Бескрылые

Юнги провожает взглядом тэхенову спину и спустя пару минут слышит, как глухо хлопает дверь спальни. Он выходит из малого тренировочного зала и, спустившись вниз, заходит в комнату наблюдения. Парней там всего трое: дежурный перед мониторами видеонаблюдения и сидящие на диванчике Чжухон и Чангюн. Все трое пересмеиваются о чем-то, но при виде Юнги замолкают и вскакивают со своих мест, чтобы поприветствовать. — Босс, мы почувствовали сильный всплеск ментальной силы. Хенним в порядке? «Он далеко не в порядке», — думает Юнги, но вслух этого, конечно, не скажет. Никому, кроме него и Намджуна, не стоит знать о состоянии Тэхена. Никто не должен усомниться в его силе даже на одну гребанную секунду. — Да, он в порядке, но решил взять завтра выходной, — произносит он. — Это значит, что любой, кто посмеет его побеспокоить, будет иметь дело лично со мной. Если случится что-то, что потребует его личного вмешательства, звонить мне или господину Киму. По всем остальным — Чжухон за старшего. Все ясно? — Да, босс! — Далее. В доме никого к утру быть не должно, взамен усильте охрану по периметру особняка. Ни одна мышь не должна проскочить внутрь без вашего ведома. — Будет сделано, босс, — отзывается Чжухон. — Что насчет личной охраны и водилы? Парни обычно тусят в комнате отдыха или на кухне, пока босс их не позовет. Им в машинах торчать? — Нет. У них тоже выходной. Чжухон и Чангюн переглядываются. — Но если хенним захочет выехать? — Значит, очевидно, он поедет один. Еще вопросы? Юнги искренне надеется, что Тэхен не станет рисковать и выезжать куда-то без охраны, но приказ есть приказ. Против желания Тэхена он идти не смеет, даже если то ему дико не нравится. — Никаких, босс, — парочка друзей вновь переглядывается и кивает друг другу. — Беспокоить хеннима не будем, но я или Гюн все равно будем наготове. На всякий случай. — Верное решение. Рассчитываю на вас, парни, — Юнги хлопает Чжухона по плечу. — Все по красоте будет, босс, — произносит Чангюн, оттопыривая вверх большой палец. — Вам бы тоже не мешало отдохнуть. Может того… в барчик какой или клуб? Выпить, расслабиться, позажигать с красавчиками? Дерьмово выглядите, вам бы взбодриться. — О, я с удовольствием взбодрюсь, — хмыкает Юнги, — на ринге, с тобой в качестве груши. — Понял-понял, не дурак. Но вы подумайте об этом, выпить после тяжелого дня никому не помешает. — Спасибо за заботу, — он коротко улыбается. — Ну, хорошего дежурства. Я буду на связи. Хенниму не звонить, даже если на землю упадет блядский метеорит. Особенно тебя касается, Чжухон-а. — Да я что, я ничего. Я ж только по важному и звонил-то, — бубнит тот. Юнги машет на прощанье и выходит из комнаты, а после, одевшись, и из особняка. Ночной воздух дышит в лицо морозной свежестью. Юнги прибавляет шагу, чтобы побыстрее пересечь подъездную дорожку и добраться до припаркованной за воротами машины. Он идет быстро, держа спину ровно, как и всегда, приветственно машет двоим из братьев, патрулирующих периметр, бодро подходит к машине и забирается внутрь. Лишь в холодном салоне он позволяет себе обмякнуть и накрыть ладонью горло. Все тело болит, словно по нему проехались дорожным катком. Аура Тэхена поразительно сильна. Он еще не принял до конца свою внутреннюю силу, Юнги чувствует это в колебаниях ауры и ощущает зажимы в течении потока, но даже так его сила почти пугающа. Еще пара-тройка месяцев, максимум полгода, и Тэхен сможет выдерживать давление нескольких сильных альф без ущерба для своего тела. Юнги поворачивает голову и смотрит на темнеющие провалы окон особняка. В комнате Тэхена горит слабый свет — он уверен, что тот пьет, забравшись с ногами в глубокое кресло и глядя в стену. Юнги не хочет уезжать сейчас; он хочет войти к Тэхену в комнату, присесть рядом на подлокотник, долго обнимать и гладить по волосам; хочет отдать ему все тепло, что у него есть. Но он не может. Потому что Тэхену нужно побыть сейчас одному. И потому что одна из причин его разбитого состояния — он сам. Юнги с силой трет глаза и, отняв ладонь, с удивлением замечает на ней влагу. Он бросает на окна взгляд в последний раз, заводит мотор и уезжает. Возможно, Чангюн был прав: выпить ему сегодня не помешает.

***

Как ни странно, Юнги приезжает не в привычный бар, где тихо, играет расслабляющая музыка, и можно весь вечер провести, сидя у барной стойки и неспешно потягивая ирландский односолодовый, а в ночной клуб. Конечно же, в Stigma — детище Тэхена, в любой другой пойти ему не позволила бы преданность клановым интересам, а так хоть все деньги, что он тут сегодня просадит, пойдут в общак. Охрана, конечно же, узнает его сразу и пропускает без очереди, и Юнги совершенно не удивляется, когда в коридоре к нему быстрым шагом подходит симпатичный администратор. — Господин Мин, рад видеть вас здесь, — здоровается тот, почтительно кланяясь. — Вы по делу? Господин Ким вместе с вами? — Нет, я пришел как частное лицо. Один. На лице администратора на секунду мелькает разочарование. Юнги принюхивается: от мужчины исходит приятный цветочный аромат, характерный для омег. Неужели он хотел бы увидеть Тэхена по личным причинам? Забавно. Впрочем, неудивительно: Тэхен молод, статен и богат — нет ни единого шанса, чтобы такой, как он, не привлекал внимания. — В таком случае могу предложить вам вип-лаундж, — произносит администратор. — Они на третьем этаже, думаю, вы помните. Желаете подобрать компанию на вечер? Уверен, любой из наших гостей будет рад провести время с вами. Юнги отрицательно качает головой: — Посижу пока у барной стойки, осмотрюсь. Если устану от шума, обращусь. Администратор понятливо улыбается и приглашающе поводит рукой в сторону танцевального зала: — Тогда не буду мешать вашему отдыху, господин Мин. Приятной ночи в «Стигме». Юнги, хмыкнув, кивает ему и идет в сверкающий огнями стробоскопов и наполненный томным дыханием басов полумрак. Он обходит заполненный веселящимися людьми танцпол, подбираясь к маячащему неоном бару, и мысленно аплодирует Тэхену за то, что додумался расположить остров так, чтобы гостям не нужно было продираться через толпу. Усевшись за стойку и окинув беглым взглядом меню, Юнги делает заказ бармену и внимательно осматривается вокруг. Устройство клуба и интерьер его, конечно, не интересуют: в конце концов именно Юнги обеспечивает безопасность на аукционах «Бэкхо Па», знать здесь каждый угол — его прямая обязанность; а вот обстановку он проверить обязан. Никакой видимой опасности он не находит — можно бы выдохнуть, но внутри копошится неясное чувство, омежья сущность скребет по ребрам, то ли в недовольстве, то ли в смятении, и Юнги не может понять, что тому причина. Он оглядывается снова — ничего. Паранойя? Перед ним опускается бокал с виски; кубики льда бьются о стекло. Может быть, он просто устал? — Как обстановка? — спрашивает он у бармена, чтобы отвлечься. — Все спокойно? — Да, господин Мин, — отвечает тот, — без происшествий. Гости довольны, выручка хорошая, все как всегда. — Это хорошо, — роняет Юнги и замолкает, позволяя бармену вернуться к работе. К пустой болтовне он не расположен, а о серьезных вещах вроде прибыли и реальном положении дел нужно спрашивать управляющего. Да и не понимает в этом ни черта, его дело — следить за тем, чтобы Тэхен был жив и продолжал твердо стоять во главе «Бэкхо Па». И убивать тех, кто посмеет ему помешать. Первый бокал Юнги осушает быстро, почти не ощущая вкуса, но ему плевать — он пришел сюда пить, а не дегустировать. За первым следуют второй, третий, и лишь на четвертом Юнги чувствует, как начинает понемногу расслабляться. Он длинно выдыхает и пригубливает виски уже неторопливо, подумывая о том, чтобы заказать каких-нибудь снэков, как вдруг ослабленная струна внутри него резко натягивается и угрожающе звенит. Юнги моментально подбирается и быстро оглядывается. — Бармен, три «Секса на пляже» и поживее, — выкрикивает невысокий омега справа от него, и Юнги будто током бьет, а задремавшая было внутренняя сущность вновь поднимает голову. Секунд десять он просто смотрит, судорожно пытаясь вспомнить, знакомы ли они, и понять, почему среагировала его омега. Парнишка нетерпеливо постукивает пальцем по столешнице и сдувает упавшую на лоб прядь высветленных волос. Он одет слишком откровенно для обычного посетителя, а взгляд, несмотря на кокетливые жесты, совсем взрослый и расчетливый. «Эскорт», — без труда считывает Юнги и почти теряет к нему интерес, решив, что, по видимому, ошибся. Бармен тем временем приносит заказ, парнишка шлет ему воздушный поцелуй и, забрав напитки, проходит совсем близко, почти касаясь Юнги плечом и оставляя после себя шлейф аромата. Юнги прошивает. Запах. Вот, что не дает покоя его омеге. Не карамель, исходящая от самого эскортника, разумеется, а смешанный с ней другой: бархатистый кедр, более глубокий, чем в природном аромате самого Юнги, в сочетании со свежими нотами базилика, пряным имбирем и перцем — аромат, который он помнит, несмотря на прошедшие годы. Возможно, даже слишком хорошо. Ким Сокджин. Юнги провожает светловолосого парня взглядом до самого столика, чтобы найти его спутника. И, конечно же, не ошибается. Несколько долгих секунд разглядывает красивое лицо Сокджина, что вальяжно раскинулся на диване в обнимку с еще одним омегой, а после отворачивается и делает большой глоток виски. Что ж, теперь он знает, с чем связано беспокойство внутренней сущности, но от этого нихрена не легче. «Какого черта он здесь делает?!» Пальцы неосознанно сжимаются вокруг прохладного стекла. Заявился внаглую вместе со шлюхами, никого и ничего не стесняясь. Что ему нужно? Чего добивается? Вынюхивает что-то? Юнги мысленно качает головой: вряд ли, у Сокджина достаточно людей для шпионажа, он бы не стал приходить сюда лично, тем более, так открыто. Может, пытается отвлечь внимание? Но от чего? У них нет никаких конфликтов с «Ханчоль Ен Па», скорее наоборот, да и Чонгук к Тэхену, кажется, расположен… Юнги трет переносицу. На ум приходит лишь самый очевидный вариант, но он тут же отбрасывает его за неправдоподобностью: кто бы поверил в то, что заместитель главы «Ханчоль Ен Па» просто пришел отдохнуть в клуб, напрямую принадлежащий другому клану? Чушь собачья. Он просит бармена повторить ему виски и барабанит пальцами по столешнице. Стоит ли попытаться выяснить все у Сокджина лично, или не стоит связываться с ним? В конце концов он намеревался сегодня утопить душу в бутылке, а не заниматься расследованием и копанием в чужих мотивах. Да и если подумать логически: что Сокджин может предпринять? Везде висят камеры, а служба безопасности работает, как часы. Любая диверсия будет рассматриваться как нападение со стороны «Ханчоль Ен Па», что совершенно не в интересах Чонгука, а Сокджин бы никогда сознательно тому не навредил — Юнги знает это, как никто. Тогда, может, ну его? Пусть кувыркается со своими шлюхами сколько влезет, главное, чтобы тратил побольше и не скупился на чаевые. В конце концов, работа Юнги состоит в том, чтобы заботиться о Тэхене и убивать его врагов, и Ким Сокджин в перечень его обязанностей не входит. А потом Юнги чувствует взгляд. Он оборачивается: его головная боль стоит, облокотившись о прозрачные перила, и смотрит прямо на него. Они сталкиваются взглядами, и Сокджин, лениво улыбнувшись, салютует бокалом. Юнги на мгновенье замирает. Ему бы сделать вид, что не заметил, или на худой конец приветственно кивнуть и отвернуться, но он отчего-то подхватывает вновь полный бокал с выпивкой и, встав из-за стойки, идет на второй этаж. — Что ты тут делаешь? — начинает он, не размениваясь на приветствия. — Ни тебе «здравствуй», ни «добрый вечер», — говорит Сокджин, не поворачивая головы. — В «Бэкхо Па» так принято, или ты особенный? — Не считаю нужным соблюдать формальности, — произносит Юнги, вставая рядом. — Никогда не считал. — Ты всегда был таким, — Сокджин отпивает из бокала, продолжая смотреть вниз, на танцующую толпу. Он выглядит спокойным, его аура расслабленно вибрирует, а аромат, вблизи более концентрированный, окутывает Юнги плотным покрывалом. Внутренняя омега перестает метаться, но спокойной ее не назвать — она точно зверь, медленно подбирающийся к жертве. Хотя какая уж из Сокджина жертва? — Делает ли это меня особенным? — непроизвольно вылетает изо рта, и он поспешно делает глоток, досадуя на самого себя. Встреча на аукционе далась ему проще: Юнги был полностью сосредоточен на делах клана, а потому мысленно почти смог низвести Сокджина до уровня всех остальных гостей. Но теперь, глядя на то, как яркие вспышки огней освещают чужой точеный профиль, он чувствует, что сейчас впервые видит его по-настоящему. Спустя десять долгих лет. Юнги сглатывает: кажется, он совершил ошибку, пойдя на поводу у внутренней сущности. Нужно было оставаться у бара и продолжать напиваться, как он планировал изначально. «Кого я обманываю». Он не пришел бы сюда, если бы не хотел этого. Сам. — Если бы я услышал это от любого другого омеги, то решил, что со мной флиртуют, — Сокджин поворачивается к нему вполоборота. — Решил, наконец, посмотреть на меня? — Юнги хмыкает и вновь прикладывается к бокалу. Сокджин чуть склоняет голову к плечу, не сдерживаемые гелем пряди падают ему на глаза, и он зачесывает их назад ладонью: — Ты хотел, чтобы я на тебя смотрел? — А ты хотел, чтобы я сказал тебе «привет»? — Возможно. — Возможно, — вторит ему Юнги. Оба замолкают, глядя друг на друга несколько долгих секунд. За годы, что они не виделись, Сокджин стал еще выше и шире в плечах — теперь разница в габаритах ощущается сильнее, чем прежде. Юнги чувствует себя каким-то маленьким, и это ему совсем не нравится. — Ты так внимательно на меня смотришь, — усмехается Сокджин. — Нравится то, что видишь? — Оцениваю, насколько ты вымахал, — честно признается Юнги. — Мы виделись буквально пару недель назад. Не думаю, что стал выше с тех пор. — Я был на службе, и меня занимали другие вещи, — он пожимает плечами и добавляет: — Ты стал красивее. Даже не скажешь, что тебе почти тридцать. Сокджин отпускает удивленный смешок: — Ты пытаешься сделать мне комплимент — как мило. — Констатирую факт. — Что ж, ты тоже хорошо выглядишь, — он окидывает Юнги быстрым взглядом. — Костюм, правда, не особенно вписывается в атмосферу, но это вполне в твоем нынешнем стиле. Ну вот, любезностями мы обменялись, что дальше? — Ты так и не ответил на мой вопрос, Сокджин. Что ты тут забыл? — Разве не очевидно? Отдыхаю в приятной компании. — Ну конечно. — Что ты хочешь услышать, Юнги, что я замышляю какую-то пакость? Извини, разочарую, сегодня у меня другие планы. — «Ханчоль Ен Па» принадлежит большая часть клубов города, и ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты совершенно случайно решил отдохнуть именно здесь? — Не случайно, конечно, — не отпирается Сокджин. — Но и без злого умысла. Считай это жестом доброй воли от «Ханчоль Ен Па». Юнги открывает рот, чтобы ответить, но осекается, почуяв знакомый аромат карамели. Уже знакомый ему блондин-эскортник подходит со спины и, беспардонно оттеснив его в сторону, виснет на Сокджине. — Куда ты пропал? — его узкая ладонь бесстыдно ложится на пряжку чужого ремня и неспешно скользит ниже. — Мы скучаем. — Уверен, вы сможете развлечься и без меня, — ухмыляется тот, опуская руку на поясницу омеги. — Сходите потанцуйте. И можете заказать себе еще пару коктейлей. — Как скажешь, папочка, — блондин касается губами сокджиновой шеи и несильно сжимает лежащую на ширинке ладонь. Юнги прикусывает внутреннюю сторону щеки и отворачивается в сторону танцпола, не желая смотреть на чужие ласки. — Папочка? — насмешливо тянет он, когда омега, наконец, уходит. В груди копошится неясное раздражение. — Не для тебя, — отвечает Сокджин, усмехнувшись. — Так что, допрос закончен, господин Мин? Я признан невиновным? — Не скажу, что убежден, но под камерами ты и правда не осмелишься что-нибудь устроить, тем более, когда персонал знает тебя в лицо. — Звучит угрожающе. Так я могу идти? — Хватит паясничать, — Юнги фыркает, — тебя никто не держит. — Разве? — Сокджин делает шаг и наклоняется вплотную; его аромат мгновенно становится гуще, тяжелее. — Омега внутри тебя явно считает иначе, — выдыхает он Юнги на ухо, понизив голос почти до шепота. — Твоя аура в мою будто когтями вцепилась. Как дикая кошка. Черт подери. Он отстраняется быстрее, чем Юнги успевает среагировать, и прибавляет: — И раз уж тебе не хочется так скоро со мной расставаться, а я заканчивать вечер не планирую, предлагаю выпить вместе. За неожиданную встречу. И, может быть, за что-нибудь еще. Юнги не должен соглашаться, но Сокджин и не спрашивает — просто идет вперед, направляясь к своему столику, словно знает, что он пойдет следом. И, к сожалению, не ошибается.

***

Тэхен просыпается ранним утром и долго лежит в кровати, бездумно глядя в потолок. Подниматься не хочется, выходить из комнаты и вспоминать, что мир за стенами спальни по-прежнему существует — не хочется вдвойне. В сознании мутно, конечности будто налиты свинцом и за ночь потяжелели на тонну, хотя пить вчера он так и не стал — дневная усталость выжала досуха. В глазах режет, словно туда насыпали песка, а в горле немного саднит — снова кричал во сне? Кажется, ему снилась семья — мертвая, с ног до головы залитая кровью — семья, которую он опять не смог спасти. Они снятся Тэхену так долго, что он давно потерял счет этим встречам. Сюжеты и декорации меняются, но конец неизменен: он остается один в окружении трупов — иногда обезображенных до неузнаваемости, иногда безмятежных, словно прилегли отдохнуть. Тэхен всегда остается один. Сгорбленный под тяжестью упавшей на плечи вины, потерявший себя от горя и бесконечно, бесконечно одинокий. Кто-то вроде Намджуна наверняка сказал бы, что он подсознательно наказывает себя за то, что остался в живых, что чувство вины навязано ему самим собой, что он банально не отскорбел по Тэуну, как положено, и горе от потери берет свое — в то время, когда Тэхен над разумом не властен. Наверное, кто-то вроде Намджуна сказал бы, что Тэхен ни в чем не виноват и что он должен жить дальше — хотя бы потому, что никто из его близких не хотел бы видеть его таким разбитым. Тэхену плевать. Он трещинами пошел еще в детстве, после смерти папы, начал раскалываться, когда убили отца, и осыпался на землю осколками в ту ночь, когда узнал о смерти брата. Что в нем осталось целого? Что в нем осталось от него самого? Тэхен закрывает глаза. Черные вязкие мысли засасывают его, словно трясина — он с трудом отгоняет их, не позволяя себя поглотить. Эта борьба происходит почти каждое утро, Тэхен к ней уже привык, но сегодняшний день отличается от предыдущих. Потому что теперь он знает: у него будет племянник. Он больше не один, на нем их клан не прервется. Ох, черт, у него будет племянник. Мысль по-прежнему новая, свежая — вызывает недоверие, толику страха и неуверенности и робкий росток надежды, прорастающий глубоко за ребрами. Кажется, потребуется время, чтобы по-настоящему принять сей факт, но Тэхен уже знает точно: этого ребенка он воспитает как своего собственного, которого у него никогда не будет, отдаст ему все самое лучшее, окружит любовью, заботой, вниманием, сделает так, чтобы тот ни в чем не нуждался. Этой маленькой светлой мысли достаточно, чтобы разогнать тьму в его душе по углам. Тэхен закрывает глаза; в голове всплывает извечная фраза бортпроводников: «сперва наденьте маску на себя, затем на ребенка». Верно. Чтобы стать малышу настоящей опорой, старшим, на которого тот сможет положиться, он должен сперва позаботиться о себе. Тэхен должен быть в состоянии защитить их обоих, достичь вершины, на которую никто не посмеет посягнуть — стать луной, чье отражение будут тщетно ловить в воде глупые обезьяны. Внутренний голос нашептывает подорваться с постели и бежать в кабинет — работать. Он не может позволить себе праздно валяться в кровати, когда дела только-только начинают выправляться, он должен планировать стратегию развития, готовиться к переговорам с поставщиками, искать новые пути поставок контрабанды, думать, как прижучить Чхве Минхо и Мерзкую Суку, тренировать свою силу в конце концов. Тэхена остро колет виной за то, что посмел лежать без дела, но он решительно прогоняет ее прочь. Намджун был прав тогда, пару недель назад, когда Тэхен свалился с лихорадкой от истощения: «Бэкхо Па» нужен сильный и здоровый лидер, ошибка Тэхена — это ошибка всего клана. Как он сможет достичь вершины и вести за собой сотни людей, если не в состоянии позаботиться даже о собственном теле и крепости духа? Оступится при подъеме и с лестницы в небо полетит в глубокую пропасть, утянув за собой весь клан и дорогих ему людей. Он морщится: собственное несовершенство режет глаза. Куда приятнее считать себя биороботом, который способен работать без устали, всегда собран и непоколебим — мнить себя неуязвимым. Почти богом, пожалуй? Вот только Тэхен обычный смертный, который отчего-то об этом забыл. И довел себя до ручки, до глупой уязвимости. Снова. Упустил из виду, что истинная слабость не в том, чтобы иметь недостатки, а в попытках делать вид, что их не существует. Тэхен не может позволить себе быть слабым. Не только ради себя и подчиненных, но и ради еще не родившегося племянника. Кажется, стоит пересмотреть приоритеты. Может, попросить секретаря вписать в его расписание отдых? Он приподнимается на постели и тянется к прикроватной тумбочке за снотворным. Чтобы восстановиться, ему нужен хороший сон. Без кошмаров.

***

Когда Юнги просыпается, за окном начинает светать. Постель чужая — это он понимает сразу, как и то, что находится в ней не один. Он моментально подбирается и, сев на кровати, быстро осматривается, чтобы оценить обстановку и понять, что может использовать как оружие. Комната не похожа на номер в отеле, с удивлением понимает Юнги, выглядит как обычная спальня, разве что дорого обставленная. Сокджин привез его к себе? Не сбросил на руки сотрудникам «Стигмы», не снял номер в отеле, а позволил заночевать в своей квартире? Или это специальное место «для встреч»? Юнги переводит взгляд на альфу рядом. Тот спит на животе, обняв подушку, сползшее до пояса одеяло обнажает руки, плечи и широкую спину, исполосованную следами от ногтей. Юнги сглатывает, но, приглядевшись, понимает, что следам как минимум пара дней — значит, то был не он. Что ж, видимо, шлюх Сокджин выбирает страстных. Не то чтобы Юнги было дело до его предпочтений, конечно. Он пытается вспомнить, чем закончился вчерашний вечер. Губы побаливают при касании — целовались, возможно? Мышцы немного ломит, но это могут быть последствия алкоголя — заливал он вчера в себя, как в последний раз. Что толку гадать, когда тот, кто знает ответ, спит совсем рядом. Юнги долго смотрит, не решаясь пошевелиться. Взгляд цепляется за татуировку дракона на тыльной стороне ладони, проходится по встрепанным волосам, которые хочется распутать пальцами, и вновь соскальзывает на спину, на темные борозды, пересекающие светлую кожу. Уродство. Внутренняя омега с ним согласна: чужие отметины ей тоже не нравятся. Юнги тянется вперед и, опершись рукой о матрац, прослеживает одну из них кончиками пальцев. Стереть бы к черту, как ластиком, или вспороть мерзость ножом, стало бы куда красивее. Он прикусывает изнутри щеку, избавляясь от дурацких мыслей, и склоняется ниже. — Как ты можешь быть таким беспечным? — выдыхает он почти шепотом. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас. — Мог бы, — Юнги резко подается назад, пойманный на месте преступления, — но не станешь. Сокджин лениво шевелится и, потерев глаза, смотрит на него через плечо. — Почему ты так уверен? Я не тот, кому ты можешь доверять. — Я и не доверяю. Просто знаю, что мне ты вреда не причинишь. — Потрясающая самоуверенность. — Обычный расчет, — Сокджин поворачивается на бок, и Юнги замечает на его груди россыпь багровых пятен. Совсем свежих. — Если ты не убил Чонгука, меня и подавно не станешь. — С Чонгуком я в одной постели не спал, — возражает он. В чужих глазах на долю секунды мелькает удивление. — Разве? — Никогда, — повторяет Юнги. — И не говори, что думал иначе. Никто бы не стал добровольно засыпать рядом с человеком из другого клана, — и добавляет, нахмурившись: — никто, кроме тебя, болван. — И кроме тебя, — Сокджин едва заметно улыбается и, протянув к Юнги руку, берет за запястье и тянет на себя. — Ты рядом со мной уснул как миленький. — Я был мертвецки пьян, — тот едва успевает выставить вперед ладонь, чтобы не свалиться кулем прямо на него. — Мы оба знаем, что это не причина, — произносит Сокджин, изучая его лицо в полумраке. — Так или иначе, мы оба живы, и в чем я не прав? Юнги отводит взгляд: возразить ему нечего. Он бы никогда не позволил себе так сильно напиться, если бы в глубине души не был уверен, что Сокджин не причинит ему вреда. И кто из них после этого настоящий болван? — Мы трахались? — спрашивает он. В том, что отметины на сокджиновой груди оставлены именно им, Юнги не сомневается: их не было, когда они встретились (глубокий вырез чужой рубашки позволял рассмотреть достаточно), а после встречи никого чужого он бы рядом просто не потерпел. — Ограничились безобидными шалостями, — Сокджин смотрит на него внимательно. — Но ты хотел этого. Очень сильно. В голове внезапно всплывают воспоминания горячих губ на своих, близость распаленных тел, соленый вкус кожи, смешанный с металлическим привкусом крови, чужой пылающий взгляд и их ладони, синхронно двигающиеся по возбужденным членам. Щеки против воли обдает жаром. — А ты, значит, благородно отказался? — Я не из тех, кто трахает пьяных омег. Предпочитаю явное согласие, знаешь ли. — Тогда почему я здесь? — М-м-м? — Сокджин приподнимает бровь, показывая, что не понял вопроса. — А где еще тебе быть? — Были варианты и кроме твоей постели, раз уж ты не планировал со мной спать. Мог бы как минимум сбагрить меня кому-то из клуба или снять где-нибудь номер, — он поводит плечом. — Не говори, что ты об этом не подумал, ты ведь всегда просчитываешь все наперед. Сокджин долго смотрит на него. — Оу, — выдает он наконец, и по его лицу Юнги с каким-то ужасом понимает, что ничто из озвученного ему даже в голову не приходило. Словно привести Юнги домой, на свою территорию, показалось ему совершенно естественным, будто так и должно было быть. Юнги опускается на подушку и закрывает лицо рукой, борясь с желанием истерически рассмеяться. Что ж, один — один, Ким Сокджин. Приятно чувствовать, что идиот здесь не он один. И что не только ему трудно совладать с прошлым. — Раз мы выяснили, что никто не планирует никого убивать, — Юнги чувствует теплую ладонь на своем плече, — предлагаю вновь отдаться Морфею. К долгим беседам я сейчас не расположен, да и тебе выспаться не помешает. М? Ему хочется возразить, вскочить с постели, одеться и сбежать отсюда куда подальше. Происходящее кажется ему чем-то сюрреалистичным, чего никогда не могло бы случиться. Что за дурная ситуация? Он чувствует себя невероятно смущенным — чувств вообще становится слишком много, они хлещут через край, но Юнги отчего-то совершенно не хочет от них отказываться. А потому лишь молча кивает, соглашаясь. — Вот и славно. Спи. Юнги выдыхает и послушно закрывает глаза, решив, что в незапланированный выходной может позволить себе чуть больше. А после старательно делает вид, что прикосновение мягких губ ко лбу ему просто почудилось.

***

Второе пробуждение дается Тэхену гораздо легче. Он все еще чувствует себя немного разбитым, но снотворное отпускает его легче кошмара — по крайней мере, он находит достаточно сил, чтобы встать, принять душ и даже сделать зарядку. На часах давно за полдень, в доме никого. Тэхен в тишине жует найденные в холодильнике сэндвичи, запивая некрепким кофе, и думает, чем бы ему заняться сегодня. Сходить погулять вдоль Хангана? Не хочется лишних телодвижений. Развлечься где-нибудь (с кем-нибудь)? Не то настроение. Заехать на старую квартиру и воспользоваться мастерской? Вряд ли он сможет сейчас написать что-то, помимо залитого черной краской холста. Тэхен ненадолго зависает, даже прекратив жевать: чем он вообще занимался раньше, до того, как стал главой клана? Чем развлекал себя, что делал? Что ему раньше нравилось? Воспоминания о том времени кажутся такими смутными, словно прошла целая жизнь, а не жалкие несколько месяцев. Словно Тэхен всегда занимался одним только кланом, не имея ничего своего. Но ведь это не так. До того, как он встал во главе «Бэкхо Па», у него была яркая жизнь. Он интересовался множеством вещей, любил развлекаться, посещать арт-выставки и джазовые концерты, ходил на закрытые кинопоказы, писал картины, читал, слушал лекции, тусовался, занимался сексом в конце концов. Что осталось у него сейчас? Когда он в последний раз смотрел какой-нибудь фильм или читал художественную книгу? Когда смотрел на картины — не с целью продать подороже на аукционе, а с целью насладиться ими, погрузиться в мир чужой фантазии? Когда он чувствовал под собой горячее тело и получал удовольствие от близости? До смерти Тэуна. С его смертью Тэхен словно собрал старую жизнь в черный мусорный мешок и выбросил на помойку, заменил тем, что «важно» и «нужно». Тем, что «должно». Он не считает, что поступил неправильно — сложно вникать в дела клана, каждую ночь проводя в ночных клубах или бегая по выставкам. Тогда это было необходимо, но жить так всегда? Сэндвич вдруг кажется слишком сухим и пресным. Тэхен откладывает его на тарелку и осушает кружку в несколько глотков. «Так нельзя», — выстукивает в голове набатом. Ему нужно что-то делать, иначе он потеряет себя и вряд ли сможет найти после. Он сгружает грязную посуду в раковину и скорым шагом поднимается в спальню, чтобы одеться. Есть у него на примете одно место, которое он хотел бы посетить. Зайдя в гараж, он проходит мимо привычного представительного черного «майбаха» и останавливается возле своей красной «феррари», подарка Тэуна на второе поступление в университет. Снова сидеть на водительском кресле — потрясающе. Тэхен выезжает из гаража, мигнув фарами, ждет, пока охрана откроет ворота, а после набирает скорость. Дорога приводит его в арт-пространство, которое с момента открытия он почти ни разу не посетил. Управляющая Кан встречает его с улыбкой и предлагает провести по временной выставке и рассказать об экспонатах подробнее, но Тэхен отказывается, решив, что хочет прогуляться сам, и, минуя различные магазинчики, направляется на второй этаж к выставочным залам. Когда они с управляющей обсуждали концепт выставочного пространства, то решили, что экспозиции будут собраны из работ малоизвестных художников и фотографов, объединенных общей тематикой или настроением, чтобы посетители могли ознакомиться с разным видением схожих вещей и прочувствовать тему глубже. Нынешняя тема — корейский пейзаж. Выставляются преимущественно фотографы и несколько рисовальщиков — для последних выделено отдельное небольшое помещение. Тэхен бродит по залам, зависая надолго у каждого экспоната, разглядывает детали, раздумывая над тем, что чувствовал, о чем думал тот или иной человек, фотографируя именно это, именно так. Каждая работа хороша по-своему, управляющая Кан действительно знает свое дело. В душе распускается удовлетворение, а на губах то и дело мелькает улыбка. Тэхен останавливается перед большим полотном, которое оставил напоследок. Оно занимает большую часть стены, и сперва он недовольно хмурится, но приглядевшись внимательнее, понимает, почему его повесили отдельно. Фотография с виду простая: маленький мальчик стоит спиной к зрителю на высокой скале и, раскинув руки, смотрит на сливающееся с горизонтом море. Насыщенность цвета сведена фотографом к минимуму, некоторый оттенок имеют лишь мальчик и море. Тэхен складывает руки на груди, рассматривая фотографию, а потом просто чувствует. Холодный порыв ветра, что треплет мальчишескую одежду, жаркое солнце, соленый морской воздух, и — глубже — радость и дикий восторг при знакомстве с неизведанным, огромным миром, непосредственность, отсутствие любых условностей и в противовес им — обманчивое спокойствие и силу в подернутой рябью морской глади, что может как милостиво одарить дарами с глубин, так и потопить штормовой волной. И несмотря на эту неизвестность… «весь мир принадлежит мне». Тэхен почти захлебывается эмоциями, настолько его захватывает этот простой пейзаж. Он опускает взгляд вниз, на табличку, и читает: «Свобода. Фотограф: Чон Чонгук.» Его глаза расширяются, но не столько от знакомого имени, сколько от того, что он совершенно не удивлен. Тэхен ни секунды не задумывается, что это может быть простой однофамилец, потому что фотография перед ним не оставляет места ни одному сомнению. Свобода — синоним Чон Чонгука. Он впервые за день берет в руки смартфон и делает фото, а после заходит в диалог, где красуется непрочитанное им сообщение. От кого: Дракон Я принимаю вызов Тэхен усмехается: иного он от Чонгука и не ждал. Он отправляет в диалог фото без единого слова — чтобы тот знал: он видел, и он понял. Тэхен не ждет ответа и уже собирается убрать смартфон обратно в карман брюк, как тот вибрирует, оповещая о новом входящем. От кого: Дракон Ехать около двадцати пяти минут. Дождешься? Тэхен, улыбнувшись, отправляет короткое «да», и смотрит на фотографию снова. На фотографию человека, рядом с которым он хоть немного чувствует себя живым.