Бескрылые

Кажется, выспаться в это утро Сокджину не суждено. Сперва его будит Юнги, невольно всколыхнувший то, что трогать не следовало, через пару часов — настойчивая мелодия звонка, вынуждающая нехотя протянуть руку за смартфоном. Смотреть на имя звонящего нужды нет: во-первых, только один человек посмел бы названивать правой руке «Ханчоль Ен Па» в чертовых семь утра, а во-вторых, саундтрека из The Boss Baby достоин только… — Чонгук, — Сокджин принимает видеозвонок, даже не заботясь о том, чтобы придать лицу менее помятый вид, — надеюсь, ты чувствуешь себя так же отвратительно, как я сейчас. — И тебе доброго утра, хен, — Чонгук звучит до мерзкого бодро, и это раздражает. — Выглядишь и правда так себе. Бурная ночь? Хочется съязвить, что «бурная ночь» не помешала бы самому Чонгуку — желательно, с главой «Бэкхо Па» — может, тогда бы тот не будил честных людей ни свет ни заря, но при Юнги приходится сдержаться. Сев на постели, Сокджин переводит на него взгляд. Светлые волосы и молочная кожа почти сливаются с белым постельным бельем, отчего припухшие губы цвета спелой черешни кажутся ещё ярче, вызывая желание поцеловать их снова, а ощерившийся тигр на лопатке чернильной кляксой напоминает о том, как неправильно все, что между ними вчера произошло. «Наверняка проснулся», — Сокджин не отказывает себе в том, чтобы зарыться пальцами в чужие спутанные пряди. — Как посмотреть, — хмыкает он вслух, наблюдая за реакцией Юнги. — Можно сказать, побаловался аперитивом, отказавшись от основного блюда. — Не похоже на тебя, — удивленно тянет Чонгук. — Помнишь, как тебе по ошибке прислали трех омег вместо двух? Разве ты не сказал тогда, что нужно брать все, что предлагают? И вытворял потом с ними… — Настроение было такое, — перебивает его Сокджин. Ни к чему Юнги знать подробности его личной жизни. Или вообще хоть что-то о нем. — Ты разбудил меня, потому что соскучился, или все же по делу? — Считай, сегодня у тебя элитный будильник. Ты нужен мне в офисе через час. — Щедро. Где твое фирменное «жду через пятнадцать минут»? — Решил дать тебе возможность закончить начатое. — Иди к черту, — беззлобно отзывается Сокджин. — С радостью. Жду тебя, хен, — Чонгук отключается. Сокджин пару секунд смотрит на экран и, пробормотав ругательство, опускает ноги на ковер. Голова после вчерашнего побаливает, но, к счастью, ничего критичного — и не такое переживали. — Ты слышал? Мне нужно быть в офисе через час, — бросает он, не оборачиваясь. — Я в душ, поэтому если снова захочешь сбежать, у тебя десять минут. Юнги мычит в ответ, и Сокджин уходит в ванную, не зная, чего ему хочется больше: чтобы тот действительно сбежал или… чтобы остался. К его вящему удивлению, Юнги остается. Когда Сокджин выходит из ванной, тот стоит у окна и негромко говорит с кем-то по телефону — Сокджин не прислушивается. Он шагает к большому платяному шкафу, чтобы выбрать костюм на день, и вскоре чувствует на себе чужой взгляд. — Полотенца на полке, можешь брать любое, — говорит он, открывая ящик с нижним бельем, — зубная щетка в шкафчике под раковиной, думаю, найдешь. А, и еще… — он выуживает новую пару и бросает ее в Юнги. — Новые, почти от сердца отрываю. — Невероятная щедрость с твоей стороны, — хмыкает Юнги, проходя мимо, и добавляет: — Спасибо. Сокджин не знает, за что именно тот его благодарит, но решает не спрашивать. Он старается думать как можно меньше, полностью сосредоточившись на рутинных утренних делах: надеть костюм, выбрать к нему аксессуары, распахнуть пошире окна, чтобы проветрить квартиру, покурить, сварить кофе, сообразить нехитрый завтрак — все это он делает каждый день, разве что кофе и завтрак впервые за долгое время приходится готовить на двоих, а не на одного: Чонгук крайне редко остается у него с ночевкой, а кроме него больше некому. Юнги заходит на кухню уже одетым — костюм даже не помялся, удивительно — и причесанным; Сокджин некстати вспоминает, что сам забыл уложить волосы, но тут же мысленно машет рукой: не каждый же день ему выглядеть как с обложки журнала. Он ставит на стол две кружки кофе и тарелки. — Из еды только тосты и омлет с рисом, — говорит он, приглашающе поведя рукой, и садится за стол, — но кофе я заварил покрепче, тебе должно понравиться. Если ты, конечно, не начал пить модную бурду с молоком и сиропом. — Не начал, — отзывается Юнги, но с места не двигается. Сокджин смотрит на него, молча спрашивая «чего стоишь?», и тот недоверчиво уточняет: — Ты приготовил на двоих? Сокджин оценивает размер порций и кивает сам себе: ну да, на двоих. Или этого слишком мало? Для Чонгука он, конечно, приготовил бы вдвое больше: у того в желудке всегда будто черная дыра, но Юнги не выглядит тем, кто ест так же много, поэтому Сокджин просто взял в два раза больше ингредиентов, чем обычно. Ошибся? — Если тебе не хватит, скажи. Я могу поджарить еще тостов. — Я не об эт… ладно, неважно, — Юнги качает головой и, наконец, садится тоже. — Спасибо. — Не стоит. Он выглядит странно на сокджиновой кухне: словно редкая диковина, которая кажется совершенно неподходящей, но внезапно идеально вписывается в обстановку. Внутри царапает ощущением чего-то, что он не может уловить. Странно. Пожалуй, все, что происходило вчера и происходит сейчас, можно описать этим словом. — Значит, трое вместо двух? — спрашивает Юнги словно между делом. Сокджин едва не давится омлетом от неожиданности. — Интересный был опыт, — нейтрально отвечает он. — Вчера ты тоже был с двумя омегами, — продолжает Юнги. — Это какой-то фетиш, или после твоих похождений один человек уже не способен тебя удовлетворить? — В мире слишком много красивых омег, а я не люблю себе отказывать. — Вчера ты это сделал. Сокджин замирает на пару мгновений, пытаясь прочесть по лицу, о чем он думает. Не выходит. — Да, сделал, — просто соглашается он. — Почему? — Разве я уже не сказал? — приподнимает бровь. — Я не трахаю пьяных омег. — Я не о себе, — парирует Юнги. «Ты был с двумя омегами, но бросил их ради меня. Почему?» — вот как звучит вопрос на самом деле. Сокджин прекрасно это понимает, но делает вид, что сосредоточен на тосте. Выбор между двумя умелыми шлюхами и одним хмурым Юнги слишком очевиден, чтобы его озвучивать — внезапное осознание этого прибивает неожиданно, словно тяжелый пыльный мешок. Он перестает жевать и хмурится. — Я, пожалуй, наелся, — он встает из-за стола. — Доедай быстрее, я подброшу тебя до клуба. Твоя машина ведь там? Юнги провожает его взглядом. — Сокджин. — Когда доешь, брось посуду в раковину. Сокджин выходит из кухни чуть быстрее, чем следовало бы — окажись здесь Чонгук, наверняка бы сказал, что он с позором сбегает. И оказался бы прав.

***

Если быть честным, Сокджин до последнего думает, что Юнги сбежит — даже мысленно делает ставки. «Сбежит, пока я в душе», «откажется от завтрака», «скажет, что поедет на такси». Но тот остается, и вот они сперва вместе выходят из квартиры, а после спускаются на парковку, и Юнги без лишних слов садится на пассажирское сидение сокджиновой «мазерати». Он пристегивается и смотрит, как Сокджин заводит мотор. — Знаешь, я тут подумал. Мы вчера пили вместе, так? — он продолжает, не дожидаясь ответа. — Тогда почему твоя машина здесь? Ты же не хочешь сказать, что вез беззащитного, ничего не подозревающего меня, будучи пьяным вдрызг? — Я не был пьян, в отличие от тебя, — парирует Сокджин. — Неужели? — чужой голос полон скепсиса. — Ты решил прочитать мне лекцию о вождении в нетрезвом виде? — фыркает он. Машина трогается, аккуратно выезжает с парковки и встраивается в слабый поток. — Ладно, окей, немного был, но не настолько, чтобы ничего не соображать. К тому же, за рулем был не я. — Хм? — Вызвал одного из наших ребят, чтобы отвез нас и забрал мою малышку. Так что никто «беззащитного тебя» опасности не подвергал. Доволен? Он чувствует на себе изучающий взгляд Юнги, словно тот прямо сейчас делает одному ему понятный вывод, и отчего-то Сокджин уверен, что этот вывод ему не понравится. Он невольно тушуется, а потому решает взять реванш. — Я бы не смог сесть за руль, даже если бы захотел, — он делает паузу и, убедившись, что Юнги внимательно слушает, заканчивает: — ведь на моих руках был ты. Не помнишь? — он притормаживает перед светофором. — Ты всю дорогу просидел у меня на коленях и наотрез отказывался слезать. Юнги выглядит ошарашенным; Сокджин победно ухмыляется и мысленно засчитывает себе одно очко. Тот отворачивается к окну, он милосердно решает не добивать лежачего и включает радио, чтоб заполнить тишину, и всю дорогу до клуба они едут в молчании под какие-то баллады про первую любовь, встречи, расставания и новые встречи. Припарковавшись у «Стигмы», что в этот ранний час выглядит безжизненной и невзрачной, Сокджин отчего-то чувствует себя более напряженным, чем вчера, когда впервые увидел Юнги у барной стойки. «Ты ушел от меня, ла-ла-ла, — завывает в колонках какой-то певец. — Привык жить без тебя, у-у-у-у». — Кто вообще хочет слушать утром это нытье, — бормочет Сокджин. — Мы же слушаем, — хмыкает Юнги. «Снова ловлю твой взгляд, ла-ла-ла, — надрывается солист. — Но время не вернуть назад-ад-ад-ад». — Вот уж точно ад. Ему как будто яйца режут, — Сокджин кривится и жмет на «выключить». Салон наполняется тишиной, и, кажется, они оба выдыхают с облегчением. Юнги не торопится выходить, а Сокджин его не гонит, и некоторое время они неподвижно сидят, ощущая, как их ауры мягко соприкасаются друг с другом, вызывая внутри теплое, уютное чувство. Слишком правильное — до скрежета зубов и внутреннего крика. «Пора с этим заканчивать». Сокджин отстегивает ремень безопасности и наклоняется к Юнги, что моментально замирает в кресле, стоит ему приблизиться. Он выглядит котом, готовым в любой момент вцепиться в глотку, но аура идет дрожью предвкушения, и настороженность на его лице сменяется смятением, словно Юнги сам не ожидал от себя такой реакции. Впрочем, вероятнее всего, так оно и есть. — Я давал тебе столько шансов сбежать, Юнги, но ты не воспользовался ни одним, — негромко говорит Сокджин. — Почему? Тот кривит уголок рта; желание поцеловать его становится сильнее с каждой секундой. — Почему? — хрипло выдыхает он, опуская взгляд на сокджиновы губы. — Хороший вопрос. Почему ты дал мне столько поводов остаться? — Просто проявил вежливость к гостю. — А я не хотел платить за такси. Обоюдная ложь очевидна настолько, что даже не требует разоблачения. Между губами остаются считанные сантиметры, чужое горячее дыхание смешивается с его в едином ритме. Юнги прикрывает глаза, словно давая разрешение, Сокджин тянется вперед и, опустив руку, расстегивает его ремень безопасности. — Мы приехали, — говорит он и, быстро отстранившись, откидывается на свое кресло. — Спасибо, что подвез, — тут же откликается Юнги, словно не он только что ждал поцелуя. — И за вчера тоже. — Будем считать это укреплением дружбы между нашими кланами. Впрочем, с этим ты и без меня неплохо справлялся. — Ты о Чонгуке? — Юнги негромко хмыкает. — Брось. Он просто жадный ребенок, который хотел доказать, что стал большим и сильным альфой, пока я… пока меня не было рядом с вами. У него нет ко мне привязанности в этом смысле, ни у него, ни у его альфы. — Зачем ты мне это говоришь? — Сокджин приподнимает бровь. — Чтобы не думал лишнего. Хотя… — он вдруг мнется, — ты ведь и так... почувствовал. — Твоя омега считает меня своим альфой, Юнги-я, такое сложно не почувствовать, — произнести это так, словно сей факт его совершенно не волнует, получается с трудом. — Это объяснимо, и я не собираюсь высмеивать тебя. Сущности — лишь часть нас, они не отражают наши истинные желания. Отражают. В девяносто девяти и девяти процентах случаев, потому что напрямую связаны с бессознательным и тенями, что хранятся в нем. — Спасибо, конечно, но ты утешаешь меня или себя? — Юнги открывает дверь машины, чтобы выйти из салона, а после вдруг резко перегибается через коробку передач, склонившись к уху Сокджина. — Потому что у твоего альфы с моим омегой взаимно. Хорошего дня, Джини, — он быстро клюет его в щеку и выскакивает из машины. Оставшись в салоне один, Сокджин пару секунд молча смотрит вперед, а после опускает голову на руль и заливисто смеется. На последней секунде матча игрок Мин Юнги лихо сравнивает счет.

***

Чонгук стоит у панорамного окна своего кабинета, наблюдая за тем, как просыпается никогда не спящий город. Зимнее солнце озаряет верхушки небоскребов, отражается золотом и синевой чистого неба в стеклах окон — с высоты Сеул кажется завораживающим и умиротворенным, словно красавица после утомительной, сладкой ночи. Величественным, даже почти добродетельным. «Какое обманчивое ощущение». Чонгуку лучше всех известно, как сильно этот город далек от добродетели — неважно, находишься ты в клоаке или на последнем этаже престижного бизнес-центра, остаться непорочным невозможно. Он слышит, как открывается дверь, и оборачивается, чтобы поприветствовать вошедшего Сокджина. — Опаздываешь, — произносит Чонгук, улыбнувшись. — Пришлось сделать небольшой крюк. — Оу, неужели подвозил омегу, как настоящий джентльмен? — Решил сделать доброе дело с самого утра, чтобы оставшийся день грешить со спокойной душой, — в его голосе Чонгук слышит нехарактерное для Сокджина смятение. Что могло выбить из колеи его непробиваемого хена? Или, вернее сказать, кто? Кажется, у Чонгука есть ответ. — Поскольку это личное, даю тебе возможность не ответить, но… — произнести это вслух оказывается сложнее, чем он ожидал, — это был Юнги-хен? Сегодня, с тобой. — Куки… — Сокджин делает драматичную паузу. — Ты стал оракулом и не сказал об этом мне? — Хен. Пару секунд он выглядит так, словно собирается отколоть очередную несмешную шутку, но спрашивает лишь: — Как ты узнал? — Ты случайно сместил камеру, когда мы разговаривали, — честно отвечает Чонгук. Кадр сменился буквально на мгновение, но его оказалось достаточно: бледную спину с ярким пятном татуировки он узнал прежде, чем осознал, кого именно увидел, а когда понимание пришло — засомневался, не привиделось ли. Хен часто проводит ночи в обществе омег, поэтому обнаружить его утром в чьей-то компании — обычное дело, но Мин Юнги? Мысль о том, что эти двое могли оказаться в одной постели, кажется Чонгуку до странного смущающей — в последний раз подобный диссонанс он испытывал лет в восемнадцать, когда обнаружил презервативы в спальне господина и госпожи О. Он внимательно изучает лицо Сокджина, все еще надеясь увидеть в нем намек на веселье, но тот по-прежнему остается серьезным. — Так это действительно был Юнги-хен. — Да, был. Чонгук приподнимает бровь. — Что, вот так просто? — хмыкает он. — Не будет никаких «это не то, что ты подумал» или «ты обознался»? Хен, если ты скажешь, что это был кто-то другой, я тебе поверю. — Я знаю, Куки, — Сокджин, протянув руку, касается его плеча, — но какой смысл лгать? Секса между нами не было. Пересеклись вчера в клубе, выпили вместе да пообжимались по пьяни. Юнги перебрал, и я отвез его к себе — вот и весь сказ, — глядя на его лицо, Сокджин добавляет: — Рабочие материалы я домой не таскаю, как на омегу на него тоже не претендую. Тебе не о чем переживать: ни в одном из смыслов. Чонгук качает головой. — Это меня не беспокоит, хен, — произносит он. — Но я сильно удивился, увидев его в твоей постели. Это… не знаю, — задумывается, пытаясь описать свои чувства. — Странно. Словно узнать, что твои родители трахаются? В детстве вы были близки, но я никогда не мог представить, что между вами может что-то быть. Чужая ладонь на миг сжимает плечо сильнее, но тут же пропадает. Сокджин отстраняется и отходит к рабочему столу. Облокачивается о него бедром и, подтянув поближе пепельницу, закуривает. — Ты прав, — говорит он, выпустив в воздух первую струю дыма. — Между мной и Юнги ничего не может быть. Так зачем ты вызвал меня в такую рань, Куки? Случилось что-то срочное? — Подожди. Мне не нравится твой тон, — Чонгук шагает к нему и останавливается совсем рядом, чтобы заглянуть в глаза. — Ты что-то скрываешь от меня, хен. Сокджин сосредоточенно курит, будто раздумывая, стоит ли сейчас откровенничать, а после спрашивает: — Юнги был твоей первой любовью, верно? — Да, — медленно говорит Чонгук, потянувшись к собственной сигаретной пачке, валяющейся на столе неподалеку, — по крайней мере, тогда я так думал. Сокджин подносит к его лицу зажженную зажигалку, давая прикурить. — Раз ты так думал, значит, так и было. Чонгук пожимает плечами: — Возможно. Мне не с чем сравнивать, но, оглядываясь назад, могу сказать, что восхищения там было больше, нежели действительно романтических чувств. Ну, знаешь, когда хочешь положить к ногам весь мир и все такое. — Ммм? — Сокджин устремляет на него задумчивый взгляд. — Меня не обманешь, Куки,я ясно помню розовые сердечки в твоих глазах. — Я и на тебя смотрел точно так же, — хмыкает Чонгук, глубоко затягиваясь. — Юнги-хен был единственным близким мне омегой и таким… ну, как бы сказать, крутым, что ли? Взрослым, красивым, самостоятельным, я видел в нем пример для подражания, — он выдыхает. — Да, думаю, я куда больше хотел быть им, нежели быть с ним. Понимаешь? Сокджин согласно кивает и беззлобно подначивает: — А я, значит, для тебя примером не был? — Нет, — Чонгук улыбается, видя, как тот театрально хватается за сердце. — Ты был для меня скалой, хен. Высокой, твердой скалой, на которую я всегда могу опереться, которая защитит меня, что бы ни случилось. Но я всегда понимал, что не смогу быть таким, как ты. Да и не хотел никогда. — Жестокий ребенок! — протестует Сокджин, все еще держась за грудь. — Мог бы хоть сделать вид, что считаешь меня крутым классным хеном! — Если бы я так не считал, то не был бы рядом с тобой, — Чонгук несильно бьет его кулаком в плечо. — Прекращай делать вид, что не знаешь этого. И раз уж мои косточки мы перемыли, что насчет твоих? Не просто же так ты спросил, был ли Юнги-хен моей первой любовью. — По плану ты должен был сказать «да», а я бы ответил красивой пафосной фразой, но все свелось к тому, что, оказывается, я не был твоим примером для подражания. Чему я, между прочим, совершенно искренне возмущен! — Сокджин наигранно хмурит брови и тушит сигарету о дно пепельницы. — У тебя тоже были к нему чувства, — Чонгук не спрашивает; чтение между строк всегда являлось одной из его сильных сторон, а здесь истина и вовсе на поверхности. — Да, — не спорит. — Были. «И скольким омегам до Юнги ты позволял провести ночь в твоем доме?» — хочет спросить Чонгук, с сомнением глядя на Сокджина, но, кажется, тот и правда верит в то, что говорит. Что ж, раз так, он не станет разубеждать его. — Я бы хотел услышать эту историю, хен, — произносит он. — Когда ты будешь готов ее рассказать. Тот улыбается — коротко и благодарно. — Я расскажу тебе, Куки. Но эта история для неспешного вечера с бутылкой хорошего бурбона, а у нас раннее утро и куча проблем, которыми я предлагаю заняться. Не просто же так ты вызвонил меня в семь-гребанных-утра? Чонгук мысленно соглашается: как бы ему ни хотелось узнать обо всем сию же минуту, поделиться душещипательными историями они еще успеют, а сейчас их ждет нечто куда менее приятное. И куда более опасное. — Ты прав, — произносит он вслух. — Я позвонил тебе из-за нашей насущной проблемы. — Какой именно? Насущных проблем у нас немало, — Сокджин, притянув поближе кресло для посетителей, усаживается в него. Его взгляд меняется: заботливый, смешливый старший брат уходит в тень, уступая место правой руке главы преступного клана — собранному и безжалостному. — Из-за «Лотоса». Сокджин приподнимает бровь: — Даже когда мы выяснили, что за «Лотосом» стоит сынок мудака Чхве, новая подстилка этой суки Хан, ты называл их всего лишь занозой в заднице. Что такого случилось, что они стали проблемой? Чонгук смотрит на него в ответ. Поначалу он и правда считал крысиную шайку не более, чем занозой: достаточно раздражающей, чтобы время от времени обращать на нее внимание, но недостаточно серьезной, чтобы причинить «Ханчоль Ен Па» серьезный вред. Однако что отличало Чонгука от многих других глав кланов, так это умение вовремя признавать свои ошибки. — Я ошибался, — говорит он. — Помнишь, где-то с неделю назад ты поручил Бан Чану нарыть, откуда у «Лотоса» столько бабок? — Конечно, помню, — фыркает Сокджин. — Вся эта чушь с местью во имя добра хороша для ебнутых на головы фанатиков, но банду она не прокормит. Если они планируют потопить и нас, и «тигров», у них должны быть весомые источники дохода — сомневаюсь, что в банке дают кредиты под такие цели. Ну, или серьезная крыша — одно из двух. Но я не представляю, кто стал бы покрывать парнишку из дохлого клана, будь тот хоть трижды сучкой Хан Сохи. — Чан прислал данные вчера вечером, так что я теперь просвещенный. — Ты поэтому сидел тут всю ночь? — догадывается Сокджин. Получив отрывистый кивок в ответ, он задумывается, постукивая себя по губам. — Если честно, в голову не приходит никто настолько ебнутый, чтобы пойти против нас. Только не говори мне, что это Чон Хосок, — произносит он обеспокоенным тоном. — Он, конечно, тронутый на голову, но не тогда, когда дело касается его бабок. — Хуже. Это Нам Ену. Сокджин молчит с полминуты, а потом выдает емкое: — Блядь. «Не то слово». — Ты уверен, что именно он приложил к этому руку? — Я всю ночь потратил на то, чтобы разобраться в этом дерьме, хен. Он нигде не фигурирует прямо, но все ниточки ведут к нескольким его дочерним компаниям, а значит и к нему. Смотри, — Чонгук разворачивает к нему ноутбук, на экране которого открыт документ со схемами и диаграммами. — Это то, что мне удалось свести. Я хочу, чтобы ты внимательно все изучил и дал свое заключение, вдруг я что-то упустил. — Сделаю. Черт, — Сокджин трет переносицу; он выглядит встревоженным и злым. — Если это Нам Ену, мы в дерьме, Чонгук. «Мирная гавань» — не тот противник, с которым мы можем тягаться, особенно сейчас, когда часть наших сил в Японии. — Теперь ты понимаешь, почему это «проблема»? — Чонгук откидывается на спинку кресла. — К счастью, не первая. Мы отвоевали «Ханчоль Ен Па» без поддержки и ресурсов будучи зелеными юнцами, буквально выгрызли себе уважение других кланов. Справились тогда, справимся и сейчас, просто нужно решить, как. — Тогда мы не боролись с Намом Ену, — возражает Сокджин. — Это не просто кучка жадных стариков, Гук, его связи в правительстве и в полиции гораздо прочнее, чем у нас, и большинство там на высоких должностях. Если начнется открытый конфликт, максимум через час на всех наших базах будет куча копов с ордерами. — Если старик до сих пор остается в тени, значит, открытая конфронтация ему не выгодна, — замечает Чонгук. — Вопрос, почему он действует чужими руками. Но как бы это ни било по моему эго, ты прав: вряд ли он так сильно боится прямого столкновения с «Ханчоль Ен Па». — Я не понимаю, для чего ему эта мистерия, — Сокджин сосредоточенно морщит лоб. — С нами он мог бы разобраться в открытую, не говоря уже о «тиграх». Зачем финансировать каких-то фанатиков? Они непредсказуемы, один дьявол знает, что у них в головах. — Фанатики — да, но их лидер, видимо, все же при мозгах, раз додумался сойтись с Намом Ену. — Ты о мальчишке Чхве? — кивок. — Интересно, как у него вообще это вышло, старик Нам не встречается с кем попало. Через суку Хан? Как думаешь, он использует ее? — Ну, трахается он с ней явно не по большой любви, — Чонгук барабанит пальцами по столешнице, — но и она не настолько глупа, чтобы позволить использовать себя вслепую. — Нужно выяснить это, — говорит Сокджин. — Я займусь. Если она знает и в доле, мы в еще большей жопе, чем предполагали, — он поднимается из-за стола. — Дай мне два часа, чтобы изучить данные по «Лотосу», как только закончу, набросаем план действий. Согласен? — Чонгук кивает. — Отлично. Тогда я прогуляюсь за кофе. Тебе сделать? — Приятно видеть тебя таким оживленным, — хмыкает он. — Мне двойной американо. А я пока сделаю пару звонков. Сокджин выходит, плотно прикрыв за собой дверь, а Чонгук берет в руки смартфон и набирает номер госпожи О.