Пять шагов по воде

Едва войдя в квартиру, он понимает, что, наверное, ничему его, блин, жизнь не учит — и вдыхает, ощущая в воздухе запах одеколона и протухшего недельного бутерброда где-то за диваном. — Ты это, — Данила обводит рукой жилплощать, — располагайся… э, где-нибудь. Места у нас тут, сам видишь, немного. Он оглядывается. На стене слева от него висит постер с полуобнаженной женщиной годов эдак девяностых. — Да уж вижу, — он несколько неловко оставляет рюкзак на тумбочке и скидывает кеды, банально наступая на задники. — В такие моменты я даже радуюсь, что приспособлен спать по три-четыре часа хоть стоя. Над его головой зависает Шмыг: — Типа как студент? Он хмыкает. — Типа как студент. Они проходят в комнату, оттуда он видит проход на кухню и куда-то еще. Из «куда-то еще» доносятся душераздирающие звуки, а из кухни — звук текущей из крана воды и мытья посуды. По непонятным причинам он предпочитает второе. — Это, — Данила останавливает его, уже шагнувшего ко входу на освещенный люстрой из кухни участок пола, — там у нас человек один. Нервный жуть. Давай лучше мы тебя представим, а там уже сам, а? Он пожимает плечами. Почему-то он подсознательно ожидал, что план Данилы явно отличался от того, что сделал Шмыг. Наверное, потому, что Данила хотел решить дело деликатно, а не влетать в кухню, зависать перед лицом чекиста и орать, поворачивая его шею по хруста, что у них в доме теперь живет личный Иисус. Он смотрит на разбитую тарелку и чувствует себя немного виноватым. — Добрый, э, вечер? — осторожно пробует он. Чекист все еще смотрит на него широко распахнутыми глазами. Отвисшую челюсть ему захлопывает Шмыг. — Это что, матерь Божья, настоящий Иисус Христос?! Он как-то очень нервно икает. Потом еще разок. — Знаешь, в одном предложении это звучало очень забавно, — Данила хмыкает в сторону и носком тапка отпихивает осколки тарелки подальше от офигевшего сожителя. — Но вообще да. Знакомься, это Паша, и он, как обычно, ничего не понимает. — Очень приятно, — он протягивает руку. Офигевший чекист на автомате пожимает ее. — Предпочитаю, чтобы меня называли Иешуа или Иван, чтобы не возникало ненужных ассоциаций. — Ты, главное, больше всуе не поминай, — смеется Шмыг. — А то мало ли. Он тихо посмеивается в ответ — и оборачивается, заслышав, что душераздирающие звуки стихли и слева что-то зашуршало, предположительно, тапочками по полу. — Это что за бородатый мужик на кухне? — какая-то девушка, бесцеремонно отодвинув его с прохода, мигом достает из шкафа металлическую банку с чаем и кружку — и даже не смотрит на осколки тарелки, банально обходя их. Видимо, посуда тут в смену чекиста бьется часто. — Не то чтобы я против, но от него фонит так, что даже у меня мурашки по коже. Он удивленно вздергивает брови. — Вань, это Яна, — Данила кивает на девушку. — Ян, это… — Иисус Христос, — Шмыг радостно зависает перед Яной. Та отворачивается от беса, чтобы оценить его заинтересованным взглядом с ног до головы, а потом возвращается к завариванию чая. — Тебе что, неинтересно? Яна чуть дергает плечом с севшим на него Шмыгом. — Ну был Сатана да сплыл, вы себе Иисуса завели, мне-то что? — она тянется к сахарнице, а потом уныло вздыхает. — Меня больше волнует не наличие Иисуса на нашей кухне, а факт того, что вы сахар не купили. Кошмар какой-то. — И не говори. Он вздрагивает от неожиданности. На подпирающего косяк парня все оборачиваются почти что синхронно. — Что? — тот разводит руками и фыркает. — Уже и поговорить с вами нельзя? Паша отчетливо скрипит зубами. Яна тихо хмыкает, возвращаясь к чаю. Данила вздыхает. — А это Балор, и он… — Морок, — он внимательно рассматривает Балора в ответ на пристальный взгляд из-под бровей. — Редко кто о тебе не слышал в наших кругах. Балор скалится — не очень-то приветливо — и руки не протягивает. — О, так я знаменитость? Яна, слышала? Знай, с кем делишь голову. Он осторожно присаживается за стол — рядом, забыв о посуде, плюхается все еще недоумевающий Паша. — Яна, вы ведь… — он невольно замолкает, думая, что девушка его не слушает, но та, не оборачиваясь, поводит правым плечом, — вы ведь курьер? Он впервые видит настолько затравленный взгляд у кого-то из встреченных им современных людей. — Откуда?.. Он улыбается уголком губ — Яна несколько расслабляется. — Мне нетрудно сложить два и два, — он складывает руки на коленях и вздыхает. — Я знаю, что это мало чем поможет, но мне жаль, что меня не было здесь, чтобы предотвратить создание курьеров в целом. Данила подпирает плечом холодильник с кучей магнитов на белом боку. — И что бы ты сделал? — спрашивает он. — Всыпал бы Часовому и отсчитал за плохое поведение? Он улыбается немного. — Я бы нашел способ. Яна садится напротив, подтянув к себе кружку с чаем — выглядит она очень по-домашнему, несмотря на крашенные виски и обилие соответствующей атрибутики. Балор, словно приклеенный, пристраивается у нее за спиной. Он осматривает кухню и почему-то думает, что приживется тут. Правда, наверное, спать придется под дверью у Яны или на потолке, но не то чтобы для него это особая проблема. Он накормил несколько тысяч людей парой буханок хлеба — что, законы физики не нарушит? Пф-ф-ф.

***

— Данила, это что, блять, такое? Он замирает с палочкой в руках и поворачивается на звук голоса — говорят от двери, причем очень незнакомый человек. — Здравствуйте? — он осторожно машет рукой. — Извините, наверное, нельзя было зажигать благовония? Человек замирает, внимательно оглядывает его руки поверх очков, а потом возводит глаза к потолку и орет так, словно хочет достучаться до Бога: — Это что, мать вашу, сраный Иисус Христос в моей квартире? Данила, мать твою, что за херня, Данила?! Он думает, что, пожалуй, сейчас безопаснее всего скрыться в комнате у Яны. Оценить его нежелание попадаться под горячую руку можно всего одной простой вещью: тем, что он смог соединить в одном предложении слова «комната Яны» и «безопасно».