Вор сердца моего

Вечером того же дня Азанчин решил проведать воришку. Хотелось боярину за слова о бороде отомстить. Да только вот как сие совершить-то? Обругать мальчонку словами бранными?! Так он не дитё малое, чтоб словами да обзывательствами на гадости всяческие отвечать. Избить парнишку?! Так ведь он, Степан Михайлович, мужик здоровый да взрослый, а тать ещё недавно, наверное, из возраста отроческого* вышел. И хоть злость неимоверная боярина Стаханова обуяла, распускать руки он не намеревался. Надобно поначалу выяснить, с чегой-то парень на базарах красть стал деньги да калиты у людей. И уж только опосля того решать, чего с ним дальше делать-то. С собою прихватил он сулею* кваса сладкого, когда пошёл боярин Азанчин к воришке, коего в горницу под заключение домашнее посадил. Увидев лежащего на постели парня, подумалось было Степану Михайловичу, что тот помер. Ткнул он в бок мальчонку, что аж тот на месте подскочил да очами своими чёрными большими захлопал. -Ты живой? А то уж я подумал было, что ты околел. -Азанчин высморкался да сел рядом. -Не дождёшься, харя татарская! -злобно крикнул юный тать. -Ты как со мною, со знатным боярином, разговариваешь, кутёныш* вшивый? -закричал Степан Михайлович да ударил парня по лицу. -А мне не больно! Бей! Давай, бей ещё! Ну ударь, борода блохастая! -Нет! Нет во мне крови татарской! Запомни! Нет! Я рус! Истинный! Чистокровный! -боярин выпучил глаза так, будто в зад ему кол вставили. Да только мальчонка не отвечал, а лишь всхлипывал. К тому ж, боярин разглядел на рукаве парня кровь. -Эй, слышишь, повернись! -Азанчин тихо повернул юношу лицом к себе. -Чё те надобно? Избил поначалу, а теперича... -паренёк насупился, да вытер нос вторым рукавом. -Дай-ка вытру! Да сейчас тряпицу холодною водою смочу. Приложишь - пройдёт! -Не нужно мне твоих тряпок! -Как хоть тебя зовут-то, а? -Степан Михайлович глянул так на парнишку, будто прощение просит. -Гурий. -Черноокий, стало быть?! -Да я и так черноокий. -Гурий посмотрел на боярина Азанчина, широко распахивая очи. -Да. -улыбнулся Азанчин. -А вот у меня очи голубые. Пойду-ка я тебе рубаху другую принесу да водички, чтоб умыться. А ты пока, вон, кваску попей. Боярин ушёл да дверь на ключ всё ж запер. "Вот же старый хлыщ! Теперича нос ещё долго болеть будет." -думал Гурий, всё ещё шмыгая кровавым носом, да отпивая квасу глоток. Гурий к зеркалу, что на стене висело, подошёл, посмотрелся да поморщился. Переносица-то вся синяя, да и под очами тени тёмные, будто седмицу не спал парень. "Ненавижу! Старая мерзкая борода! Сколько..? Ну сколько ты меня здесь ещё держать будешь? Аль до скончания дней? До Суда Страшного?" -закричал мальчонка да повалился на постель. Азанчин вошёл с новою одеждою да блюдом с яством мясным. Дверь запирать не стал. Толи знал, что там челядь* была, коя, если что, поймает да вернёт Гурия, толи доверял ему. -Давай-ка переоденься! На! А то в кровавой рубахе ходить нехорошо. Да поешь тут. -боярин кинул одежду на постель да сел на лавку. -Благодарю, конечно, боярин, да только ты сам мне в лицо ударил. -съязвил парень. -Было за что! К тому ж, я прощенье попросил. -Да неужели? Когдай-то? Когда от таковой жирной боярской хари дождёшься такого? А чегой-то ты меня накормить решил? Никак, захотел под суд меня отдать да самому не мараться? Аль капелька доброты в толстом теле проснулась? -молвил Гурий со злобою в голосе. -А ты не груби мне! Ты воровал, а не я! -А тебе ведома причина, по которой я сие делаю? Мне, думаешь, самому красть да бегать по нраву?! -у мальчишки выступили слёзы, да он их быстро смахнул рукою. -И с чегой-то? -нахмурился Степан Михайлович. -Отец мой, боярин Шалин Максим Алексеевич, под опалу царскую попал. Его казнили, мать в монастырь отправили. А вотчину* забрали да передали другим владельцам. Вот так я на улице бродягою да татем базарным и оказался. С восьми годков вот так и живу! -парень заревел навзрыд да закрыл лицо руками. -Я... -Степан Михайлович хлопал глазами. -Я ж не знал. Да только то не повод для воровства. Попросился бы к родне... -К какой? -Гурий закричал во весь голос и, сверкая чёрными очами, вцепился рукою в плечо боярина. -Кому нужны дети опального? Шалин кричал ещё много чего, подчас невнятного, и всё никак не мог успокоиться. Он плакал да бил себя по ногам. -Успокойся! -Степан схватил его за запястья, да только Гурий вырывался, стараясь ударить Азанчина. -Ненавижу тебя, царя, всех! -парень даже смог пнуть ногою Степана Михайловича. -Всё! Прекрати! -боярин прижал мальчика к себе, но Шалин даже укусил Азанчина за плечо. Боярин, не зная что и делать, схватил паренька за волосы да поцеловал прямо в уста молодые, тёплые да мягкие. И хоть поцелуй сей и был случайным, да весьма приятным всё ж. Аж в жар Азанчина бросило. Отстранился он поскорее да получил удар ладонью по лицу: "Ты чегой-то, старый содомит, охерел совсем? Так вот для чего нужен я тебе?! Так знай - не дамся! Скорее я тебя убью! И свою жранину забирай!" -Гурий ткнулся лицом в подушку да ещё пуще прежнего зарыдал. Степан Михайлович, покрасневший весь от поступка своего да от жара в теле невыносимого, выскочил, даже дверь не заперев. Всю ночь Азанчин просидел у себя в горнице, размышляя о поступке своём постыдном. Чего он натворил-то?! Теперича Гурий его за содомита почитает. Хотя, какое ему дело, что думает про него базарный тать. И всё ж, неприятно, когда содомитом-то назвали. Он-то ведь поцеловал паренька только лишь, чтоб успокоить! Но ведь мог же и по-иному: ударить али связать. Он же намного сильнее худенького мальчишки. Не давало теперича покоя Азанчину сие лобзание*. Решил Степан Михайлович, что немедля пойдёт к Шалину да скажет, что отдаёт его под суд за татьбу*, тем более, что свидетель имеется, а сам он наказывать не станет. К тому ж, объяснит, что тот поцелуй вовсе не связан с содомиею. Лобзают же друг друга в уста при встрече! Просто товарищеский поцелуй, не более того. И всё ж, обмагывает сам себе Азанчин. Ежели б не по нраву ему пришёлся Гурий, не впал бы опосля сего лобзания в грех рукоблудия*. Взял Степан Михайлович с поварни* сбитня, яблок персидских* да винограда крымского, да отправился Шалина проведать. И только сейчас вспомнил, что забыл закрыть дверь, когда убегал. Гурий лежал на кровати, глядя в одну точку. Не мог парнишка всё ещё оправится от поцелуя вечернего. Постоянно дотрагивался он до уст своих, вспоминая поцелуй жаркий. И так хотелось повторить! Никогда такового ранее не испытывал. Однажды с девкою, дочкою купеческою, правда, лобызался в подворотне, да не по нраву ему сие пришлось. Шалин уж за ночь извертелся весь, да так до утра и не заснул. Вошёл Степан Михайлович без стука, ожидая увидеть пустую горницу. Да только ошибся он. На месте был Гурий. Сидел на постели, рассматривая свои руки. И он, боярин Азанчин, загляделся на нежные, словно девичьи, руки парня с тонкими пальцами. Не зря ж воришка-то. "А так-то мог и гусляром стать, али хоть бы на домре* играть." -подумал Степан Михайлович. -Я тебе тут поесть принёс! -боярин поставил поднос с блюдом да кувшином на край постели. -Благодарю! -зло ответил мальчишка да отвернулся. -Покушай, пока не остыло! -молвил Азанчин, легонько дотрогиаясь до плеча Шалина. -Не притрагивайся ко мне, старый развратник! Али ты меня насильничать пришёл?! Так не дамся! Глотку перегрызу! -зашипел Гурий. -Дурень ты! Не собираюсь я тебя трогать! Ты ешь давай да собирайся! -грустно молвил Степан Михайлович, отворачиваясь от Шалина, чтобы не смотреть ему в глаза. -Куда? -в очах парня застыл ужас. -Я сам тебя не стану наказывать. Не пристало всё ж мне, боярину знатному, самосуд над татем устраивать. Сдам тебя, как и полагается, суду. Там тебе наказание назначат - по закону. -Азанчин отвернулся к окну да раскрыл ставни, вдыхая свежий воздух, пахнущий горькими травами да цветами, как и бывает каждое летнее утро в местности сей. Захотелось было Гурию крикнуть: "Нет! Только не отдавай меня под суд! Сам накажи!" Да справился парнишка с порывом таковым и, пытаясь сдержать слёзы изо всех сил, вздохнул да кивнул головою, ни слова не произнося. Боялся Шалин хоть чего-то сказать, ибо голос дрогнет, и тогда боярин поймёт его страх. Но он - гордый, и упрашивать Степана Михайловича не собирается! И всё ж, страх обуял его! Суд обязательно приговорит к порке на площади при всём честном московском народе. -Я не буду есть. Веди меня так, боярин! -гордо вскинул голову сын опального боярина Шалина, да пошёл вперёд. На полпути Шалин резко остановился. Из его очей чёрных потекли слёзы. Как не пытался мальчонка прикрыть лицо волосами, боярин Азанчин заметил сие. Он подошёл вплотную к остановившемуся Гурию да отодвинул чёрные вьющиеся пряди. Лицо парня было полностью мокрым от слёз. Степан Михайлович вытер их краем своего рукава да заставил юношу взглянуть на него. Гурий попытался было отвернуться, да Степан удерживал его за волосы, глядя в очи чёрные. "Пожалуйста, боярин! Не сдавай... ме...ня... под суд. Высеки меня пле...тью. Заставь работать. Или чего... там ещё?!" -всхлипывал Шалин, дрожа всем телом. Азанчин взял под руку его да повёл обратно. Не смог Степан Михайлович отвести его судье. Сердце защемило от мысли, что ещё совсем молоденького парнишку, годившегося ему в сыновья, будут кнутом али плетьми бить на площади всего лишь за калиту украденную. "Но ежели ты ещё раз своруешь - сдам безо всяких разговоров." -угрюмо предупредил Азанчин, ведя всё ещё хныкающего Гурия в терем. -Куда ты меня ведёшь? -спросил Шалин, испугано глядя на боярина. -Домой! -рявкнул Степан. -Ко мне! В терем. Поешь, отоспишься да гуляй на все четыре стороны. Снова сегодня Гурий спал в тёплой, мягкой постели, мечтая о поцелуях страстных. Представлял парень, что врывается к нему сейчас боярин Азанчин, целует, обнимает крепко, ласкает по-всякому. Грустно вдруг стало Шалину, ведь он тогда назвал Степана Михайловича содомитом. Теперь-то он не придёт более к нему. К тому же, уже днём Гурию надобно будет уходить с сего дома. Навсегда! Более парень никогда не свидится с Азанчиным. "Надобно было ответить на тот поцелуй." -думал Шалин, вертясь с одного бока на другой. По утру покушал он у боярина в последний раз да направился восвояси. Думал он, что задержит его Степан Михайлович, попросит остаться. Но не случилось того. Проводил Азанчин парня до ворот, попрощался. И всё! Пока брёл к себе Гурий - заплакал. Горькие слёзы так и лились из очей чёрных. Значит, и впрямь Степан поцеловал его только лишь, чтоб успокоить. И не более того. Не нужен, значит, Шалин ему.