Пять шагов по воде

Натыкаться на парней с оружием, пытаясь украсть у них еду, конечно, не самая умная идея, пришедшая ему в голову за всю его жизнь в этом чертовом Аду, но, в конце концов, когда у него были идеи получше? — О, привет, парни! — он неловко отступает на пару шагов под дулами пистолетов. — Боюсь, целиться вам стоит на сто восемьдесят градусов от меня, потому что именно оттуда прет стадо. Тот, что пошире в плечах, прищуривается, а потом опускает пистолет. — Мертвяки? — уточняет он. — Сколько? — Десять, может, больше. Кто знает? Если число двухзначное, я обычно делаю ноги. Тот, что пожилистее, все еще желает проделать в нем парочку дыр. Широкоплечий заставляет его успокоиться. — Я Данила, — представляется он. — Это Паша. Ты из группы? Он цокает языком. Нехороший вопрос, ох нехороший. По тонкому льду ходят, ей-богу. — Иисус, — дружелюбно откликается он. — Вообще Джейсон, но лучше Иисус. Одиночка, поэтому, уж простите, постараюсь убраться отсюда раньше, чем ходячие захотят отгрызть мне задницу. Ни Данила, ни Паша его не тормозят. Идиоты. Еще и на петарды в бочке ведутся. Нет, серьезно, идиоты. Ко всему прочему и на своих двоих бегут за угнанным грузовиком. Ну точно идиоты. Он даже не пытается скрыть свое желание пробить лоб фейспалмом — Господи, и как эти двое вообще выжили?

***

— Нет, серьезно, ребят, это уже не смешно. Второй раз его знакомство с людьми начинается с того, что в него, мать его, целятся из огнестрела. Больше всего смущает девочка-подросток с хмурым взглядом из-под сведенных к переносице бровей. Такая нажмет на курок и жалеть вряд ли будет. Неплохое качество в их мире. — Кто такой? — длинноволосая женщина кивает на его пояс. — Оружие? Фокусы? Прочая дрянь? Выкладывай, живо. Он все так же держит руки поднятыми. — Ничего, мэм, — честно отвечает он. — За душой только банка тушенки, бутылка воды да разбитое сердце. Женщина прожигает его взглядом. А потом опускает пистолет. — Чистый, — говорит она остальным. Когда темнокожий мужчина все так же напряженно продолжает целиться, женщина кладет руку ему на плечо. — Ярх. Названный Ярхом хмыкает — но пушку опускает. — Начнем знакомство сначала? — осторожно предлагает он. — Иисус. Длинноволосая женщина и пухлый парень с азиатской внешностью — единственные, кто пожимают ему руку. — Танахия, — называется женщина. — Это Бордж и Ярх, — она кивает сначала на толстяка, а потом на излишне агрессивного парнишку. Он всматривается в глаза оставшейся неназванной девочки-подростка — и почему-то не хочет узнавать ее имя. — Клементина, — говорит она глухо против его воли. Он только кивает — больно почему-то становится от чужого голоса да от чужого взгляда, тяжелого и черного. Он уже видел такие глаза. У таких людей в жизни отбирают самое дорогое — а потом заставляют выживать. У него такой взгляд спрятан за сотней масок и ужимок. Девочке его прятать незачем.

***

В домик стучатся дважды — он открывает несколько неохотно, потому что не уверен, что увидит там того, кого хотел бы: но там оказывается лишь Энтони, без лишний слов протискивающийся мимо него внутрь помещения. — Прибрался бы, что ли, — ворчит он, плюхаясь на постель. — Так себе из тебя хозяюшка, Джей-Джей. Он закатывает глаза. — У нас тут происходит какой-то пиздец, — несколько раздражаясь, шипит он, — а ты мне про уборку? Прохладный дверной косяк помогает ему успокоиться. Развалившийся на постели Энтони — не очень этому способствует, но не язвит, и на том, блять, спасибо. Судя по прикрытым векам с длинными едва-едва загнутыми кверху ресницами — кое-кто вымотался за сегодня. Логика его не подводит. — Я просто зверски устал, так что будь хорошим другом, дай мне немного поспать. Он хмыкает и садится на край рядом с охреневшим ублюдком. — И чтобы поспать, тебе нужна именно моя постель? — Ну мы же с тобой друзья, Джей-Джей. — Это так по-дружески, Тони, просто пиздец. Он ворчит немного, но плед все-таки на заснувшего засранца накидывает. Простудится еще.

***

— Чертовы, мать их, безмозглые куски мяса. Снайперский прицел не дрожит, несмотря на то, как бешено у него колотится сердце где-то в горле. Не узнать светлые космы да сраную голубую рубашку очень сложно. Сложнее, чем попасть в голову очередной твари. Слева помогает Танахия. Когда он снимает последнего, почти добравшегося до раненого, рваный выдох сам срывается с губ. А потом приходит испуг: а не зря ли? Вдруг укусили? Что, если как в прошлый раз? Он подходит, подбегает даже, стремительно закидывая винтовку за спину. Снизу смотрят знакомые голубые глаза, цепко сжимающие пистолет с одним патроном. Ему даже не нужно было считать, чтобы знать: там всегда остается один. На всякий случай. — Ну привет. Хмурый взгляд и поджатые губы. — «Привет»? — шипение и несильный пинок по его ноге. — «Привет», блять? Ты стебешься? Он присаживается на корточки, бегло осматривая чужую ногу: не укус, выстрел, ничего серьезного, но перевязать стоит, — и только потом поднимает взгляд. — Не стебусь, — серьезно говорит он. — Был бы это кто другой, получил бы уже пулю промеж глаз. Я, знаешь ли, не привык близко подбираться к раненым, окруженным толпой мертвяков. Тяжелый выдох. Они оба знают, что это правда. — Закон жанра, блять, какой-то, — хриплый смешок и его приподнятые в удивлении брови. — Кто мог спасти меня, как не мой бывший друг? Это был слишком тонкий прикол, жизнь, смени пластинку. — О, какая прелестная информация. Почему же я узнаю о том, что мы «бывшие друзья», только сейчас? Теперь у них обоих взгляды удивленные и несколько напряженные. — Я думал, тебе на меня плевать. — И поэтому ты не нашел ничего лучше, чем съебаться? — Ну, знаешь ли… Их начинающийся скандал прерывает Танахия — громким матерным окликом и предупреждением о стрельбе по их задницам, если они не поторопятся. Он со вздохом встает — и протягивает руку. — Давай, бедняга. — Ты так и не отвязался от сраных прозвищ, а, Джей-Джей? Пальцы обвивают его запястье не так, как это сделал бы обычный человек. Он это чувствует — и только улыбается.

***

У костра очень тепло и уютно, если не считать того, что в помещениях гораздо теплее, но не так атмосферно — этим и апеллирует Танахия, выгоняя их на улицу, ужинать у костра и травить байки. Он садится между Клементиной и вылеченным Энтони, так и не притронувшись к пище. Луна уже возвышается над их головами, когда остаются только они втроем да укутавшаяся в куртку Ярха Танахия. И тогда Клементина, задумчиво тыкая в огонь длинной веточкой, спрашивает: — Почему «Иисус»? Он замирает, а потом медленно оборачивается на Тони. То же самое он, смеясь, спросил у него при первой встрече. Он фыркает, поднимая взгляд: там Полярная звезда, скрытая от них верхушками деревьев, усмехается несколько зло и равнодушно. — Меня разок распяли, — едва улыбаясь в ответ, говорит он, — не насмерть, конечно, но приятного было мало. Предыдущая группа меня мало любила, как можно понять. Он тянется к перчаткам под внимательным взглядом Тони — не то чтобы он никогда не видел его шрамы, но он единственный, кто видел оба. Клементина с пониманием рассматривает правую ладонь — а потом усмехается. — У меня был друг, — говорит она, — Кенни. Один урод выбил ему глаз, так что у него тоже остался не самый удобный подарок. Он не спрашивает, почему этот самый Кенни «был». О таком не спрашивают. Не люди с черным взглядом — и не своих собратьев по несчастью. Чужая ладонь впивается в левую. Танахия молчит — и он ей за это благодарен.