — посчитал, что влюбленность станет дополнительным гарантом чиминовой преданности и придаст их отношениям пикантности. Ошибся снова, но то, что Чимин — его самое ценное вложение — оказался его же самым большим просчетом, понял лишь спустя два года. Тогда авторитет «Ханчоль Ен Па» и его собственный уже укрепились в Корее; с ними начали считаться, а Чонгука — бояться. Чимин во многом этому способствовал, помимо своих непосредственных обязанностей телохранителя, помогая разбираться с грязными делами. Он прочно вошел в узкий круг доверенных лиц наравне с Сокджином, Югемом и Мингю, а Чонгук всегда ценил преданность и щедро за нее награждал. Они с Сокджином понемногу начинали заглядываться на Японию, и он предложил Чимину должность официального представителя «Ханчоль Ен Па» — большего жеста доверия с его стороны трудно было вообразить. Чимин получил бы управление делами «драконов» по всей территории Японии и стал бы третьим человеком в клане после Чонгука и Сокджина — предложение, от которого не отказываются. Чимин внимательно выслушал его, поклонился по всем канонам вежливости и спокойно сообщил, что предпочтет остаться на должности телохранителя. Чонгук был в бешенстве, он не понимал. Он преподнес Чимину на блюде все, о чем тот только мог мечтать: деньги, власть, влияние, а его дар — жест самого искреннего расположения, почти фаворитизма, за который многие перегрызли бы друг другу глотки — швырнули ему в лицо, как ненужный мусор. Чимин не сопротивлялся, ни когда его снесло с ног вышедшей из берегов ментальной силой, ни когда получил удар в лицо, только молча смотрел, будто готовый ко всему. И, лишь глядя в его глаза, в которых плескались обожание и какая-то неясная мольба, Чонгук понял. Перевод Чимина в Японию означал конец их отношений, Чонгук прекрасно это понимал. Конечно, ему было жаль расставаться, по-настоящему жаль, но для него выбор между любовником и перспективами никогда не стоял. И ему даже в голову не приходило, что Чимин может думать иначе. Что тот с легкостью пожертвует своей карьерой, будущим и открывающимися возможностями, лишь бы остаться рядом. Любовь Чимина перевесила его амбиции, и этого Чонгук ему простить не смог. Он разрешил ему остаться и год назад даже повысил до должности начальника охраны — Чимин все еще ценен для Чонгука, его преданность и трезвость суждений не вызывают сомнений, и ему, как и раньше, позволено больше, чем остальным. Но то хрупкое между ними, что едва не переросло в нечто большее, чем регулярный секс, расплющилось от удара о реальность без шанса на реанимацию. Мгновенная смерть. С'est la vie. Одевшись, Чонгук проходит на кухню, чтобы сварить кофе и перекусить. Неудовлетворенность по-прежнему ворочается где-то внутри, царапая по изнанке ребер, а в голове — Ким Тэхен. Его взгляды, жесты, слова — тигренок и впрямь оказался интересным собеседником — и, конечно, поцелуй. Жадный, жестокий, подчиняющий. Поцелуй, распаливший его зверя так сильно, что даже целая ночь с Чимином не смогла насытить его. Ким Тэхен не такой, как Чимин, и не такой, как Юнги. Время покажет, ошибается ли он снова, но каждый раз, думая о Тэхене, Чонгук чувствует то, чего не испытывал уже очень давно — предвкушение.

***

Тэхен устало трет переносицу, борясь с желанием растечься подтаявшим желе по креслу «майбаха» и закрыть глаза. На соседнем сидении — Намджун, листающий на планшете отчеты о поставках; в голове мелькает шальная мысль протянуть руку, сплести с ним пальцы, как делал в далеком детстве, ощутить ласковое, но уверенное пожатие, получить его теплый, ободряющий взгляд. Тэхен держит спину ровно. За окном проплывает вечерний Сеул, отдающий последние солнечные лучи в объятия сумерек в предвкушении неоновой ночи. «Майбах» уносит их прочь от делового центра в сторону тихого пригорода с аккуратными коттеджами и роскошными особняками — его и Намджуна ждут. В обычное время Тэхен бы обрадовался визиту, но сейчас внутри царапает раздражением. С тех самых пор, как Юнги неделю назад обнаружил связь между «лотосом» и отцом Чхве Минхо, нетерпение и жажда действий сжирают его безжалостно. Тэхен чувствует себя почуявшим добычу хищником, в висках стучит единственное желание — догнать и задрать. Вцепиться зубами в глотку, разорвать мягкую плоть, вдоволь напиться горячей крови. Наблюдать за тем, как из открытых ран вытекает багряными потоками жизнь. У Тэхена между ребрами словно сжатая пружина, обмотанная колючим терном; вместо выстрела — бездействие. Он хочет гнаться за жертвой во всю силу тигриных лап, а на деле пытается бежать сквозь толщу воды. Замедленный, скованный. Долгом ли, обстоятельствами — неважно, это сводит его с ума. Тэхен готов землю носом рыть: искать доказательства, улики, нащупывать ведущие к разгадке полупрозрачные нити, но вынужден передать дело Юнги и его команде, в бессилии сжимая кулаки, потому что он «больше не лейтенант». К сожалению, стоять во главе клана далеко не так весело, как показывают в фильмах про гангстеров. Пить, сорить баблом, снюхивать кокс с задниц проституток — вариант для тех, кто обстряпал пару делишек и считает, что сотня миллионов за сделку — дохуя огромные деньги. Такие никогда не поднимутся выше рядовой районной группировки, потому что те, кто берет курс на облака, понимают правила игры. Власть не дается тем, кто к ней не готов: она может лишь дать распробовать себя на вкус, а после упорхнуть прочь, предварительно сбросив неудачника в пропасть. Выдержать ее сможет не каждый. Тэхен безразлично смотрит в окно. Корона давит на голову все сильнее с каждым днем, а ведь прошло меньше полугода. Выдержит ли ее он сам? Станет ли ему легче, когда он, наконец, догонит свою жертву? — Ты выглядишь напряженным, — слышит он негромкий голос Намджуна. — Мы можем вернуться, еще не поздно все отменить. Я позвоню тетушке О и извинюсь за нас, хочешь? Тэхен качает головой: — Она давно хотела повидать нас обоих. Я в порядке, хен. Просто день выдался нелегким. — Думаешь о Чхве Минхо? — угадывает Намджун; Тэхен молча кивает. — Есть, над чем подумать. Он оказался более неоднозначным персонажем, чем я полагал. Не то слово. — Спасибо, что поехал сегодня вместе со мной, — Тэхен переводит на него взгляд. — И сейчас, и днем. Твое присутствие всегда ободряет меня. — Это мой долг, Тэ, — в намджуновых глазах за стеклами очков растекается улыбка. — Как твоей правой руки и как твоего… друга. — Если бы не ты, я бы давно свихнулся. — Решил завалить меня комплиментами? Я принимаю деньгами, господин Ким, — хмыкает Намджун. — А если серьёзно, я не раз повторял тебе, Тэ: я здесь для тебя. Каждый раз, когда тебе понадобится помощь, я буду рядом с тобой. Даже если это обед с Чхве Минхо и Мерзкой Сукой. Тэхен кривит уголок рта. — Она меня бесит. — Открою секрет: дядю и Тэун-хена она тоже бесила. Но сам знаешь, она наш ключ к Китаю. — Именно поэтому она меня и раздражает, — произносит Тэхен. — Чувствую себя загнанным в угол. Раздражение накатывает с новой силой, стоит только вспомнить сегодняшнюю встречу. Тэхен прикусывает изнутри щеку. В целом, ничего из ряда вон не произошло, типичный деловой обед: приглашение пришло через день после визита в логово «Ханчоль Ен Па», в нем Чхве Минхо с непринужденной вежливостью сообщал, что желал бы обсудить кое-какие детали касательно переправки его коллекции из Европы в Корею. Тэхену следовало догадаться еще тогда, но он был слишком взбудоражен, чтобы задуматься об очевидном. Ему хотелось встретиться с Чхве Минхо вновь, задать парочку каверзных вопросов, осторожно прощупать почву — глупо упускать шанс, когда рыбка сама плывет в руки. Рыбка приплыла, вот только не одна. В ресторане рядом с Минхо сидела Хан Сохи — давняя партнерша отца, а ныне и самого Тэхена, альфа, которая уже больше десяти лет держала в наманикюренных руках таможню инчхонского порта. Именно благодаря ее покровительству «Бэкхо Па» могла спокойно ввозить контрабанду через материковый Китай: в свои пятьдесят два Хан Сохи обладала колоссальными связями как на теневой стороне, так и на стороне закона. И потерять ее расположение Тэхен позволить себе не мог ни при каких обстоятельствах. Он осознал, в какой ситуации оказался, почти сразу — ладонь Сохи, по-хозяйски лежащая на бедре Минхо, сказала куда больше слов — и лишь присутствие Намджуна, его мимолетное прикосновение к спине удержали Тэхена от агрессивного выплеска ментальной силы. «Минхо хочет поскорее продать коллекцию своей матери, — с благожелательной улыбкой аспида произнесла Сохи так, словно этот самый Минхо не сидел на соседнем с ней стуле. — Он сказал мне, что экспертиза еще не завершилась, но я думаю, с ней не будет проблем, верно, Тэхени? Ты ведь сможешь ускорить процесс, чтобы мы разобрались со всем побыстрее?» — К сожалению, госпожа Хан не та, кому мы можем сейчас отказать, — говорит Намджун и добавляет: — Мне жаль, что мы пропустили ее связь с Чхве Минхо. — Брось. Если нам не удалось найти свидетельства их связи, значит, она не хотела, чтобы о ней кто-то знал. — Думаешь, она скрывает намеренно? Зачем? — Намджун приподнимает бровь. — Она никогда не стеснялась любви к молодым мальчикам. — Может, потому что Чхве для нее немного староват? — Тэхен ухмыляется. — Сколько ему там, тридцать? Обычно ее пассии не старше двадцати пяти. — Судя по всему, очаровывать он умеет. Впервые вижу Мерзкую Суку настолько… я бы сказал «влюбленной», если бы полагал, что она способна любить. Тэхен мысленно соглашается. Чхве Минхо и правда умеет очаровывать: открытыми жестами и улыбкой, приветливой, но не заискивающей манерой речи, внимательностью и интересом к собеседнику. За обедом Минхо держался непринужденно и расслабленно, как ведут себя все богатые молодые люди, не знающие забот, и казался полным энтузиазма. «Эту коллекцию собирала моя матушка. Очень ею гордилась, спустила кучу денег. Там, в основном, Франция эпохи «рококо» — она была фанаткой Марии-Антуанетты — немного голландцев, кажется, что-то из английской живописи девятнадцатого века. Коллекция безусловно роскошная, но лично мне больше по вкусу азиатское искусство. Та ваза, которую я приобрел у вас, Тэхен-ши, просто благословение. Безукоризненная роспись, невероятное изящество! Нуна подтвердит, что я любуюсь ей каждый божий день. Знали ли вы, что в период династии Мин…» Когда Минхо упомянул азиатское искусство, его и без того привлекательное лицо стало по-настоящему красивым, даже одухотворенным, Тэхен не мог этого не отметить. Никто из сидящих за столом не стал останавливать его словесный поток: Хан Сохи смотрела на него с долей снисходительности, как на милого ребенка, Намджун явно оценивал каждое слово, Тэхен… Тэхен безусловно анализировал, но вместе с тем ему было интересно. Он словил себя на мысли, что побеседовать с Чхве Минхо об искусстве он бы совсем не отказался. — Что ты думаешь насчет его слов об отце, Тэ? — спрашивает Намджун, убирая свой планшет в портфель. — Ты не сказал об этом ни слова с тех пор, как мы вышли из ресторана. О, импровизированная мини-исповедь. Тэхен помнит: она произошла, когда Сохи отлучилась припудрить носик. Стоило ей отойти, как лицо Минхо посерьезнело, и все его тело стало более напряженным, словно он ждал удара. «Тэхен-ши, Намджун-ши, — начал он. — Я не хотел поднимать эту тему при нуне, но мне есть, что сказать вам. Честно говоря, Тэхен-ши, я хотел расставить все точки над i еще в предыдущую нашу встречу, но не решился». «Мы собираемся работать вместе, и я считаю, что между партнерами должны быть максимально прозрачные отношения, иначе ничего не получится. Вы ведь согласны со мной?» «Что вы хотите сказать, Минхо-ши? Вы кого-то убили?» — Тэхен помнит свою беззлобную усмешку, и как смешно округлились глаза Минхо на этих словах. «Я не мой отец! — воскликнул он с неожиданной горячностью и тут же стушевался своего порыва. — Мой отец творил ужасные вещи. В подробности меня никто не посвящал, но того, что я знаю, достаточно, чтобы иметь представление о его делах. Мерзких, жутких… — его лицо наполнилось отвращением; он сделал глубокий вдох, успокаиваясь. — Об этом я и хотел поговорить. У нас с детства были плохие отношения. Отец хотел, чтобы я пошел по его стопам, перенял бизнес, но меня это не интересовало, я хотел изучать искусство. Когда они с матерью развелись, я уехал с ней во Францию и после этого виделся с ним раз в год на Рождество. Наверное, я плохой сын, но когда услышал о том, что его арестовали, почувствовал только стыд и сожаление». «К чему вы говорите нам об этом?» — спросил Намджун, строго глядя на Минхо поверх очков. «Хотел, чтобы вы знали, что я не имею к вам претензий. Я знаю, что сделал отец Тэхен-ши. Я не осуждаю его. Конечно, он все еще остается моим отцом, каким бы ни был, но он получил то, что заслужил, — высказав то, что хотел, Минхо заметно расслабился. — Я не знаю, в курсе ли вы той истории, но мне не хотелось, чтобы в будущем у нас возникли недопонимания. Если в будущем наше сотрудничество не заладится, пусть это будет наше личное дело, не наших отцов. Их история уже завершена. Вы согласны со мной?» Тэхен прокручивает этот разговор в голове снова и снова. — Он казался очень искренним, — произносит он вслух. — Да, — соглашается Намджун, — но ты думаешь, что он был искренним? — Я думаю, что добыча ускользает, — роняет Тэхен, вновь глядя в окно. — Даже если он связан с чертовым «лотосом», мы ничего не сможем сделать, покуда он трахает Мерзкую Суку. И думаю, он прекрасно это знал. — Мы в любом случае продолжим копать, Тэ, и если хоть что-то есть, мы это найдем. Кого бы он там ни трахал, хоть дочку президента… — Лучше бы дочку президента, хен, — обрывает его Тэхен, — у нее, по крайней мере, меньше влиятельных друзей. Ты же понимаешь, сколько кланов эта сука держит у себя на поводке? Нам Ену, Чон Хосок, Чон Чонгук, Ли Ханген — у каждого из них налажены поставки через Инчхон. Если Хан Сохи перекроет им путь в обмен на мою голову, как думаешь, кто из них согласится меня выслушать, прежде чем отправить к нам толпу киллеров? — Возможно, Чон согласился бы, — возражает Намджун. — Он, конечно, непредсказуем, как черт, но не кажется дураком. — Чонгук… — Тэхен удивляется тому, как приятно чужое имя ложится на язык. Внутри против воли пробуждаются воспоминания, которые он всю неделю старательно пытался затолкать подальше — жаркие, сладкие, отдающие разочарованием от не случившейся эйфории. — Чонгук? Вообще-то я имел в виду Чон Хосока, — удивленно произносит Намджун. — Но если тебе удастся наладить дружбу с драконом, он тоже неплохой вариант. Тэхен хмыкает, оставляя пассаж про дружбу без ответа. О некоторых вещах Намджуну знать необязательно. — Так или иначе, Чхве Минхо удачно подстелил себе соломку, — говорит он вслух. — Нам нужно быть вдвойне осторожными. Если он невиновен, а мы его обвиним, нам не помогут ни Хосок, ни Чонгук. Намджун соглашается, и оставшееся время поездки они проводят в молчании. — Тэхен-ним, Намджун-ним, прошу, проходите, госпожа ждет вас, — домработница, вежливо поприветствовав их, ведет по коридору к малой гостиной. Оказавшись в знакомом доме и вдохнув витающий в воздухе аромат, Тэхен пытается расслабиться — безуспешно. Пружина внутри напоминает о себе давящим напряжением, но думать здесь о делах кажется неправильным, почти кощунственным — как курить косяк на детском утреннике. В конце концов, даже у главы клана иногда должны быть спокойные, расслабленные вечера, когда он может сполна насладиться вкусным чаем с фирменным вишневым пирогом тетушки и неспешным разговором о розах. Почти семейный вечер в приятной компании — никаких потрясений и неожиданностей. И никакого Чон Чонгука. Мысль о драконе прошивает внезапно, прямо на середине вдоха. Осознание догоняет мгновением спустя, за пару шагов до того, как Тэхен переступает порог гостиной. — Тэхен, милый, ты приехал, — госпожа О встает с обитого голубым шелком дивана и приглашающе раскрывает объятия. — Намджун, дорогой, я так рада тебя видеть. Наконец, все мои любимые мальчики в сборе. Риза, подавай чай. Обнимая тонкое тело, источающее пудровый аромат ирисов, Тэхен ощущает совершенно другой: тяжелый, манящий, пробуждающий низменные желания. Сердце колотится чаще, когда он, поцеловав тетушку в начинающую седеть макушку, поднимает голову и встречается с глубоким взглядом знакомых черных глаз. Никакого Чон Чонгука, да? Тэхен едва заметно улыбается и — ловит улыбку в ответ.