Пять шагов по воде

Издревле о героях ходили слухи. Кто шептался с соседями, кто громогласно объявлял чье-то имя на главной площади, кто разносил весть, будучи непосредственно вблизи героя, почти что его личным летописцем. И нигде ты не спрячешься от слухов, ежели о тебе знают более полутора человек. Он знает об этом, как никто другой. О Бесобое говорят много да толку от этого, признаться, ничтожно мало, как это обычно и бывает от разговоров. Кто-то говорит, что боится его до чертиков (каламбур получается довольно забавный), кто-то — что уделает, как ребенка, кто-то и вовсе говорит, что знать такого не знает, и не лжет. О Бесобое говорят много — и ничто из этого не является правдой в полной мере. Потому что никто не говорит ему, что у Бесобоя в душе буря. Никто не говорит ему, что Бесобой не помнит молитв и не верит, что там, наверху, есть кто-то, — но поминает перед сном после тяжелого дня не просто так. Никто не говорит ему, что Бесобой собирает самого себя по кусочкам — не ужасного борца с нечистью, а простого парня Данилу, любящего пельмени с майонезом и незамысловатую музыку, играющую по радио в автобусе. Никто не говорит ему что-то, что он уже и так знает, но хотел бы услышать, чтобы знать: у Бесобоя есть кто-то, кто поможет ему подняться. Поэтому в рюкзак отправляется бутылка воды — а солнце припекает ему спину, когда он вдыхает полной грудью запах размеренной людской жизни. Он ожидаемо находит Данилу там, где и должен был — и вздыхает. Ни девочки с сюрпризом, ни бесенка с прибабахом. Как он и думал. Он вообще во всем оказывается прав — опыт-то, как говорится, не пропьешь (даже если умеешь делать вино из ничего): у Бесобоя на душе сомнения и боль, а на руках — кровь из собственного сердца и выступившие от напряжения вены. Из Данилы, на самом деле, как ему кажется, не самый лучший Данко, пусть и имена у них похожи. Из Данилы вообще лучше всего получается он сам. Главное — избавить его от оков. В воздухе пахнет свободой, когда он заканчивает рассказывать притчу. Едва отойдя, он чувствует проходящий по спине холодок — и улыбается. Чужое уверенное спокойствие висит в воздухе на многие километры. Он был прав. Издревле о героях ходили слухи. Ни один из слухов о Бесобое не оказался правдой, потому что вместо Бесобоя тут всегда был, есть и будет Данила — простой парень, любящий пельмени с майонезом и незамысловатую музыку, играющую по радио в автобусе. Потому что под личиной героя всегда есть тот, кто страдает — и не имеет возможности попросить о помощи. Потому что он знает это, как никто другой. Потому что… зря он, что ли, Спасителем зовется? Издревле о героях ходили слухи. Он ловит чужой прямой взгляд перед тем, как уйти, и поджимает губы: возможно, только он и может пошатнуть равновесие, установившееся внутри Данилы; возможно, только он может пошатнуть их всех; возможно, только он способен сотрясти небеса — сколько бы к этому не рвался Люцифер. Возможно, только он сделает это. Он сжимает в кулаке брелок со звездой, впивающийся острыми зубьями в кожу ладони, и делает шаг. Он только надеется, что все будет с порядке — с теми, на кого падает блеклый взор свысока. Одного из них он когда-то звал своим другом, другого — возможно, только предстоит облечь в это имя. Только время способно сказать, прав ли он. Не то чтобы он имеет право ошибиться.