История о двух милых дураках.

(Because I Like You) - Changbin, Felix

VO!D (허현준) - HYUNJUN HUR

Between Our Hearts (feat. CXLOE) - Cheat Codes feat. CXLOE

My Dear Love - Bebe Rexha feat. Ty Dolla $ign, Trevor Daniel

У Джисона щёки красные-красные. У Джисона красным и ладони. Дрожа воочию. От Джемина, что его перед фактами своих чувств ставит. Откровенностью перед ним навыворот. Зрело. Прямо. Смело. Джисон от него теряется, по сути, всегда. Джисон теряется в соответствии геометрических фигур по форме и сортировке в игрушечном кубе. Всё в разброс. И травматичность фигур, что углами в болезненную для них несуразность - его рук дело, судорожно дрожащих, в спешке пытающихся собрать их по нужным отверстиям только им соответствующим. А всё сотрясается. Да ни туда попадает. Он пытается собрать кусочки самого себя. В форму мнимой содержательности, что ему все ещё не по размеру. Не по его содержанию ведь. Джисон понимает. Он, наконец, всё понимает. Ему жаль, что ещё не дорос. Что губы мнутся безответной неопытностью на чужую сформированную зрелость, у него же они секундами до сих пор в считалочках. Жаль, что речь не вяжется и красиво как в фильмах не получается. Реплики сценаристами не пишутся, у самого тоже не выходит. В его школьных тетрадях всегда одни каракули. Джисону жаль, что всё вокруг у них – его дурацкие каракули, которые он только и умеет рисовать. Джисону жаль, что всё вокруг у них – тернии. Но от него ничего не требуют. А горечь не пропадает, падая вздохами под ноги, под его незамысловатые пёстрые кеды. Ноги бы от земли. И не касаться её. — Мне бы идти уже надо, — Проговорил Джемин в его макушку, эту панику почуяв, а пальцы только крепче. На юных предплечьях. Унимая ранимую горесть. Руками, увековеченными на, таком дорогом, юноше, не отпускающими его и в мысли. Джемин никогда не думал, что можно так. Словами об одном, а действиями по зависимой от своей переменной и дело тут совсем не в математике. И даже не в физике. Это деформация грудной клетки по полной величине, почти летально и с тяжелыми последствиями. Правда тяжелыми. Джемин вот стоит, а у него одышка, раз на раз приходится. И почему и отчего - очень даже понятно. Понимание это спасать его не собирается, оно подводит его к краю и толкает, тем, что на своих пятках подвисает, пуская носки кед к верху, в пляс, от земли, и все деформации Джемина, те, что меж рёбер и поперек, собою хрупкую спину обнимают. Джисона на себя принимая. Летальность уже не выглядит такой уж удивительной. Когда готов вниз, потому что Джисон по-детски опирается на пятки, а своим равновесием на грудную клетку Джемина. В его покое утопая, потому что перенервничал внутри, снаружи содрогаясь пульсом, что по всему телу. Лопатками, высекая резьбу по косточкам рёбер На. Там Д+Д = Дурачьё. Прямо так. На их костях. Деревья на школьном дворе уже плешивели от подростковых инициалов погрязших приравниванием к любви. Чтобы та самая, юная, которая пройдет, не забылась. Они старались оставить её хоть где-то, а получалось, запирали в кладовку меланхолии. Открыть спустя года, повздыхать, идеализируя каждую мелочь тех времен. Пережив. Когда Джемин рассекает себя. Оставляя её. Навечно. Себе. Он ею собирается жить. По его лицу скользят чужие аккуратные пряди, пока они не сталкиваются нос к носу. Глаза в глаза. — Иди, — Задрал голову Джисон, и с этого ракурса его глаза становились удушливы своей бездонной глубиной, — Я же не держу. Это На Джемин отлично осознавал и без него. Тут было скорее наоборот. — Иду, — Ухмыльнулся На, не прерывая появившуюся насмешливость в своём взгляде, всё же естественная слепость Джисона в чувственных вещах, эта миловидная скромность его понимания, заставляла Джемина искуситься на озорство, — Держать буду я. И к выходу спиной. С Джисоном в руках, заставляя пятки его кроссовок свистеть по полу. Пак и повис собой на чужом теле, в чужих руках, Джемин сильный, так и так утащит, как не крутись, а Джисон же ещё и откинулся весь, тяжесть своего веса теряя. Вот его и поймали. Джемин от Джисона ничего не требовал. Он ему к ответам помогал прийти. Может постепенно, но за то в комфорте. Личных объятий. — Ладно, ладно! — Начал Джисон, собираясь перехватить руку того и сказать, что ну гляди, держу я тебя, держу, отпусти! — Погоди…. Как вдруг понимает. Что его. Вообще-то. Поймали вдвойне. Пойман руками На Джемина, который изначально его за верхние конечности перехватил, руки младшего блокируя. Своими. И улыбчивость Джемина, вся из себя такая главенствующая, говорила не о случайностях. О задуманностях она говорила. Пока волосы Джисона от досады и возмущения трепались. — Ну что-что? — Положил На подбородок на голову бухтящего ребёнка, — Сам научил меня быть с тобой чутким до мелочей. А люди вокруг научили меня, тебя защищать. — Не буду я больше! Джемин остановился. — Не будешь что? — Убегать. Жилистые, длинные пальцы легли на щёки Джисона, мягко задирая его голову к себе. Повыше. Ближе. Рядом. Глазами искренность испивая. Транслируя на сетчатку движение губ, крепя их постаментом к звуковой дорожке с тех же губ сорванной. Чтобы честно. Кончились шутки. Когда решения На Джемина укоренялись словами, которых, как считали, он по глупости ждал. Которые Пак Джисон, всё-таки, произнёс. Джисон дразнил своей нравственной чистотой серьёзность Джемина. — Мне верить? В моменте иссыхались звуки всего мира, потухая от переложенной на них встревоженной печали голоса. На Джемина. Всего лишь раз. Раз. Он отпустит всё. Всё это, что заставляет склониться. Встать на колени. То из-за чего ноги тяжелит день за днем, а он все ещё на своих двоих, гордой осанкой держась. Людей, с их правильным и неправильным. Проблемы, заселившиеся осколками в коже, которые вытаскивает и вытаскивает из себя, кажется, бесконечно. Ответственности, что новыми медалями на шее. И тоже. К низу. Отпустит. Чтобы обхватить только Джисона. Сейчас. Всего лишь раз. Перестанет быть сильным. Чтобы довериться его слову. Заводя по новой. Сердце. Как иронично Джисон задевал по самому дну. И, нежданно, у Джемина всё осадками ввысь. — Да, — Врастал Джисон собой в чужие деформации, дополняя. На меняет направляющие за мгновенье, стирая с себя критическое недомогание, как не успевшую усвоиться недомолвку, что теперь казалось и не существовала никогда. Улыбка его, сильная, вновь на потеплевшем лице. Лучами к Паку, лицо его ещё сильнее грея до багровости. Пальцы Джемина щеки Джисона мягко сжали, губы в бантик забавно надувая. Этот бантик губ собственными принимая. Целуя. Нежно, на поверхности, как по водной глади, пуская рябь. Дотрагиваясь личностными гематомами друг до друга. Углами травматичными. Первой любовью. Джемин чувствовал содрогание Джисона своими губами, а тот, и дышать перестал. Совсем. Но у самого клапаны сердца в догонялки играют до чужой асфиксии. И зрачки его, лицо Джисона не сразу находят, борясь с темнотой от головокружения. У него сосуды рвутся по натянутой. Он выдыхает в губы младшего, почти искусственным дыханием его организм из коматоза реанимируя: — Закрепляю твои слова, Пак Джисон, — Счастьем, что уголки губ тянет, — Ты только дыши. Он не дышит. Не думает и о том, что одна из его рук в полной свободе. Лишь челкой дернуть успевает, глаза свои, в которых что-то зарождалось, ею прикрывая. В объятиях На оставаясь и немногословием крошась. Не закрываясь. Не убегая. Джемин его за талию разворачивает, легко, лицом к себе, и руки за спину Пака перекладывает. Тонкость талии своими руками подчеркивая. Всем корпусом к своему торсу прижимая, без пространства между. Ему действительно пора, а он стоит на пороге, возле двери ведущий в уходящую. Джисона отпустить не может. И уже начинает отходить, выступая за проход, всё ещё не раскрывая замок объятий. Всё равно. Тянется. Быстро утыкаясь в его лоб, со спадающей челкой на глаза, очередным поцелуем: — Дыши. Я вернусь за тобой после уроков. Да по коридорам. Рывками устремляясь. С улыбкой сумасшедшей на Пака оглядывающейся, который без опоры остался, ошалелый от поцелуев и с наливными щеками. Созревши спелыми яблоками. В себя от этих выходок приходя. — Ты…— Пытается навязать хоть какой-то мотив губами от ощущений прожженными, вдогонку наглого вора его температуры 36.6, — Да как ты… — А я-то как. Джисон резко поддается влево, дергаясь, пугаясь голоса Йери, что, оказывается, с другой стороны, прислонившись к косяку, стояла. Ладони его по привычке на лицо ложатся. Этот маленький, зажегшийся огонёк внутри, пряча. Все увидят, вот-вот увидят, как он сияет. Как дышит тяжело. — Поздно смущаться, когда твои щёки как светофоры горят аж с конца коридора, — Она глядит на него некоторое время, испытывающе, больше испытывая его смущение, чем ситуацию, — Баскетболист твой, кстати, правила коридорного движения, получается, нарушает, на красный выбегая. Дружелюбные смешинки из неё вылетают только в путь. Она смеётся, а на душе у неё с них тоже расцветает. Знает, что Джисон просто бутон ещё не раскрывшийся. Но Джемин хорошо старается. Лучами вокруг него да около, облагораживая. Пусть цветет. Пусть смущается. Пусть в Джемина пухом одувачиков* влюбляется. Чтобы потом не избавиться*, а дальше и в горе и в радости. — Хватит дразниться, — Бубнит он в ладони, голос же его скачет в тональности. Сам он этого не слышит, когда по ушам отзвуки собственного пульса. — Чего ты там в ладони мямлишь? — Проходит она в кабинет кулинарного кружка, с усмешкой указывая на излюбленные им прятки от всех, за своими же руками, — Не слышу. Взгляд её падает на рюкзак Джисона, который, почему-то, лежал в кабинете, хотя точно не был принесен самим Джисоном. — Рюкзак? — Йери поднимает его на парту, глядя вопросами, — Ты его с собой разве приносил? — Что? — Джисон аккуратно выглядывает из-за неё, слегка раздвинув пальцы, всю ситуацию разглядеть. Потому что он не приносил, отчего немного и щурится в недоумении, — Я не брал его сюда. Достаточно быстро за первой мыслю, Ким замечает яркость наклеек, которых тоже не было на его рюкзаке. Такие бьющие в глаза, словно специально подстать всем висючкам, которые всегда на рюкзаке Джисона гремели. Не задумываясь, она подковыривает одну из них и дело это оказалось тяжким. И если бы не ногти. Не получилось бы ничего, у Джисона так точно. Рука её повисает в воздухе стремительно, а глаза расширяются, но Джисон не видит, находясь вне обзора. Наклейка так и остается до конца неотклееной, повисая одной из частей вслед за рукой Йери. — Что за.. — Пораженно выдыхает она. Горло вдруг забилось северными льдинами. Они разбиваются остриём по связкам. За ними и металлический привкус. На языке. — Наклейки? Их же не было, зачем они тут, — Разглядывает он их не менее пораженно, но со своего места многого не видит, — О, это Джемин, точно он, наклейки, как на тех пакетах, что он принес. Там даже из комиксов есть персонажи, представляешь? Оставляя это всё. Ей. Не зная. Йери развернулась. Мертвыми бликами застывает её взгляд на Джисоне. Наклейки. У него наклейки. И всё? Всё? Джисон не выглядит так, чтобы не всё. Всматриваясь в его поведение, глаза её болели в поиске хоть чего-то. Ничего. Значит, не видел ничего. Оборванным движением она клеит отстающую часть наклейки, которую почти отцепила, обратно. Похлопывая по ней так же резко. Чтобы точно. Там. — Джемин? — Кидает её лицо в расплывчивость улыбки, слишком контрастно, чтобы быть правдивой эмоцией, — Да, они красивые, оставишь их? Джисон странный взгляд, которым она на него смотрела, заметил. Отчего-то застывший, для такой животрепещущей Ким Йери. Но Джемин был впечатлением бОльшим. Покрыв следами своего присутствия кожу Джисона по сантиметрам. Поэтому, размышления об остальном прерывались не начавшись. Он лишь кивнул. Показывая робость собственного решения. — Это хорошо, они дополняют твои не менее ядерные брелки, — Говорила она, а присутствием совершенно не здесь, — Жди тут, я схожу за водой и вернусь. — У тебя же она есть. — А я ещё одну хочу. Испить её всю. Да подводные камни отыскать.

***

Донхёк временами проклинает то, насколько эмоционально повязан. Проклинает то, что именно этот хлопок двери появился сейчас. Приходящего Джемина. — Это нормально?! — В руках сотрясался лист бумаги, свежей, только на парты отчетом розданный, а может, это трясло самого Донхёка, он уже не разбирал, — Ты придурошный?! На Джемин, не сходи с ума. Ли даже не знает, что хочет услышать от своего друга. Не знает, что и от него хотят услышать его друзья. Он, иногда, ненавидит свою эмоциональность, как плохой маршрутизатор. Потому что вот он, уже перед Джемином, но отчета об этом в голову так и не поступило. Лист смят. И у него ни одной причины этим обеспокоится. Порвал бы, если бы не На, который смотрит на него, как на очередной случай средней паршивости. От которого устал, но решить нужно. Хёк осознает, что сам в этом виноват. Что сам себя только что так обозначил. Хёк считает, что Джемин в таком Ли Донхёке виноват не меньше. Наверное, ребята от него таких свершений и не ждали вовсе. И всегда звонкий в подтрунивании Чэнлэ и улыбающийся Джено, озадаченно возле парты становятся, готовые на подмогу в любую секунду. Только к кому? И встревоженные взгляды Ренджуна к кому? К кому надвигается Марк? К кому же Донхёку все его скачущие импульсы характера, если всё так? Если он этим для других в штыки. Продолжая: — Мальчишка? Любовь школьная? Школьная Джемин, она школьная, всё равно придётся идти дальше, а, не дурни, едь заграницу. Строй ту карьеру, которую никто из нас не может. Донхёк просто не верил, что кто-то из них мог принимать такие серьёзные, взрослые решения на их подростковую голову. Не верил, что верно. Верно. Менять Университет заграницей на какую-то любовь. Пак Джисон - блажь, рассчитанная на наивную школьную пору, которую не сопоставить с будущим. Не при таком раскладе. Будь всё по-другому, не будь таких высоких ставок, не было бы у Ли вопросов. Жужжащих переживаниями. Было бы как и до этого, как и всегда. Весело. Вместе. Донхёк не осознавал, что просто боялся взрослеть. Что уверенные решения На, провоцировали его на собственный страх. Он не понимал, что Джемин пути не выбирал. Он свой путь строил сам. Джемин, который осмелился идти не так, как остальные. Осмелился на серьёзную любовь в его семнадцать. Лист этот, мерзко по воздуху скрипит от размахов Хёка. Лист с ответами на их будущее. Где у Джемина в приоритетах, похоже, своё перечеркнуть, по мнению Ли. Одноклассники глазами цепляются, царапая жизнь На по внешним признакам, намереваясь раздавить всё извне, а там пройтись по внутренним. И Марк, кажется, уже хочет что-то сказать, перехватив шум в свои руки, и Донхёка тоже. Но Джемин рукой, отрывно, за лямку рюкзака, Хёка, вырывает, к двери. Не тащит даже. Поступью сдерживает персональную трясучку, всё вверх головой от этих людей, для которых он хрустальный новогодний шар. Им интересно. Его сотрясать. Чтобы вверх дном. Так, чтобы разбить. Ненамеренно. От любопытства. Только всё равно в глаза получают тот же самый неизменный с годами снег, моросящий по воде этого хрустального шара. У На Джемина была причина на то, чтобы разбиться сегодня. Из-за поцелуя. Первого, а за ним и второго. Это всегда был только Пак Джисон. От остальных – лишь царапины. — Выйдем, — Говорит он Донхёку, выдержанно спокойно. А дарит ужасающе безэмоциональное выражение лица. Всем им. Дарит минусы по Цельсию.