Пять шагов по воде

— Ну теперь-то ты пойдешь со мной? У него в запасе лишь ухмылка в ответ — и вложенная в чужую рука, как подтверждение сделки. — Отчего ж не пойти? Даджаль если и удивлен, то виду не подает. Он чувствует цепкий взгляд Семиазы, впившийся ему в лопатки — и, не глядя, на прощание демонстрирует зазнавшемуся ангелу средний палец левой руки. Пусть катится нахрен — уж они тут как-нибудь разберутся: и с ним, и с его шавками, и с теми, кто еще сунется к ним по незнанию или по наглости. Задолбало. Все. Хватит. За две тысячи лет терпение может кончиться даже у него. Особенно — у него. Поэтому первый же идиот, заоравший что-то в духе «это что, мать его, Иисус?!», отхватывает в челюсть. Идиотом оказывается Азазель — не то чтобы тот остался доволен тем, что ему прилетает в челюсть от «какого-то хиппаря», но, судя по всему, Даджаль тут пользуется авторитетом, с которым не хочется спорить даже мастеру войны. Впрочем, никто не мешает явиться сюда еще раз и пояснить кое-кому за «мать его» и прочие радости затворнической жизни. А вообще ситуация в целом его забавляет — он говорит об этом Юрику как бы невзначай, поглядывая на антихристовы сигареты и думая, насколько скоро папаша прибежит его отсчитывать, если он еще и курить начнет. — В плане, — продолжает он, все-таки подтаскивая пачку к себе, но только чтобы покрутить что-то в руках, — ты вроде как ангел и должен быть, как говорится, in Heaven, а тусуешь тут и мутишь мутки с Лилит, — на удивленный взгляд Юрика он только пожимает плечами, мол, тут сложно не заметить. — Я вообще тоже должен ошиваться где-то в тех районах, а в итоге сижу в сраной Цитадели и собираюсь переворачивать мир с тем, кому приписали кликуху из слова «вместо» и моего имени. Юрик только хмыкает в ответ. Он вообще какой-то весь неразговорчивый, особенно в его присутствии — наверное, издержки профессии. А курить он все-таки начинает: когда обнаруживает, что с трудом удерживает себя от того, чтобы, выхватив пистолет из чужих рук, выпустить всю обойму в чужую плоть. Потому что, черт возьми, у них тут собрание хулиганов из детсада «Березка» по сравнению с этим наглым и беспринципным ублюдком. Мать его женщина, да в русском — и других — языках нет таких слов, чтобы описать, насколько он зол. Его руки, застывшие над бездыханным телом мальчика, прерывает голос Даджаля: — Оставь. У меня есть идея получше, чем возвращать его к жизни, расходуя твою. Он, честно говоря, очень бы хотел разобрать этого урода по кусочкам, даром что руками Лилит, но вырвать его поганое сердце, чтобы спасти ребенка — тоже не самый плохой вариант. А потом он долго унимает дрожь в руках — пока Даджаль не протягивает пачку, чудом отнятую у Селены. — Заговоры у вас тут, конечно, интересные, — говорит он, подпирая плечом какую-то до ужаса бесполезную колонну. — С каждым разом все веселее и веселее. Антихрист только усмехается — и разводит руками. — Ну уж прости. Ты ждал ковровых дорожек и песнопений? Он выдыхает отвратительный горький дым и рассматривает сигарету, зажатую в пальцах, так, будто видит впервые в жизни. — Я ждал чего-то хуже, — признается он и ловит себя на том, что старается на смотреть на Даджаля. — Я, конечно, не каждый день вижу, как какие-то уроды вырывают детям сердца, чтобы потешить свое самолюбие и восполнить недостаток адреналина в крови, но я ожидал такого на каждом шагу. — Поэтому злишься как черт, да? — Поэтому, да. Он искренне надеется, что папаша там помер от ужаса, узрев, как он в сраном Аду курит с Антихристом какие-то не самые дорогие сигареты, купленные за сто рублей в первом попавшемся московском ларьке. Потому что тогда, возможно, некоторых отдельных личностей перестанет неистово трясти от идеи взорвать к чертям Рай. К вышеуказанному месту он никаких теплых чувств не питает, но попахивает актом вандализма. Он, конечно, задолбался слушаться папочку, чистить зубы по утрам и ложиться спать в восемь, но хреначить что-то, что, в принципе, можно использовать в своих целях, выглядит как форменный идиотизм. Впрочем, ему ли рассуждать об идиотизме? Он выкидывает окурок в пепельницу — а потом краем глаза замечает движение и фыркает. — Дай уже ребенку сигареты, ирод, а то она скоро окурки таскать начнет. — С каких пор ты за права детей на курение? — Я сломаю твой розовый мирок: я еще и против геев ничего не имею, и за сексуальное образование в школах ратую. Даджаль притворно заламывает руки. — Я убит. Как жить дальше? Он подмигивает Селене, когда дает ей пас пачкой сигарет: суккуба ловит ее с довольным выражением лица. — Кстати о жить, — он задумчиво смотрит вниз, поджав губы. — Зеленин же не помер? Даджаль разводит руками, не понимая, к чему вопрос. Он с трудом удерживает себя от того, чтобы плюнуть на пол от отвращения к этому монстру. Пол просто жалко пачкать, его ж потом кому-то мыть. — Я сломаю ему челюсть, и срать я хотел на тот факт, что этот кусок говна тебе зачем-то нужен. Даджаль понятливо усмехается. Пожалуй, не только Антихрист у них тут неправильный, — но, божечки в носочках, насколько же восхитительно ему плевать.