Пять шагов по воде

— А, так вот ты где. Он оборачивается. Белые ступни в сандалиях чуть утопают в песке, а голубые глаза — красота, свойственная почти что лишь чистейшим водам, — смотрят немного недоуменно, будто это не он искал, а его. Так смотрит человек, не надеявшийся найти ответ на свой давний вопрос — или отклик Всевышнего на свои слезные мольбы. — Сказали мне, что направился ты в пустыню, — говорит незнакомец, делая шаг. Белая ступня утопает глубже в зыбучей желтизне. — Не поверил сначала, да только куда деваться? Он освобождает место на камне: незнакомец садится вполоборота, так, что заходящее солнце царапает их лица в равной степени, а руки почти соприкасаются. — И кто же искал меня? Незнакомец — чистейшие воды в глазах и зерновые поля в волосах — пожимает плечами, прикрытыми простой одеждой. — Собрат твой. «Собрат», — говорят чужие губы, но он читает по ним — читает и не видит ни слова про природу человеческую, про веру людскую, про природу Божию, про силу земли родной. «Собрат», — говорят чужие губы и имеют в виду нечто большее. Чужие пальцы цепляют край рукава — его балахон выглядит потрепано и старо, и незнакомец шутит об этом, но совсем не зло: так, будто ожидал от него чего-то подобного. Будто знает его уже очень давно. — Не люблю я эти пустыни, — говорит незнакомец, — песок, ящерицы да никого вокруг. Он улыбается немного — говорит незнакомец просто и спокойно. — Я здесь уже два дня. Незнакомец вздергивает аккуратные светлые брови. Кожа на руках у него нежная. — Ну и надо оно тебе? — спрашивает незнакомец. Он кивает. — Ну и ладно. Значит, с тобой посижу. И они сидят — говорят без сна почти и без отдыха, говорят обо всем, что только касается глаз и мысли, покуда не кончается воздух в легких или сила в устах. Покуда закат не сменяется рассветом, а полуденная жара — прохладой полуночной поры. Покуда хватает имен и лиц в памяти, чтобы не раствориться в пшеничных полях да чистейших водах, покуда есть предназначение и воля Всевышнего. Покуда сидят они на камне: спина к спине, рука к руке, словно братья, да не по вере, да не по крови, а по чему-то большему. Покуда один из них не встает, белыми ступнями утопая в желтом песке. Покуда не протягивает один из них руку с подрагивающими пальцами да не встает так, чтобы солнце оцарапало их лица равносильно. Покуда чистейшие воды не волнуются под руководством черных ресниц да не смотрят с надеждой почти, с какой смотрят на иконы да свечи. — Пойдем, — говорит он тихо. — Пойдем со мной. Знаешь же, что мы с тобой здесь не просто так. Он смотрит в голубые глаза и не видит там ничего из того, что могло бы насторожить или испугать — лично его. Он вкладывает свои пальцы в протянутую ладонь с нежной кожей — и делает шаг. — Как зовут-то тебя, пустынный мученик? Он улыбается. — Иешуа. Незнакомец фыркает. — Красивое имя, — говорит он. — Вполне подходит. Песок забивается в сандалии. Солнце царапает умирающими лучами щеку. Возможно, когда-нибудь он об этом пожалеет. Когда-нибудь — когда будут гореть города, а люди умирать с проклятиями на устах вместо молитв. Когда-нибудь — когда мир сгорит дотла, а ангел с черным нутром придет, чтобы убить их обоих, не верша суд Божий, но свой собственный. Когда-нибудь — когда чистейшие воды да зерновые поля станут последним, что запомнит этот мир. Когда-нибудь. Даджаль раз за разом смеется и крутит колесо.