Пять шагов по воде

В округе Хоуп вот уже которую неделю пахнет затхлостью и тленом. Округ Хоуп пахнет безнадегой — как бы смешно это ни звучало. Он, вставая по утрам, чувствует этот запах все более тонким и едва ощутимым, но все же чувствует — и поэтому идет в церковь с тяжелым сердцем. Братья и сестры тянут руки к нему, и он сжимает чужие ладони в своих — столько, сколько может, до начала проповеди и после нее. Времена изменились. Люди — нисколько. Об этом ему, ухмыляясь, говорит Даджаль — говорит и вертит в руках очки-авиаторы так, словно видит впервые. — Они все так же пытаются полапать тебя за жизненно важные места, спасая свои шкуры, — продолжает Даджаль. — Ты вообще уверен, что Семиаза решится на это? Он смотрит на свои ладони с шрамами, а затем поднимает глаза на хмурое преддождевое небо и хмыкает: — Решится. Ему больше ничего не остается.

***

Балор и Ярх глядят на него злобно, несколько затравленно — и он поджимает губы. Если они не согласятся, Паутина и большая часть Ада не примкнут к ним, и тогда его затея окажется бессмысленной. Первым встает Балор — на руках у него несколько новых шрамов, тщательно скрываемых длинными рукавами. — Значит, вы серьезно предлагаете нам подготовить мир к апокалипсису? — Балор склоняет голову набок. В левом ухе у него мерно покачивается серьга-крест. — Нам? А где же ваши хваленые Часовые? Дадж, облокотившись о кафедру, фыркает: — Нет Часовых. Есть только я и этот спятивший хиппи. Он оборачивается. Даджаль разводит руками. — Я согласен, — отзывается Ярх. — Это, пожалуй, не самое худшее, что мне могли предложить Иисус и его альтер-эго. Даджаль оскорбленно шипит что-то про самодовольных демонов. Балор вздыхает. — Хрен бы ж с вами, — говорит он. — Только из-за того, что мы с этим уродом поверхностно знакомы. Он выдыхает. — Спасибо, — он принимает более расслабленную позу и жестом просит Балора присесть обратно. — Наш план таков…

***

В Библии написано много всего интересного — он узнает об этом совершенно случайно, когда Даджаль заставляет его прочитать. Честно говоря, это выглядит очень иронично: Иисус («Иосиф», — мысленно поправляет сам себя), не читавший книгу фактически о самом себе. И, на самом деле, лучше бы не читал. Но — ему нужно чем-то апеллировать перед паствой. Но — ему нужно это на тот случай, если ему перестанут верить. Но — ему нужно знать, что говорить, когда все выйдет из-под контроля. В том, что обязательно выйдет, он ни на секунду не сомневается. Потому что Балор в своем мире кошмаров ломает людям головы и делает из них послушных и тупых зомби. Потому что от тренировок и испытаний Ярха умирает каждый второй из попавших к нему добровольно или не очень людей. Потому что Даджалю приходится чудом сдерживать себя, чтобы не сорваться на очередном требовательном ублюдке из того типа людей, которых он ненавидит больше всего на свете. Потому что у него с каждой неделей на теле появляется по новому обнаженному греху — и Даджаль, поджимая губы, называет его сумасшедшим. Он не возражает. Потому что он уже ни в чем не уверен. Он смотрит на зеленеющие поля и горящие могилы — и ни в чем не уверен. Кроме одного: если все зайдет так далеко, что даже он будет не в силах это предотвратить, всегда найдется кто-то, кто сможет это сделать. Потому что времена меняются. Люди — нет.

***

— Мы дадим вам все! Это самая большая ложь и одновременно единственная в мире правда. — Ну же, братья и сестры! Страх перед толпой и сжатый в руке пистолет. — В ваших руках то, что вам нужно посеять на этой земле! Война. Раздор. Смерть. — Семена Спасителя! Самая большая ложь и единственная в мире правда. — Аминь, братья и сестры! Чужеродное «аминь», срывающееся с уст праведников. Или все-таки грешников?

***

Снаружи слышится шум летящего вертолета. Он улыбается одними губами. Проповедь еще не началась. Дети ждут своего Отца. — Не делай этого. У обвившейся вокруг запястья руки холодные пальцы. У ее обладателя — пронзительный взгляд. Он сжимает руку в ответ. И смотрит поверх стекол очков. — Бог не позволит забрать меня. У Даджаля поджатые губы и хмурый вид. — Бог уже единожды это позволил, — напоминает он глухим голосом. — Почему же я ему не верю, м? Он улыбается и вздыхает. Лбом ко лбу — глаза в глаза. — Все будет хорошо. Самая большая ложь и единственная в мире правда.